Вместе в одиночной камере

Архив памяти

(Цзян Си)

***

Чуть больше семи лет назад

За окнами сверхскоростного поезда выжженная кислотными дождями земля. Какая иронично-очевидная, но тем не менее прекрасная метафора. За окнами сверхскоростного поезда выжженная кислотными дождями земля. В этом районе они частые гости. Хорошо, что путь он держит дальше… Туда, где ситуация с окружающей средой, конечно, оставляет желать лучшего, но обстоит не столь плачевно. В сравнении, естественно… За окнами сверхскоростного поезда выжженная кислотными дождями земля… А во внутреннем нагрудном кармане потертого черного бомбера крохотная карта памяти. Карта памяти, с которой аккурат перед тем, как сесть в транспорт, он скопировал себе в головной модуль заранее подготовленные (необходимые для реализации его плана) данные: документы, удостоверения личности, банковские счета, билеты, данные о бронировании отеля, в котором он, скорее всего, даже и не появится… Во внутреннем нагрудном кармане потертого черного бомбера крохотная карта памяти. Карта памяти сейчас уже бесполезная, но оставшаяся как напоминание. Как крохотный сувенир, как талисман. Как символ успеха. Ну а что… Первый класс сверхскоростного комфортабельного поезда, удобное кресло, приторно-сладкий вкус ягодного парфе во рту… Неплохое начало. Неплохое начало новой жизни. Неплохое начало новой жизни человека по имени Цзян Си. Внезапно… Ему говорят: — Гребанные, держащие за яйца правительство, корпораты… Вернее даже не ему конкретно говорят, а, скорее, обращаются ко Вселенной, сейчас представленной в его лице. Ему говорят, и Цзян Си переводит взгляд на своего попутчика, сидящего возле широкого прохода. На «господина Шэна», с которым он уже успел зацепиться языками ранее. На довольно пожилого альфу с моноклем на лице. С моноклем — девайсом, являющимся внешним съемным аналогом нейроинтерфейса, обычно вживляемого в голову для удобства и становящегося неотделимой частью любого современного человека. Однако не все, особенно если речь идет о сильно возрастных людях, соглашаются на подобные модификации. Кто-то предпочитает не рисковать. И не зря, как показывает практика. Практика и данные ВОЗ о распространении различных кибервирусов. Кто-то предпочитает не рисковать, отдавая предпочтение не столь удобным, но, по их мнению, безопасным устройствам. Как говорится: «Признаю прогресс, но только наполовину. Ничего в мозг себе совать не позволю!» Цзян Си подобное всегда умиляло. В их мире в принципе дожить до почтенных лет уже подвиг, а уж не потерять себя, остаться верным своим принципам, дорогого стоит. Это невероятно занимательно и удивительно одновременно, ведь среди них есть люди, заставшие тот, «другой», мир. Заставшие тот, «другой», мир, который они наверняка хоть и достаточно смутно, еще помнят. Помнят и скучают. «Гребанные, держащие за яйца правительство, корпораты…» Цзян Си в каком-то смысле и сам понимает неудовольствие тех, кто из-за постоянных вооруженных конфликтов с применением самых изощренных видов оружия и неумолимо развивающегося технологического прогресса потерял привычный, родной сердцу «дом». Вынужден был оставить в прошлом то, что было дорого. И да, он сам уже буквально родился с технологическими устройствами, вживленными по всему организму. Однако… Однако в своем детстве он еще застал чистое, не затянутое вечным смогом или низкими свинцовыми облаками небо. Он помнит, как его возили в заповедники, где еще спокойно могли жить настоящие, не выращенные из пробирок за закрытыми лабораторными дверями на забаву современным деткам, животные. Он еще все это помнит… Конечно уже и в те времена подобных островков «жизни» по всей планете оставалось немного, уже тогда медленно, но верно природные катаклизмы вносили свои коррективы, но… Но больше двадцати пяти лет назад Цзян Си это не ценил. Тогда это казалось чем-то обыденным. Естественным. Чем-то, что будет всегда. А сейчас… Сейчас уже выросло не одно поколение людей, которые даже и этого не застали. Которые не знают, что такое выйти на улицу, не захватив с собой респиратор. Что это такое, когда можешь безбоязненно, не проверив заблаговременно показатели качества воздуха, вздохнуть полной грудью. Которые и не помышляют о том, что осадки могут не нести никакого вреда. Которые никогда не видели звезд. И не слышали реальный, не смоделированный искусственно шум чистого лазурного моря, в котором можно было искупаться. Последнего пункта Цзян Си, вот, кстати, тоже уже был лишен. Когда он родился, все водные массивы планеты были настолько загрязнены, что ни о какой лазури, да даже серо-голубом цвете водной глади и говорить не приходилось. Его даже «ножки помочить» не отпускали никуда дальше хлорированного бассейна в павильоне какого-нибудь люксозного отеля. Так что, да, Цзян Си в каком-то смысле и сам понимает неудовольствие тех, кто из-за постоянных вооруженных конфликтов с применением самых изощренных видов оружия и неумолимо развивающегося технологического прогресса потерял привычный, родной сердцу «дом». Конечно, они будут винить во всех своих бедах тех, кто медленно, но верно уничтожал планету, набивая свои бездонные карманы. Это закономерно. Это ожидаемо. Это последствие. Цзян Си и сам в каком-то смысле их понимает. И не винит. Понимает, поэтому, когда слышит от своего интересного попутчика: «Вот скажи мне, Цзян Си, ты, может, больше меня понимаешь, что происходит в этом чертовом мире. Скажи мне, почему, когда что-то случается и есть жертвы, лица обнуленных ублюдков голубых кровей показывают крупным планом, а обычные люди (к сожалению, оказавшиеся не в то время не в том месте) заслуживают лишь упоминания в неприметной бегущей строке?» — нисколько не удивляется. Нисколько не удивляется, и ему даже не требуется поднимать взгляд на голографический экран, горящий над столиком, так удачно разделяющим их сидения от двух пустых кресел напротив. Цзян Си не нужно даже поднимать взгляд на голографический экран, чтобы понять, о чем ему говорят. Чтобы понять, что именно вызвало вдруг в душе пожилого альфы шквал негатива. — Видимо, — отвечает, собирая пластиковой ложкой с бортиков остатки ягодного парфе, — дать нам шанс порадоваться, что в мире на одного мерзкого наследничка из корпоративной Поднебесной стало меньше. Господин Шэн задумчиво поджимает сухие тонкие губы. Задумчиво поджимает, явно анализируя сказанное. Задумчиво поджимает, перед тем как наконец согласно кивнуть: — Под таким углом я данный вопрос не рассматривал. Но мысль хорошая. Здравая. Показывать, чтобы мы могли плюнуть в эту холеную смазливую рожу. Ну ты посмотри… Еще и волосы длинные носил… Кто ты, хочется спросить, чудовище, альфа или омега? Не разберешь ведь сходу. О времена… Альфы, как омеги, омеги, как альфы. Знаешь, Цзян Си. Ты абсолютно прав, это неплохо, что нам сообщают, что их стало меньше. Можно им успеть пожелать всего хорошего. Гори в цифровом аду до скончания времен, как там тебя?.. Щурится, пытаясь разглядеть имя скоропостижно погибшего. Щурится, всматривается. Наконец как-то радостно и воодушевленно возвещает: — Гори в аду, Ван Ечэнь! Возвещает, и Цзян Си , не в силах удержаться от улыбки, тягуче вторит ему: — Да-да, гори в аду, пидорковатый уебок. Вторит, а затем отправляет в рот полную ложку сладкого ягодного десерта.

***

Архив памяти

(Сун Цютун)

***

Шесть лет назад

Дата: 22–23 декабря

Сун Цютун открывает глаза… Открывает глаза, и это, кажется, единственное, что он сейчас способен сделать. Ведь его тело… Его собственное тело… Не слушается. Не подчиняется. Его тело — и свое и не свое вовсе. С ним невозможно совладать. Его тело… Или он сам… Не чувствует ни жажды ни голода. Как будто стресс и львиная доля адреналина, выбросившегося в кровь, отключили все базовые потребности. Все базовые потребности, которые позволяли чувствовать себя живым. Он лежит на спине. Лежит и смотрит в раскинувшийся над головой потолок. Потолок, который не то близко, не то так далеко… И руки не поднять, чтобы проверить, удостовериться… Он лежит на спине. Лежит и смотрит в раскинувшийся над головой потолок. Потолок с большим витражным окном. Окном, за которым он может увидеть, как медленно кружатся снежинки. Танцуют, направляемые порывами ветра. Ветер… Снег… Сейчас зима? Или ему все это чудится? Где правда, а где вымысел? А есть ли разница? Он слышит голоса… Голоса приглушенно. Голоса рябью. Голоса, как из-под толщи воды. Голоса, как из соседней комнаты. Голоса… Да и все испытываемые им ощущения… Будто бы его хоронят. Живьем. Закрыли в темном душном гробу, где не пошевелиться, где даже не вздохнуть полной грудью… Закрыли в темном душном гробу, но еще не отправили в печь. Выжидают. И посмеиваются. Посмеиваются между собой. Посмеиваются, а в промежутках их слов то и дело доносится мерзкий чавкающий скрип тяжелых жестких сапог о плиты пола. Ходят. Туда-сюда. Они ходят, они могут. У них есть эта возможность. Он размыкает губы. Хочется кричать. Хочется выть во всю глотку. Но из груди вырывается лишь жалкий задушенный хрип. Хрип, который никто и не слышит. Хрип, так, словно он уже сорвал голос. Может быть, это действительно так, он не знает. Память не дает четких ответов. Глючит… Глючит, как и все в организме. Память не дает понять, как долго он здесь, что с ним уже делали, боролся ли он. Остается только догадываться. Медленно выстраивать логические связи. Остается только догадываться. Остается… Остается только лежать на спине… Лежать на спине и смотреть в потолок, раскинувшийся над головой. Потолок с большим витражным окном. Окном, за которым медленно кружатся снежинки.

≫ Следующая запись ≫

Дата: 24 декабря

Мокро. Холодно. Темно. Темно, даже если приоткрыть тяжелые веки. Он чувствует… Запах жженой резины. Сырости. Гнилостный аромат влажного асфальта. Влажного асфальта, на котором он лежит. Лежит, не в силах пошевелиться. Лежит, и, чтобы хоть сколько то изменить положение тела в пространстве, требуется неимоверно много труда и времени. После нескольких не увенчавшихся успехом попыток ему все же удается повернуться на бок. Повернуться, влипнув ладонью в мокрую жижу неизвестного происхождения. Ему удается повернуться (завалиться) набок, чтобы посмотреть… Посмотреть, и в темноте, нарушаемой лишь мутными полосочками неонового света, пробивающимися то тут то там сквозь щели в стенах, различить очертания крупных колес. Колес машин… Парковка. Гараж. Точно не то место… Не то место, где он провел… Сколько он провел… День, два, неделю… Он толком-то не может сказать, что реально, что нет. А такой ресурс как время для него и вовсе теперь эфемерен. Он не слышит ни голосов, ни шагов. Он один. Теперь он точно один. Все вокруг будто замерло, остановилась. Умерло. Он один… Как и всегда… Он один… Ему некому помочь… Некого позвать. Не к кому обратиться. Он один… Он совсем один… Осознание этого пугает куда больше, чем все остальное. Пугает больше холода. Больше мерзких бьющих в ноздри запахов. Больше собственной беспомощности. Больше боли. Которую он чувствует, но и одновременно не ощущает полностью… Знает, что ему больно, однако не удается сказать, где именно… Насколько сильно… Словно ощущения притупляются. Притупляются чем-то искусственно. Он один… Осознание этого пугает куда больше, чем все остальное. Осознание того, что на Земле не осталось ни одного человека, который бы заботился о нем. Которому было бы не плевать. Который бы… Который был бы готов протянуть ему руку помощи. Который спохватился бы в его отсутствие. Который бы, возможно, объявил его в розыск или же сам попробовал что-то сделать. На этой Земле не осталось ни одного человека, который бы заботился о нем. Которому он был бы хоть сколько-то важен. Или… Он вспоминает…

Голос из прошлого: «Если вдруг решишь завязать со всем этим и потребуется работа…»

Вспоминает… Его голос. Его фантомный запах. Этого альфы из рипер-салона. Альфы, о котором он тогда в шутку подумал, что данный представитель сильного статуса определенно в его вкусе. Альфы… Красивого. С аристократически-утонченными чертами лица. Альфы… В хоть и странной, но тем не менее идущей ему шапочке докер. Шапочке докер, по всей видимости, почти полностью скрывающей подстриженные почти под ноль ультракороткие волосы на его голове. А может и не только волосы… Альфы… Которого зовут… Цзян Си… Да! Цзян Си… Удается собрать по кусочкам, обрывкам памяти еще несколько его слов. Последних слов перед тем, как Сун Цютун ушел…

Голос из прошлого: «Да, в золоте не искупаю, но безопасность и удобный рабочий график гарантирую».

Сун Цютун не помнит, что сказал в ответ. Не помнит… Помнит только то, что скопировал данные с протянутой голографической визитки. Скопировал и точно сохранил. Сто процентов. Иначе и быть не может. Ему бы позвонить. Ему бы только набрать номер. Позвонить тому, кто был к нему добр. Добр просто так. Без причины. Позвонить альфе, который занимал все его мысли до того… До того как произошло то, что произошло… Ему бы позвонить… Да, он понимает: быть может, это глупо. Наивно. Самонадеянно. Но тем не менее это шанс. Крохотный. Возможно, последний. Ему бы позвонить… Однако… Однако он видит мигающий значок отсутствия связи в уголке нейроинтерфейса и вспоминает о том, что, кажется, уже пытался позвонить в полицию. Пытался, но ничего не вышло. Вызов не прошел ни один раз, ни другой. Здесь глушат любые подключения со сторонних устройств. Только у «своих» есть доступ. Сун Цютун знает, что это значит. Знает, потому что когда-то тоже был одним из «достойных». Но сейчас это уже не имеет значения. Прошедшее время не имеет значения. Кем он был раньше, не имеет значения. Есть только этот самый момент действительности… Момент, когда звонки не проходят. Звонки — единственная надежда на спасение. Единственная надежда на то, что его обнаружат… Единственная надежда на то, что он не останется здесь навсегда. Но… Все тщетно. Все бесполезно. Единственное, что ему остается. Думать о том, как было бы хорошо, если бы он успел… Если бы он не откладывал на потом… Если бы у него был шанс все изменить… Но последнее, что ему остается, — это прокручивать в голове: «Если вдруг решишь завязать со всем этим и потребуется работа… Да, в золоте не искупаю, но безопасность и удобный рабочий график гарантирую». Голос Цзян Си. Его запах. Его взгляд… Его явно осторожные, но профессионально отточенные прикосновения. Его голос… Его запах… Его имя…. Но последнее, что ему остается — это прокручивать в голове: «Если вдруг решишь завязать со всем этим, и потребуется работа… Да, в золоте не искупаю, но безопасность и удобный рабочий график гарантирую». Прокручивать в голове на нескончаемом репите и изредка ловить собственные лихорадочно мельтешащие по черепной коробке мысли:

Почему я не встретил тебя раньше?..

Я хотел позвонить вечером…

Я хотел увидеть тебя снова.

Я думал о тебе.

Почему-то я уверен, что ты хороший человек.

Почему-то мне так захотелось доверять тебе.

Как будто…

Как будто я знал тебя всегда…

Как будто ты — моя единственная надежда поменять жизнь к лучшему.

Как будто ты тот, кого я ждал долгое время.

Как будто ты тот, кто был мне нужен…

Почему я не успел?..

Почему я не встретил тебя раньше?..

Почему?..

Почему?..

***

Настоящее

***

Дата: 8 августа

Время: 03.01 am

Сун Цютун открывает глаза. Но это… Это никуда не исчезает. Это ощущение снедающего изнутри панического страха. Страха, что на самом деле он все еще там. Все еще там — внутри своего личного зацикленного кошмара. Кошмара, который теперь навсегда в нем. Который всегда с ним. Незримо. Следует неустанно. Шаг в шаг, след в след… Как затхлая плесень покрывает стенки отдаленных, даже самых потаенных уголков сознания. Покрывает и ждет. Ждет подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Ждет и… И никогда не знаешь наверняка, когда он снова даст о себе знать. Когда явит себя. Когда явит себя, прямо как сейчас. Прямо как сейчас — чередой пугающих до жути и дрожи знакомых образов в сновидении. Образов настолько реальных, что словно бы к ним можно прикоснуться. Что, кажется, можно почувствовать их запах. Образов настолько реальных, что Сун Цютун (его разум, его тело) обманчиво принимает их за действительность. Образов настолько реальных, что даже когда он просыпается, страх никуда не исчезает. Он продолжает сковывать внутренности. Он продолжает душить. К этому нельзя привыкнуть. Но Сун Цютун примерно понимает, что нужно делать. Вернее даже не понимает… Это что-то неосознанное. Это уже инерция. Привычка. Он ищет твердую опору. Он как можно дольше оставляет глаза открытыми. Широко распахнутыми, чтобы видеть… Видеть, что он не там. Заставить мозг поверить, что все в порядке. Он крепко обхватывает себя руками. Крепко обхватывает себя руками, демонстрируя самому себе, что он владеет своим телом. Что он может двигаться. Что никто не лишит его этого. Что никто не отберет у него его волю. Больше нет… Он крепко обхватывает себя руками. И дышит. Дышит… Пытается, даже если это поначалу не представляется возможным. Даже если получается через раз. Дышит… Мысленно уговаривая себя: Тебе кажется. Это всего лишь дурной сон. Тебе кажется. Ты выбрался. Ты выжил. Тебе кажется… Сун Цютун знает… Это последствие. Наказание. Наказание за собственную глупость и беспечность в прошлом. За слепую веру в то, что с ним ничего не будет. Что ему повезет. Что он успеет реализовать задуманное и не попасть в «капкан». Что он все просчитал. Что он умнее… Но жизнь оказалась гораздо сложнее. Хитрее. Так что расплата не заставила себя долго ждать. Мышеловка захлопнулась. Мышеловка захлопнулась однажды, а последствия он разгребает до сих пор.

Голос из прошлого: — Опять? Слушай, я тебя очень люблю. И ты знаешь, я на все готов ради тебя, но… Это немного перебор. Я все понимаю, правда, но эти твои приступы, «атаки» происходят в последнее время слишком часто. Я же не могу все ночи вот так с тобой сидеть. Мне завтра на работу все-таки. Я хочу выспаться. Пожалуйста, давай мне эту возможность, а?

Собственный далекий голос…

Голос, будто бы звуковой резонанс, пускающий рябь по водной глади: — Извини. Спи. Извини, что потревожил. Я попью воды и все пройдет. Спи. Я больше не буду тебе мешать.

И он, действительно, не мешал.

Никогда не мешал.

Как бы ни было плохо и страшно…

Как бы ни заходилось сердце и ни тряслись руки…

Как бы ни сдавливало удушьем грудь…

Он больше ни разу не будил Наньгун Сы по своим «пустякам».

Ведь это только его проблемы.

Только его…

Ведь это только его проблемы.

Он сам должен с этим справляться…

Он не должен никого напрягать…

Он сам должен с этим справляться… Он не должен никого напрягать… Два правила, которые он уяснил уже очень давно. Два правила, которые теперь формируют его жизнь. Два правила, которые до размалывающей органы внутренней боли и кровавого кашля безысходности было тяжело принять. Было тяжело с этим смириться. Было практически невозможно. Но со временем… Со временем как-то удалось. Чудом. Со временем удалось, заставив себя запомнить раз и навсегда: Ты сам пошел на риск. Ты и только ты поставил себя под удар. Ты выбрал этот тернистый путь. Ты и только ты… А теперь… Теперь уже делать нечего. Прошлое не изменить. Не перезаписать сохранение… Не избавиться от него. Оно с тобой до конца. До полного обнуления. Оно с тобой до конца, так что борись. Борись и знай: никто не обязан тебе помогать. Никто не обязан тебя поддерживать. Ты тогда был один — и сейчас. Ты сам должен с этим справляться… Ты не должен никого напрягать…

***

Голос из прошлого: — Я хотел верного, любящего партнера. С которым я бы чувствовал себя спокойно и счастливо. Ты для этого не подходишь! Ни один нормальный сильностатусный представитель не рискнет брать подобную сомнительную личность себе в мужья. Да даже домой приводить стыдно, а уж юридически узаконивать отношения банально опасно. Ни один не захочет от такого омеги детей. Не желаю никаких «но»… Не желаю ебаться с твоим прошлым. Не желаю принимать все как должное. Это противно, омерзительно. Почему я вообще должен постоянно думать о том, что где-то есть брейнданс, на котором того, кого я планирую повести под венец, а уж тем более того, от кого я хочу детей, обнаженного, под наркотой?.. Даже произносить не собираюсь, рот пачкать! Хватит! Хватит всего этого!

***

Архив памяти

(Цзян Си)

***

Шесть лет назад

Дата: 22 декабря

Прием окончен. Клиент (тот странный длинноногий эльф-эскортник из Стрекоз по имени «Сун Цютун») пару минут назад покинул рипер-бокс. И наконец у Цзян Си есть время немного отдохнуть перед следующим гостем. Но сначала, перед тем как расслабиться, ему необходимо убрать рабочее место. Привести все в такой безупречный порядок, чтобы и ему самому, и тому, кто, возможно, придет сюда после него, было приятно здесь принимать клиентов. Взаимоуважение и чистоплотность — залог успеха в их непростом деле. А кто, если не Цзян Си сам, как владелец, будет подавать своим сотрудникам хороший пример. После тщательной дезинфекции процедурного кресла, помещает использованные в процессе приема инструменты в стерилизатор. Помещает, запускает девайс парой нажатий на сенсорные кнопки приборной панели… Запускает девайс и в этот момент краем глаза замечает движение в оставшемся открытым после ухода клиента дверном проеме… Замечает движение и спрашивает, не поворачивая головы: — Забыл что-то? — Нет-нет. — Сун Цютун подходит ближе. Подходит ближе, пару мгновений тушуется, видимо, внутренне подготавливаясь к совершению задуманного, затем уверенно произносит: — Просто хотел извиниться за несдержанность и в принципе за свое не слишком приятное поведение… Я сам не свой. Прошу прощения. — И, чуть виновато склонив голову, протягивает Цзян Си двумя руками шоколадку в матовой обертке фисташкового цвета. Цзян Си, надо признаться, знатно прихеревшему и даже развернувшему к нему корпус, хотя минуту назад и взглянуть-то на омегу лишний раз не собирался. — Это тебе. Мелочь. Но она, правда, вкусная, и главное, сделана исключительно из натуральных компонентов. И свежая, не подумай, я не нашел ее залежавшейся на дне сумки и не решил тебе впарить. Теперь же Цзян Си смотрит на него… Смотрит внимательно. Изучающе. Смотрит, чуть сощурив глаза, чтобы точно ничего не пропустить… Пока смотрит… Думает… Вроде бы перед ним и взрослый человек, а по факту… Ребенок, какой же еще ребенок. И взгляд такой чистый. Открытый… С искорками детской наивности. Ребенок… Еще совсем ребенок… А ведь его, этого самого ребенка, исходя из не самого целомудренного рода деятельности, еще и кто-то регулярно лапает… Лапает, и Цзян Си, не понаслышке зная некоторых сильностатусных представителей, пользующихся подобным элитным эскортом, с уверенностью может заявить, вряд ли подобное делают ровесники. Совершенно точно не ровесники. Даже близко не они… Может, поведенческие чипы и творят чудеса, но Цзян Си все еще считает подобную тягу возрастных альф к этим юным дрожащим от любого порыва ветра слабостатусным цветочкам своего рода узаконенным извращением. И, ладно, «Цютун» еще хоть по документам совершеннолетний, а сколько тех, кто еле-еле дополз до возраста согласия, но уже вовсю числятся в базах данных всевозможных эскорт-агентств… Эскорт-агентств, которые с пеной у рта доказывают, что их деятельность носит лишь чисто деловой характер. Что они специализируются исключительно на предоставлении «прекрасного» сопровождения своим многоуважаемым клиентам. Но как бы они ни старались создавать себе имидж, все всё прекрасно понимают и знают. Все всё прекрасно понимают… Особенно те, кто хоть раз волей случая попадал на закрытые ночные мероприятия после официальной части корпоративных званных ужинов. А уж об индивидуальных выездных сессиях, проходящих у клиентов по домам, за закрытыми дверями и говорить нечего… Не «сопровождают» же их там цивилизованно за ручку в столовую, потом со светскими беседами о высоком — до туалета, затем чинно-благородно помогают прошествовать в спальню, но исключительно лишь для того, чтобы по дороге ознакомиться с произведениями искусства, выставленными в длинных коридорах. Коридорах, подобных узким музейным залам. Нет-нет. Все иначе. Определенно точно иначе. Все куда прозаичнее. И совсем не эстетично или красиво. Не сказочно. Отнюдь нет. Цзян Си принимает из чужих тонких пальцев плитку шоколада: — Это мило, — дежурно сухо бросает, дернув уголком губ. — Спасибо. Принимает плитку шоколада, невзначай ловя фокус на длинных миндалевидных ноготках Сун Цютуна с аккуратным свежим маникюром. Ноготках цвета воронова крыла с нарисованными на больших пальцах изящными белыми бантиками. Секунда. Всего секунда, но сознание уже фиксирует новую деталь образа этого занятного кибернетического эльфа. Эльфа, к которому, как Цзян Си сам себя хочет уверить, он уже потерял всякий интерес. Что, естественно, наглая ложь. Особенно после того как это глазастое недоразумение со словами извинения всучило ему шоколадку. Поступило максимально неожиданно, непосредственно, как-то чрезмерно непрогнозируемо. А то, что невозможно просчитать заранее, у Цзян Си вызывает как минимум недоумение, потому что чаще всего он оказывается прав, как максимум — порождает новое зерно сомнения, не дающее всходы, но царапающее изнутри мозговые извилины, то и дело напоминая о себе мыслями: «А точно ли я всё знаю о человеческой природе, или же только самонадеянно верю, что все так хорошо понимаю». В общем этот длинноногий омега сделал всё, чтобы Цзян Си не забыл о нем сразу после того, как он покинет двери салона. Специально ли, случайно ли так получилось… Но Сун Цютун добился своего. Неизгладимое впечатление оставлено. Цзян Си даже запомнил его имя, хоть и не должен был. Цзян Си даже запомнил его имя, что несвойственно для человека, предпочитающего не засорять свои базы данных лишней ненужной информацией и награждать всех людей вокруг себя опознавательными прозвищами. Вдруг… Вдруг Сун Цютун, будто бы просканировав все умозаключения альфы, осторожно нарушает затянувшееся молчание: — Чаевые я тоже уже оставил. Спасибо большое, что принял меня. Цзян Си… Правда, спасибо. Ты мой спаситель. Говорит… И улыбается. Именно что улыбается. Не скалится, не склабится. Не натужно растягивает губы. Улыбается. Немного смущенно, но искренне. Улыбается… И Цзян Си в ответ, продолжая сжимать в пальцах плитку шоколада и внутреннее проклинать себя за слабость к смазливым мордашкам, кивает: — Не стоит. Это всего лишь моя работа.

***

Архив памяти

(Цзян Си)

***

Шесть лет назад

Дата: 24 декабря

Цзян Си и сам не знает, на кой черт сделал салон круглосуточным. Вернее нет, не так. Поначалу это было одно из самых здравых решений для привлечения новой клиентуры. Но вот в дальнейшем, почти год спустя, Цзян Си, как владелец сего прекрасного заведения, уже очень серьезно задумывается о том, что пора бы сменить режим работы. Задумывается не то чтобы регулярно… Раз в месяц. Раз в месяц наступает тот злополучный день, когда он, подавая остальным сотрудникам «хороший» пример, остается на дежурство. Раз в месяц. Раз в месяц стабильно эти мысли посещают его голову. Посещают… Прямо как сегодня… Прямо как сегодня, в вечер, когда наступает его очередь провести ночь в стенах салона в гордом одиночестве. Провести ночь с призрачной перспективой того, что кто-то со срочной, не терпящей отлагательств проблемой и желательно миллионами в зубах, решит его посетить. Решит развеять его скуку. Сегодня эти мысли снова посещают его голову… Посещают, когда он, вальяжно развалившись на диване, сидит в холле с упаковкой горячей лапши быстрого приготовления в руках. Горячей лапши быстрого приготовления, аромат едких специй которой бьет ему прямо в нос. Горячей лапши, которую он бесцельно неторопливо (а куда ему спешить, собственно, ночь ведь только началась) помешивает палочками. Помешивает не то для того, чтобы хоть чем-то себя развлечь, не чтобы тщательно распределить все высыпанные из крохотных глянцевых пакетиков добавки. Помешивает, делая на нейроинтерфейсе заметку на будущее: «Со следующего месяца ввести двенадцатичасовой рабочий день». Ну а что? Разве данное решение повлечет за собой какие-то негативные последствия? Клиентов и без того достаточно, салон себя зарекомендовал, поэтому все эти бесцельные ночные посиделки, учитывая так заботливо введенный властями пару недель назад комендантский час (который неизвестно еще, на сколько затянется; по опыту жизни в других крупных городах Цзян Си знает, что подобный занимательный — в итоге, правда, ни к чему не приводящий — аттракцион может длиться очень долго, вплоть до года), больше не за чем. Сплошные плюсы. А уж как сотрудники будут довольны, страшно представить. Заметка на будущее сделана. Еда готова. В принципе не так уж и плохо, жить можно. И только Цзян Си, собирающийся с головой погрузиться в просмотр какого-то наитупейшего шоу, подносит к губам подцепленную палочками порцию обильно покрытой специями лапши быстрого приготовления… Раздается звонок. Звонок, возвещающий о неожиданном прибытии внезапного, словно звук взрыва в знойный солнечный день, ночного гостя. Это кажется чей-то злой шуткой. Настолько ироничной и настолько несмешной, что Цзян Си даже не реагирует. Не реагирует, лишь переводя взгляд на все еще закрытую дверную панель. Не реагирует, ждет. Ждет сам не знает чего — то ли проверить, не случилась ли у него звуковая галлюцинация, то ли потому что вставать с дивана особо-то и не хочет. Но звонок повторяется… Звонок повторяется, и Цзян Си наконец отставляет в сторону бич-пакет с воткнутыми во все еще горячую лапшу палочками. Отставляет и поднимается на ноги. Максимально медленно, насколько это только возможно, подходит к двери. Подходит, вводит код (меры предосторожности в темное время суток) и, когда разблокированная панель неторопливо отъезжает в сторону, чувствует, как щиколотки обдает холодным, будто впивающимся в кожу сотнями мелких иголок, зимним воздухом. За порогом оказываются двое. Плечом к плечу. Полицейские, надо же… Молодой представитель сильного статуса с фуражкой набекрень и возвышающийся над ним примерно на голову андроид. Андроид безмолвный, недвижимый. Ждущий дальнейших указаний. Оба в темной безвкусной, по мнению Цзян Си, какой-то уж слишком мешковатой форме. За порогом оказываются двое… Стражи порядка… Вот те на… Этого еще не хватало… Какая, блядь, прелесть. Хотел развлечений, Цзян Си? Дин-дон, доставка прямо к двери. Получи, распишись. Пользуйся, не благодари. И только он решает поздороваться, нарушить неловко повисшее молчание, приветствуя гостей, как его опережают: — Доброго вечера. Опережают довольно неучтиво, чисто по-человечески, не заботясь о том, чтобы хотя бы попытаться изобразить уважительный тон. Опережают заебанно-вынуждено, еще и как-то странно часто для столь короткой фразы цокая языком. Опережают и салютуют от козырька так медленно, что Цзян Си на секунду кажется, что он ненароком по ошибке включил на нейроинтерфейсе режим слоумо. Ему салютуют и лениво, как бы нехотя, демонстрируют между пальцами правой руки голографическую ксиву: — Лейтенант полиции Лян. Как много, оказывается, времени некоторым требуется для того, чтобы просто представиться. Удивительно. Губы Цзян Си сами собой растягиваются в легкой нечитающийся усмешке: — Лейтенант, — приветственно кивает он, сглотнув подступившую к горлу саркастичную желчь. Кивает, ведь максимально невежливо было бы с его стороны просто молчать, уповая на то, что господа полицейские устанут ждать его ответа, развернутся и уйдут. — Моя фамилия Цзян. Директор и по совместительству владелец салона «Afterlife». Чем могу быть вам полезен в столь поздний час? Лейтенант Лян, явно довольный услышанным, комментирует: — Директор и владелец — великолепное сочетание. Заметив между серебряных зубных имплантов стража порядка жевательную резинку, Цзян Си находит объяснение ранее заданному в мыслях вопросу: «Так вот почему он так странно разговаривает, будто чавкает слегка в промежутках между словами. Вот в чем дело, оказывается, а то мало ли…» — Если что, не пугайтесь, мы не по вашу душу. Уже пробили вас и ваше заведение по всем каналам, полный порядок, даже скучно как-то. Захочешь, а не подкопаешься. И смеется. Заливисто так, не по-альфски визгливо. Смеется, явно довольный собой. «Захочешь, а не подкопаешься»… Обхохочешься, право слово… Цзян Си еле сдерживается, чтобы раздраженно не дернуть бровью под впечатлением от такого «остроумного» юмора: — Тогда вы, быть может, желаете стать нашим клиентом? — предполагает, включив и выкрутив на полную настройки режима елейного подхалимажа. Беспроигрышная тактика с теми, кто очень любит тешить чувство собственной важности. Но на уже знатно затрахавшегося за смену лейтенанта Ляна сейчас бы, скорее, повлиял здоровый продолжительный сон. Все остальное сейчас его, видимо, не сильно колышет. — Может быть, в следующей жизни, когда зарплаты поднимут. Ценник у вас, прямо скажем, космический. Не суть важно, — отмахивается он. Отмахивается не то от собственных мыслей о довольно скромных доходах, не то от темы разговора. Отмахивается и все же (не прошло и года) пытается ввести Цзян Си в курс дела: — Мы чего приехали-то. — Именно что пытается, но довольно неумело, краткость явно не сестра его таланта. — Нас на вызов отправили с пометкой «обнаружено заглючившее тело на подземном паркинге, возможно киберпсихоз». Мы приехали и, естественно, ни о каких кибервирусах там речь и не шла, всего лишь потрепанный пацанчик после встречи с какими-то местными садюгами. То еще зрелище, надо сказать. Мы его в больницу попытались доставить в близлежащую, но нам отказали. Мест нет. Был бы обнуленный, быстренько бы зарегистрировали и в морг бы положили. А так… Мокрухи в районе предостаточно и без него. Да и взрыв где-то недалеко, передавали, был… Сказали: «Не самый сложный случай, придержите его у себя до утра, может тогда что и освободится». Мы связались с еще парой круглосуточных клиник, получили от ворот поворот. Вот мы и подходим к самому главному. У вас наверняка за время моего рассказа возник резонный вопрос: а что это мы, собственно, делаем здесь? Возник же? Цзян Си думает: «Главный вопрос — к чему была вся эта удивительная речь в начале и почему нельзя было сразу перейти к сути, изложив ее в паре предложений. А остальное… Остальное меня мало интересует». Думает, но вслух говорит диаметрально противоположное: — Разумеется возник, как же иначе. — Ну так вот, — стянув перчатку и как-то нервно-лихорадочно почесав ногтем указательного пальца висок, сообщает полицейский. — Пацанчик этот, кажется, ваш клиент. Это что еще за новости?.. Цзян Си, проскролив на нейроинтерфейсе электронную картотеку всех тех, кто вчера и сегодня обслуживался у них в салоне, и не найдя никого, кто бы хоть сколько-то подходил под определение «пацанчик», скептически-изумленно уточняет: — Наш? Вы уверены? Но через секунду уже жалеет об этом, когда слышит: — Поясню. И осознает, что лейтенант Лян снова запускает режим неконтролируемого словоизвержения. — Так как возить с собой до самого утра мы его не в состоянии. Нам было необходимо связаться с кем-то из родственников, но их будто бы по базам данных и нет вовсе. Мальчики вскрыли его нейроинтерфейс, но, к сожалению, огромное количество личной информации либо тщательно скрыто, либо утеряно, зато карта его перемещений оказалась невероятно полезной. И так удачно совпало, что один из последних пунктов назначения, судя по данным приложения такси, — это ваш салон. Вот, приехали попытать удачу, грех было не воспользоваться, раз уж ваш салон круглосуточный и волей судеб находился в этом же районе. Может, если, правда, окажется ваш, удержите с него плату за ночевку и оставите у себя перекантоваться до утра? Нам бы хоть куда его официально пристроить. Сами понимаете, просто так его бросать мы не имеем права. Столько лишних бумажек потом заполнять, галимая бюрократия… — Мне все ясно. — Цзян Си берет на себя смелость перебить говорливого стража порядка, не горя желанием и дальше тратить свое время на ненужный пиздеж. — Ну, заносите. Не уверен, что наш постоянник, конечно, мало ли где эти такси останавливаются. Но посмотрим, что можно сделать. Хоть кто-то же должен… — Золотой вы альфа, директор Цзян, — сразу оживляется лейтенант Лян, — Видно, человек дела. Оживляется и, повернув голову, кричит куда-то себе за спину, в неоновую темноту ночи: — Мальчики, сюда! — кричит, и в голове у Цзян Си проносится: «Мальчики? Так этот кибернетический истукан у него не один… Великолепно». — И осторожнее, не растрясите пострадавшего еще больше! Кричит, а затем наконец шагает за Цзян Си в выстуженный за время их продолжительного диалога салонный холл. За Цзян Си, жестом разрешающим ему и его молчаливому андроиду-бодигарду располагаться на диване и чувствовать себя как «дома». За Цзян Си, занимающим выжидательную позицию, прислонившись спиной к пустующей высокой стойке регистрации. Стойке регистрации, установленной в салоне больше для красоты. Искусственному интеллекту и роботам-администраторам не нужно рабочее место. Они прекрасно обходятся и без него. А вот люди любят порадовать глаз привычным элементом интерьера. Люди вообще склонны преувеличивать значимость всякой бесполезной и ненужной хрени. Люди, черт их дери, такие люди… Лейтенант Лян, по-хозяйский плюхнувшийся на диван, уже запускает руку в глубокий стеклянный боул с мятными конфетками. Запускает, выбирает понравившуюся карамельку и отправляет ее в рот, видимо, позабыв, что у него там уже находится жевательная резинка: — Можете делать с ним, в принципе, что хотите. Цзян Си переводит на него прямой немигающий взгляд, телепатически прося: «Помолчи хоть немного. Помолчи…те, лейтенант». — …А можете ничего. Решите сейчас, когда увидите. Но вы, главное, не волнуйтесь. Даже если умрет, ничего страшного. Мы вызов сделали, все данные зафиксировали. Отказы из медицинских учреждений у нас тоже на руках. В случае чего из больницы приедут опишут тело, никаких особых проблем у вас не возникнет. С вас взятки гладки. Считайте, предоставляете временный «отель» для передержки… — Повышает голос: — Мальчики, поживее, ну! И «мальчики»… Эти посаженные на цепь закона кибернетические машины для убийства… «Мальчики» не заставляют себя долго ждать. Появляются, и за ними наконец-то закрывается входная дверь. Появляются, будто под конвоем спереди и сзади сопровождая парящие крытые носилки. Носилки, которые аккуратно после отмашки лейтенанта Ляна замирают в воздухе перед Цзян Си, едва-едва колебаясь. Колебаясь то вверх, то вниз. Носилки, содержимое которых можно увидеть, лишь сняв блокировку: — Позволите взглянуть? — намекает Цзян Си, теряя всякое терпение. — А, да, разумеется, — прилетает в ответ. И только тогда тонировка с покатых бортиков верхней крышки постепенно исчезает. Постепенно исчезает, позволяя Цзян Си увидеть то, что до этого было скрыто от посторонних глаз. Тело… Тело омеги. Именно тело. Иначе не назвать. Иначе язык не повернется. Тело, лишь подающее признаки жизни. Тело почти полностью обнаженное, если не считать комплекта алого кружевного белья. Тело почти полностью обнаженное, с россыпью темных гематом и ран самой разной этимологии на бледной коже. Тело, а конкретно нижняя его часть… Начиная с бедер и до стоп, изуродована до неузнаваемости. Все импланты, которые украшали ноги витиеватыми эстетичными светодиодными узорами, вырезаны. Не удалены, нет, именно вырезаны. На живую. Цзян Си не берется судить, но вряд ли кто-то позаботился о том, чтобы перед процедурой ввести «пациенту» обезболивающее или погрузить его в медикаментозный сон. Обкалывали наркотой разве что, да кровь останавливали, чтобы быстро не откинулся. Хотели использовать для своих забав снова и снова… Хотели сохранить жизнь как можно дольше… Резали, но не позволяли истечь кровью… Как бы цинично ни было, но именно это их желание не портить игрушку раньше времени его и спасло… Мучали. Истязали. Если же фокусироваться на деталях… Темные волосы, то ли сожженные клоками, то ли неаккуратно кусками остриженные выше плеч. Разбитые пухлые губы. Неаккуратно размазанная под носом засохшая кровь. Порванная мочка острого уха, из которой явно с остервенением и азартом вырвали сережку… На одном из ребер — выжженная на коже крупная расправившая крылья стрекоза. Клеймо. Самое настоящее клеймо. Еще… Еще виднеются следы от уколов на внутренних локтевых сгибах. Было ожидаемо… И только ногти… Ногти цвета воронова крыла с нарисованными на больших пальцах белыми бантиками хоть немного, хоть и сильно испачкались, но сохранили свой первозданный вид. Ногти, на которых Цзян Си так пристально сакцентировал внимание, когда омега протягивал ему шоколадку пару дней назад. Омега… Сун Цютун…

Архив памяти

Дата: 22 декабря

Сун Цютун улыбается.

Именно что улыбается. Не скалится, не склабится. Не натужно растягивает губы.

Улыбается.

Немного смущенно, но искренне.

Улыбается…

Сун Цютун… Цзян Си даже не сразу его узнает. Вернее, узнает, все признаки на это указывают. Вернее, узнает, но не хочет поверить, что это и цветущий молодой человек из его архивов памяти — одно целое. Одно целое, только с разницей в каких-то два-три дня. Мозг не обрабатывает информацию. Мозг подвисает. К этому, наверное, нельзя привыкнуть. Это можно научиться принимать. Анализировать. К этому можно начать относиться спокойно и сдержанно, но полностью привыкнуть… Нет. Привыкнуть к насилию, жестокости, их последствиям можно. Можно даже привыкнуть причинять боль… Цзян Си хорошо это понимает. Лучше, чем кто-либо другой. Но вот к контрасту… Контрасту между тем, каким был человек и каким стал после пережитых им трагических событий, — очень трудно. И дело далеко не в ранах… Дело и близко не в них… Увидеть распотрошенный труп на улице не то же самое, что знать, что он когда-то был человеком, который тебе улыбался, с которым ты буквально сегодня утром поздоровался в лифте или вы вместе выгуливали собак-андроидов в одном дворе. Травмы, оторванные конечности, кровь — не страшны столь сильно (Цзян Си с этим сталкивается ежедневно, это мелочи жизни, довольно часто он и сам даже что-то ампутирует, если необходимо или таков клиентский запрос, в последнее время все чаще), как этот пресловутый контраст. Принять самостоятельное решение об ампутации в стерильных условиях под присмотром профессионалов и заменении конечности имплантом не то же самое, чем лишиться руки или ноги в ходе взрыва или теракта. Это совершенно не то же самое. Совсем не то же самое. Люди в современном мире стали жестче — это верно. Люди в современном мире привыкли видеть смерть, страдания других, проходить через боль… Но Цзян Си уверен, ни один человек, каким бы он ни был, не готов к тому, что все это в любой момент может произойти с его знакомым или близким. Думает, что готов. Кто не носит розовые очки, может быть, даже и представляет. В красках. Во всех подробностях. Думает, что готов. Но на самом деле нет. Как минимум ему станет не по себе, как максимум он испытает просто невероятнейший спектр доселе неизвестных ему эмоций. Потому что это по-людски. Это абсолютно естественно… Были бы они полностью машинами, дело обстояло бы по-другому. Но пока они лишь люди… Люди, пытающиеся всеми силами усовершенствовать тела, однако никак не способные переделать свои души… Цзян Си жестом просит лейтенанта Ляна открыть носилки. Просит и, когда верхняя крышка автоматически отъезжает в сторону, осторожно протягивает руку, касаясь подушечками пальцев запястья Сун Цютуна. Касаясь, чтобы встроенными в кожу сенсорами проверить жизненно важные показатели… Касаясь… Но не успевая толком ничего считать… Не успевая, так как омега неожиданно дергается. Дергается и распахивает невидящие целлофановые глаза. Огромные глаза… Распахивает и начинает медленно из стороны в сторону на удивление роботизированно дергать головой. Начинает дергать головой, сопровождая каждое движение тихими какими-то уж слишком жалостливым горловыми хрипами. Начинает дергать головой, словно бы хочет повернуться. Словно бы хочет посмотреть на Цзян Си, но что-то ему не позволяет. Не пускает. Не до конца. Позволяет только приступить к выполнению команды, поданной мозговым импульсом, однако завершить действие не выходит. Что-то мешает… Что-то… Вот блядство… Чип… Внезапно: — Прогнозы? До утра протянет? — подает голос лейтенант Лян. Подает голос, и на Цзян Си это действует лучше удара тока. Лучше брошенного за шиворот кусочка льда. Он без раздумий срывается с места. Без раздумий и лишних колебаний. Решение он уже принял. Единственно верное, как ему кажется, решение. Цзян Си знает, что он никому ничего не должен. Он знает. Он знает, что может просто «пройти мимо». Он знает, что имеет полное право пожать плечами и сказать: «Не возьмусь, мороки много». Он знает. Но почему-то… Почему-то он не может иначе. У Цзян Си так бывает. Редко. Очень редко. Один шанс на миллион, он не филантроп и не альтруист. Нет, совсем нет, это не про него. Однако у него так бывает. Вдруг случается порыв. Порыв. Какая-то невидимая сила, подталкивающая его, направляющая. Но всегда это касалось лишь тех, с кем он знаком какое-то время. Кто искренне симпатичен ему как личность или чем-то похож на него самого. Но всегда это касалось лишь тех, с кем он знаком какое-то время. Не практически незнакомцев, как сейчас. Что же до этого слабостатусного эльфа… Что в нем такого притягательного и особенного, он еще не разобрался. Но определенно точно есть в нем, черт возьми, что-то, что Цзян Си не дает покоя. Что-то, Цзян Си? Уверен, что не знаешь? Уверен? Или притворяешься, изо всех сил делая вид, что твое прошлое не имеет к этому никакого отношения? Что-то… Что заставляет хотеть ему сейчас помочь. Что заставляет хотеть его спасти. Не пройти мимо его беды, как все люди до этого. Попытаться сделать хоть что-то. Не остаться в стороне… В спину, когда Цзян Си уже почти оказывается в коридоре, ведущим к рипер-боксам, доносится: — Вы делать что-то будете? Поразительная наблюдательность… — Кто-то же должен! — выкрикивает-огрызается он, не сбавляя скорости. — Тогда мы с вашего позволения все зафиксируем, — доносится следом тише, но все еще отчетливо. — Для протокола! — Сколько угодно! Следуйте за мной, кабинет 3. Следуйте за мной и хоть блог о тяжелой жизни полицейских снимайте… Пофиг…

(Несколько минут спустя)

Цзян Си: — И это, по их мнению, не тяжелый случай? На нем живого места нет.

Лейтенант Лян: — Но ноги и руки пока в наличии.

Цзян Си: — Резонно. Что вы трогали? Пробы брали? Что в крови?

Лейтенант Лян: — Целый коктейль. Хорошая вечеринка была видать… Простите, нервное. Вот все данные.

Цзян Си: — Так. Сейчас ноги обработаем, извлечем чип, дальше…

Лейтенант Лян: — Чип?

Цзян Си: — А вы думаете, это он в шутку так головой дергает? У него глюканул поведенческий чип. Его нужно срочно изымать, пока там все внутри к херам не расплавилось. Стоит промедлить, и дурачком останется на всю жизнь.

Лейтенант Лян: — А… Так вот чего его так коротит периодически. Все-таки чип. А мы-то думали… У вас глаз алмаз. Профессионал.

Цзян Си думает:

Как же ему кристально похуй…

Как же им всем кристально похуй…

Хотя…

Тебе-то, Цзян Си, из-за чего не похуй… Вот в чем главный вопрос…

Почему-то… Почему-то Цзян Си, вынужденный буквально на минуту оставить лейтенанта Ляна и его бравых кибернетических солдат вместе с «пациентом» в рипер-боксе, уверен, что все пойдет не так. Что эти какие-то жалкие плюс-минус шестьдесят секунд, которые он проведет вне стен кабинета, откажутся фатальны. Но идеей еще хуже казалось отправлять полицейского рыскать по салону в поисках пары не входящих в стандартный набор рипера, но необходимых в данном конкретном случае устройств и утилизационной, куда Цзян Си без зазрения совести отправляет изъятый из головы Сун Цютуна поведенческий чип. И почему-то… Почему-то Цзян Си, вынужденный буквально на минуту оставить лейтенанта Ляна и его бравых кибернетических солдат вместе с «пациентом» в рипер-боксе, уверен, что все пойдет не так. Поэтому, когда за пару шагов до кабинета, слышит возмущенный возглас: «Куда? Куда? Стоп!» и грохот, не удивляется абсолютно. А вот включенный по дороге Черепашка, на всех парах несущийся следом, предупреждающе попискивает, мигая сигнальными огонечками, мол: «Ну его нахер, директор, давайте не пойдем» (вольная интерпретация). Но делать нечего, и Цзян Си открывает дверь… Пустая кушетка. Столпившиеся в одном углу бокса андроиды. Лейтенант Лян, тут же завидев его на пороге, начинающий оправдываться: — Мы не виноваты! Мы просто хотели собрать доказательства. А он как вскочит. Мы не ожидали. Лежал же себе спокойно, думали, так и будет. А он как вскочит… Откуда силы только… Настолько ожидаемо, что аж зубы сводит. Настолько ожидаемо, что Цзян Си на автомате приказывает всем и сразу: — Отойдите! Вы только хуже делаете, отойдите! Отойдите, кому говорю! Приказывает и, когда от его ли слов или по разрешению своего непутевого хозяина андроиды расступаются, опускается на колени. Опускается на колени перед забившимся в угол дрожащим раненным омегой. Омегой и без того не сильно крупным, а сейчас и вовсе сжавшимся в крохотный комочек. Омегой, закрывшим голову руками. Омегой, силящимся поджать к груди ноги, но неспособным сделать этого из-за тяжелых травм. Хорошо — успел нанести на них застывающий обеззараживающий гель… Заразы меньше занесет… Хотя… Куда еще больше-то… Цзян Си зовет: — Цютун! — Не получив никакой ответной реакции, пробует снова: — Цютун, посмотри на меня. Еще раз терпеливо: — Цютун. Еще: — Цютун. И лишь сейчас, после последнего звука замершего в тишине кабинета имени, Сун Цютун отмирает. Отмирает, видимо, поняв, что никто пока не собирается причинять ему боль… Отмирает. Медленно, боязливо приподнимает голову. Приподнимает голову, выглядывая в образовавшийся небольшой просвет между собственными ходящими ходуном руками. Приподнимает голову и затравленно-испуганно смотрит. Смотрит на Цзян Си, но словно и не видит вовсе. Словно смотрит куда-то сквозь. Смотрит куда угодно, не прямо на него. Однако… Однако так лишь кажется. Так лишь кажется, ведь когда Цзян Си спрашивает на свой страх и риск: — Цютун, ты помнишь меня? Тот кивает. Кивает и как будто бы даже собирается разжать губы для ответа, но чуда не происходит. Чуда не происходит, ведь из-за спины Цзян Си раздается громкое: — Вот как славно! — чувство такта и эмпатия лейтенанту Ляну не знакомы. — Нам бы доказательства. Подсобите, директор Цзян, раз он вас слушается, а то нам ехать пора. Дел по горло. Если бы полицейским за «услуги» можно было бы выставлять оценки, лейтенант Лян из десяти звездочек качества получил бы от Цзян Си заслуженную двоечку… Но делать нечего…

Загрузка данных

Копирование архива памяти №44484

Не вынимайте устройство

Копирование 5%

ОН слышит голос: — У него еще и поведенческий чип. Представляешь, какой контент будет. Тащи сюда буйную «стрекозку». Сейчас запустим и так повеселимся. ОН слышит голос… И ЕМУ хочется кричать…

Нет.

Пожалуйста.

Только не это.

Нельзя! Нет!

Нет.

Нет…

Чип нельзя запускать!

Нет…

Мне запретили!

Я не хочу…

Нет…

Копирование 10%

ЕМУ проводят шершавой подушечкой большого пальца по губам. С нажимом. Не заботясь о том, больно ЕМУ, не больно. Проводят шершавой подушечкой пальца по губам. Давят так, что ОН уверен, на коже останутся уродливые кровоподтеки. Давят так, что искры из глаз. Давят так, что ЕГО собственные зубы до крови царапают слизистую. Давят и, когда от боли ОН инстинктивно беззвучно охает не в состоянии больше терпеть, проникают пальцем в приоткрытый рот. Проникают пальцем в приоткрытый рот, нажимают на язык. Нажимают с силой. Нажимают сначала у самого кончика, затем проникают глубже к корню. Нажимают, комментируют: — Проверяю работоспособность твоего ротика, стрекозка. Ну не смотри так на меня. Сам виноват. Нечего быть таким хорошеньким. Плохое внимание можно привлечь…

Копирование 11%

— Рвотный рефлекс у тебя ни к черту. Мда… Хорошо еще руками сначала проверил… Плохо выполнял свои рабочие обязанности, да? Или совсем недавно устроился? Вас что, не тестируют перед приемом в штат? Ну что ж ты так давишься?! Только попробуй мне здесь сблевать! Только попробуй, сам же слизывать с пола будешь! Только попробуй!

Копирование 20%

Лязг металла. Собственное сбивчивое хрипящее дыхание. Лязг металла. Снова и снова. Перед собой ОН видит лишь темную гладкую стену. ОН еле держится на ногах. ОН еле держится… Перед собой ОН видит лишь стену. ЕГО руки зафиксированы над головой жесткими слишком туго застегнутыми кожаными наручниками. Наручниками, по ощущениям разрывающими кожу на запястьях. Перед собой ОН видит лишь стену… Слышит: — Покричишь для меня? Слышит и понимает, что даже если бы и хотел, физически не сможет выполнить приказ.

Копирование 30%

Удар

— Кричи!

Удар

— Кричи, я сказал!

Удар

— Я! Сказал! Кричи! Потаскуха!

Удар

Удар

Удар

Копирование 40%

ЕГО топят… Удерживают за волосы на затылке. Безжалостно сжимают пальцами пряди, почти впиваясь костяшками в напряженную кожу у самых корней. ЕГО топят… Однако то и дело позволяют вынырнуть лишь на пару секунд. Позволяют… Затем снова погружают под воду. ЕГО топят… Но не для того чтобы убить. Не для того чтобы все системы ЕГО организма вышли из строя и обнулились. Нет-нет. Над НИМ издеваются. Даруют призрачную надежду на то, что это может закончиться. Но оно не подходит к концу. Над НИМ издеваются. Ведь за те жалкие мгновения что ЕМУ разрешают отказаться на поверхности, невозможно даже глубоко вдохнуть. Удается… Удается лишь разжать губы… Лишь попытаться заставить лёгкие работать, сделав надсадный хрипящий пробный глоток воздуха. А потом снова оказаться во власти водной стихии. Это пытка. Медленная. Безжалостная. Это пытка самая настоящая. Легкие горят. Сил нет. Больше нет. ОН отбивался. ОН помнит… Память подкидывает ЕМУ мутные образы. Память подкидывает ЕМУ мутные образы того, как ОН пытался сопротивляться. Как царапался. Как вырывался. Как кричал. До изнеможения. До тошноты. Но когда это было? Ответа нет… Ответа нет и, кажется, уже не будет… Сейчас… Сейчас у НЕГО нет сил даже повести плечами. Нет сил попытаться сделать хоть что-то…

Опасность! Опасность! Опасность!

Нейроинтерфейс исступленно хаотично мигает сигнальными огнями. Но от этого нет никакого толка. От этого только хуже.

Опасность! Опасность! Опасность!

Голова болит все больше. Вот-вот будто бы разлетится на кусочки от нарастающего внутричерепного давления и всепоглощающего сковывающего страха. Страха и… Отчаяния. Отчаяния, что жжет ребра изнутри. Бьется кровью в виски. Отчаяния, которое почему-то сейчас пахнет хлоркой. Отчаяния, затапливающего собой каждую клеточку его ослабевающего с каждой секундой все больше тела. Тела, которое оказывается таким никчемным. Не способным ни на что. Жалким…

Опасность! Опасность! Опасность!

ЕМУ чудится, что ОН слышит смех. Близко-близко. Смех слишком отчетливый, чтобы улавливать ЕГО сквозь толщу воды. Но такой реальный, когда ОН оказывается на поверхности. Галлюцинация ли, правда… Или просто медленно угасающее сознание играет с НИМ такую злую шутку. Сознание почему-то в самый что ни на есть подходящий момент отказывающиеся отключаться. Держащееся до последнего. Не позволяющее уплыть в спасительную тихую темноту. Темноту такую манящую. Зовущую.

Опасность! Опасность! Опасность!

Темноту, где ЕМУ будет спокойно. Где больше не будет этой разрывающей легкие боли. Легкие, отказывающиеся функционировать должным образом. Легкие, которые, кажется, и вовсе не способны выдержать подобное. Легкие, которым будто бы совсем немного осталось… ОН задыхается. Натурально. Задыхается не в силах получить достаточную дозу спасительного воздуха. Задыхается и понимает это в полной мере. ОН задыхается… А когда… Когда ЕГО снова рывком вытаскивают за волосы из холодной воды, ОН даже не успевает разжать онемевшие губы. Губы, которые будто сковало льдом. Зашило мелкой тонкой иглой и плотно стянуло нитью. Но всем плевать. Плевать, что ОН медленно умирает в их руках. Этого они и добиваются. В этом их план. Довести до исступления, до крайней точки. Довести, но не позволить обнулиться. Пока нет… Этого ОНИ и добиваются. За подобный контент больше платят. Подобный контент больше ценится. ОН для них лишь способ получения желаемого. Лишь способ заработать. Средство достижения цели. Не живое существо. Не человек. Для них — лишь способ. Лишь средство… Бездушная оболочка. Кукла для забав. Как и все до НЕГО. Как и все после НЕГО.

Опасность! Опасность! Опасность!

Глаза, что ОН не успевает закрыть перед новым погружением под воду, режет. Режет нещадно. Режет, словно бы в них попадают сотни крупных песочных песчинок. Глаза режет, а в голове… В голове вдруг отчетливо среди роя мечущихся в агонии, ранее не позволяющих сконцентрироваться на чем-то конкретном мыслей вспыхивает:

Ты сам виноват. Ты виноват.

Ты… И только ты… Ты сам виноват во всем.

Ты виноват…

Виноват…

Копирование 50%

ЕГО с такой силой бьют по щекам, что они теряют чувствительность. ЕГО бьют наотмашь. Бьют тыльной стороной ладоней, затянутых в латексные перчатки. Даже не бьют. Лупят. Хлестко. Лупят, чтобы привести в сознание. Чтобы продолжить то, что начато. Чтобы продолжить… Продолжить, пока еще есть возможность. Пока еще ОН способен открыть глаза. Пока еще ОН дышит. А значит… Значит для них ОН еще полезен… Полезен до тех пор, пока они не выжмут из НЕГО все соки и им не перестанет быть интересно. Или… Или же пока ЕГО тело не сдастся окончательно…

Копирование 60%

ЕМУ что-то вкалывают…

Копирование 70%

ЕГО чем-то поят. Чем-то, что очень вязкое. С трудом глотающееся. Чем-то, чем ОН через раз давится и за что в итоге получает все новые и новые удары то по голове, то спине… Удары не столь сильные, сколько показательные. Самая настоящая демонстрация собственной безоговорочной власти. Доминирования. Самая настоящая демонстрация и немой приказ, довольно доходчиво читающийся в каждом подобном садистическом акте физического насилия: «Делай как велено. Делай либо хорошо, либо никак»

Копирование 80%

Перед НИМ опускаются на колени. Опускаются на колени и произносят медленно, издевательски растягивая звуки: — Я очень люблю огонь. — В подтверждение слов, из раритетной газовой зажигалки, которую так заботливо подносят ЕМУ почти к лицу, вырывается крохотный столб пламени. — Ты любишь огонь? Любишь? Смотри. Смотри внимательней. Нравится? У НЕГО нет выбора. У НЕГО нет сил. Единственное, что ОН сейчас может — это, уронив подбородок на грудь, сипло выдавить из себя: — Да… — тихо, еле слышно, выдохами больше, шевелением губ. — Да, нравится. ОН не видит лица. Но точно знает, что находящийся под маской незнакомец улыбается. Точно знает, потому что слышит в его голосе нотки неприкрытого веселья: — Я люблю огонь. И как я люблю огонь, столь же сильно я ненавижу длинные спутанные волосы. Интересно… Интересно, что будет, если их немножечко подкоротить не совсем обычным привычным способом… А после… После ОН чувствует запах гари. ОН чувствует жар. ОН чувствует боль. Боль от то и дело облизывающих кожу спины языков пламени. ОН чувствует боль… Кажется… Кажется за это время он успел испытать все ее виды. Или еще нет… Наверняка нет. ОН чувствует жар, боль. ОН чувствует… Слышит отдаленное эхо не то своего не то чьего-то слабого воя. Не крика даже. Именно воя. Воя животного. Протяжного. Воя животного, но будто бы полного безнадежного отчаяния. Отчаяния?.. А звери?.. Звери могут быть в отчаянии? Они могут осознавать свою беспомощность? Они боятся смерти? Они до конца отдают себе отчет в том, что именно с ними происходит? ОН чувствует запах гари. ОН чувствует жар. ОН чувствует боль. ОН чувствует… Чувствует и с ужасом понимает… С НИМ еще не закончили.

Копирование 90%

В следующий раз… В следующий раз ОН открывает глаза, лежа на спине. Вернее сказать, ОН приходит в себя, лежа на спине. Так-то ЕГО глаза и без того были распахнуты. Просто кто-то, кто-то все продолжает играться с его поведенческим чипом. То запускает, то снова приказывает системе на время «заснуть», погрузившись в режим покоя. И так по кругу. По замкнутому кругу. Кругу ЕГО личного, персонального ада. Персонального ада, куда ОН абсолютно точно попал за все свои не отпущенные при «жизни» грехи. В следующий раз ОН приходит в себя, лежа на спине. Лежа на спине в холодном свете косметической светодиодной кольцевой лампы, установленной прямо над ним. В холодном свете, почти что выжигающем уставшие опухшие от больше не контролируемых слез глаза своей интенсивной яркостью. ЕМУ говорят… ЕМУ говорят, нагнувшись близко-близко. Если бы не маска на чужом лице, удалось бы почувствовать гнилостное дыхание «приближающейся боли» на коже щеки: — Пришел в себя. Ну что, теперь продолжим веселье с другой твоей личностью? Настоящей? Или как там у вас у шлюх это называется? Мы уже с «тобой» выбрали эскиз. Уверен, ты тоже оценишь. ЕМУ говорят, и ОН… ОН только и может, что слушать. Только и может, что медленно-медленно тяжело моргать и слушать. ОН устал. ОН измотан. Смертельно. Тело от постоянной качки — включения поведенческого чипа и его выключения — словно бы и вовсе перестает повиноваться. Окончательно и бесповоротно. Тело словно бы и вовсе перестает повиноваться, поэтому ОН только и может, что слушать: — Мы просто подумали… Жаль, что таких, как ты, не клеймят. Правда ведь несправедливо? Как простым людям узнавать о вас или вашем прошлом? Надо бы это исправить. Стоило бы поставить тебе метку на лоб, но жалко, прямо скажу. Хорошенькое личико, хоть картины рисуй. Так что… Мы выбрали место получше… Только и может, что слушать… А когда… Когда раскаленный металл касается кожи над ЕГО ребрами… ОН беззвучно, скорее всего, только в своей собственной голове… Мысленно… Молит о смерти. Молит о том, чтобы все это прекратилось. Не важно как. Главное, чтобы закончилось. ОН беззвучно молит об обнулении… О смерти. Молит о смерти, так как, кажется, только она может прекратить это . ОН беззвучно молит о смерти. Молит о том, чтобы больше не очнуться…

Загрузка завершена.

Устройство извлечено.

Стоп.

Хватит.

Цзян Си знает, что в других архивах памяти Сун Цютуна есть еще. Есть, скорее всего, и начало произошедшего, есть и продолжение. Знает. Уверен… Знает, что не полностью скопировал все зафиксированные системой воспоминания. Знает, но не собирается больше мучить его. Мучить этого раненого, трясущегося омегу перед собой. Мучить этого раненого омегу, замершего в неестественной позе у холодной стены рипер-бокса. Омегу, напуганного до полусмерти, еле-еле держащегося на львиной дозе выброшенного в кровь адреналина. С него… С Сун Цютуна… С него уже хватит. И без того все понятно. И без того доказательств более чем достаточно. Доказательств более чем достаточно и для лейтенанта Ляна и для всех тех, кто точно разбираться не собирается. Кто лучше заполнит несколько лишних бумажек, чем будет продолжать бороться с раритетными ветряными мельницами, потому что… Потому что, в свою очередь, тех, кто с Сун Цютуном сотворил подобное, уже точно нет ни в этом районе, ни, возможно, даже в городе. Ведь, с большой долей вероятности, такой подопытный был у них не один. Это налаженная система. Конвейер. Они появляются, наснимают «дорогостоящего» контента для продажи в черные брейнданс студии и исчезают, оставляя после себя пепелище. Они — в простонародье носящие красивейшее для столь сомнительного рода деятельности название «вендиго». Носящие название в честь мифологического духа, пожирающего людей, символа ненасытного голода, особенно остро ощущающегося в холодное неурожайное время года. Они — в простонародье носящие красивейшее для столь сомнительного рода деятельности название «вендиго». Нет, не потому что каннибалы. И не потому что паранормальные существа. А потому что активизируются чаще всего зимой, когда рано темнеет, во многих городах вводят комендантские часы, и потрошат своих жертв не хуже изголодавшихся хищников. Только не ради того чтобы насытиться, а чтобы заработать. Редкость, когда они вообще кого-то оставляют в живых. Обычно правоохранительные органы или простые горожане находят лишь изуродованные трупы в разных районах города. Редкость, когда они вообще кого-то оставляют в живых. Подобные случаи — исключения. Исключения, лишь подтверждающие правило. Редкость, когда вообще кого-то оставляют в живых. Спасло ли Сун Цютуна то, что они торопились… Спасло ли Сун Цютуна то, что он заглючил и его решили скинуть от греха подальше, считая, что он и без того уже не жилец… Сказать сложно. Но сейчас. Сейчас Цзян Си точно не должен истязать его еще больше. Он говорит: — Принимайте, — и протягивает электронный носитель со всеми собранными доказательствами лейтенанту Ляну. — Он жертва вендиго. Он жертва вендиго… Неужели они настолько обнаглели, что стали заказывать эскортников прямо на дом? Или же… Сун Цютун так и не доехал до вызова? Не успел? Или все же прислушался к Цзян Си и сам не поехал, попав не в те руки?.. Протягивает электронный носитель со всеми собранными доказательствами лейтенанту Ляну, резюмирующему: — Значит, ему еще очень крупно повезло. Повезло, да… Цзян Си не собирается с ним спорить, ведь как бы цинично это ни звучало, но полицейский абсолютно прав. — По всей видимости. И только порывается подняться на ноги. Только порывается приступить к своим непосредственным врачебным обязанностям, как его останавливают. Останавливают — остервенело-безумно вцепляются пальцами с длинными ноготками цвета воронова крыла в предплечье. Вцепляются, вложив, кажется, все оставшиеся в организме силы в это действие и последующие тихие хрипы: — Теперь я в твоем поле зрения? В первый миг Цзян Си думает, что Сун Цютун бредит. Несет что-то несвязное. Не имеющее ничего общего с реальностью. А затем… Затем вспоминает.

Собственный голос из прошлого: — Ты мой пациент исключительно в поле моего зрения.

Затем вспоминает — и мягко успокаивающе подтверждает, смотря прямо на чужие лихорадочно мечущиеся по его лицу темные зрачки: — Да. Теперь да. Смотря прямо на чужие лихорадочно мечущиеся по его лицу темные зрачки, которые только после его слов наконец начинают замедляться. Начинают замедляться, будто бы ища что-то. Начинают замедляться… А после нескольких секунд и вовсе ловят фокус. Ловят фокус прямо на глазах Цзян Си. Ловят фокус и будто бы пытаются проникнуть ему прямо в душу, прочитать его мысли, удостовериться, что все взаправду, что все действительно так, как он говорит. А он говорит: «Да. Теперь да». Говорит, на что Сун Цютун в ответ шепчет: — Хорошо… Шепчет, и Цзян Си в этом коротком «хорошо» слышит гораздо больше одного слова. Слышит не согласие или разрешение. Он слышит… Слышит мольбу. Слышит крик о помощи. Слышит безграничное доверие. Слышит, что в его руки согласно вверяют собственную жизнь. Слышит и размышляет: Если все происходящее не очередная шутка Судьбы, то что это? Испытание? Или, может быть, это… Его личное искупление?

***

Настоящее

***

Дата: 8 августа

Время: 03.13 am

Цзян Си просыпается. Просыпается, но, по обыкновению, дает себе немного времени полежать с закрытыми глазами. Просто так. Без цели или повода. Это ритуал: понимаешь, что ты уже не спишь, однако, даешь себе несколько минут отдохнуть, прийти в себя. Да, в этом довольно приятном медитативном процессе есть и минусы. Если, например, пробудиться в не подходящее время — слишком поздно или слишком рано, — ты узнаешь об этом не сразу. Ну и ладно. Не велика беда. Цзян Си просыпается. Просыпается, но, по обыкновению, дает себе немного времени полежать с закрытыми глазами. Послушать шум дождя. Выровнять дыхание. Ни о чем не думать. Через несколько минут все же с неохотой приоткрывает веки. Приоткрывает веки и на нейроинтерфейсе замечает крохотные циферки часов в нижнем левом углу. 03.15 am Да, по неоновой темноте спальни стоило догадаться. По неоновой темноте спальни, к который глаза быстро привыкают без особых проблем и всяких дополнительных функций ночного видения. Цзян Си лежит на боку. Лежит на боку, поэтому сразу же подмечает, что вторая половина его большой двуспальной кровати пустует, но, мягко сказать, находится в некотором непривычном беспорядке. Цзян Си подмечает это и вспоминает. Вспоминает, что вчера произошло. Вспоминает все от начала и до конца. Вспоминает все постепенно. По кусочкам пазла выстраивает цельную картинку. И когда заканчивает, снова отвлекается лишь на шум дождя за огромными, тянущимися во всю стену панорамными окнами. Значит, уже начался кислотный сезон. Как по расписанию… В этом году синоптики не оплошали. Ладно, черт с ним, с дождем. Куда больше интересует, где?.. — Цютун? — зовет негромко. Зовет и, упираясь ладонями в довольно жесткий, но ему подходящий идеально матрас, неспешно приподнимается на руках. Зовет, но ответом ему служит лишь барабанный бой капель в оконные стекла. Великолепно… Молодец, Цзян Си… Просто молодец, мало того, что ты испортил все, что сам же кровью и потом выстраивал несколько лет. Так от тебя, ко всему прочему, еще и сбежали… А нужно-то было просто действовать, как всегда. По четко выверенному годами плану. Без самодеятельности. И тем более без алкоголя…

Цзян Си: — Выбора у меня особо и нет. Я не смею тебе ничего запрещать. Только задам вопрос. Что ты от меня хочешь? На самом деле. Чего добиваешься? Скажи. И… Я подумаю, что с этим можно сделать.

Сун Цютун: — Я хочу, чтобы ты… Чтобы ты дал мне шанс. Хоть раз. Я же вижу. Я же вижу, что тоже тебе небезразличен. Да, может быть внутри тебя на самом деле не то, на что я надеюсь, но главное, что это уже что-то. И… Я просто хочу попытаться… Попытаться тоже стать для тебя кем-то…

Цзян Си: — Я понял. Мы оба очень устали. Перенервничали. Выпили. Поехали ко мне.

Сун Цютун: — Ты… Ты приглашаешь меня?

Цзян Си: — Не очевидно? Поспим, придем в себя, приведем мысли в порядок, а завтра…

Сун Цютун: — Завтра уже точно ливанет.

Цзян Си: — Кислотного сезона тебе хватит? Сойдет за «шанс»?

Сун Цютун: — О большем и не мечтаю.

Кой черт тебя, старый, тянул за язык согласиться, а? Кто из вас двоих должен думать головой? Кто прекрасно должен был понимать, чем вот это вот все обернется? Почти сорок лет, а ума все нет… У вас ничего не может быть общего. Как бы ты к нему ни относился… как бы он к тебе в рот ни заглядывал… Он смотрит в рот не тебе, а тому образу, тому новому «я», что ты создал. На тебя бы он даже не взглянул. Если он узнает, кто ты на самом деле, как думаешь, насколько скоро он исчезнет? Как быстро искры теплоты и нежности в его прекрасных глазах сменятся ненавистью. Может быть, и к лучшему, что он сейчас сбежал. Может быть, и к лучшему, что все не успело зайти слишком далеко… Хоть кто-то из вас двоих должен иметь мозги. Хоть кто-то из вас… Он слышит судорожный шумный вдох. Слышит совсем рядом. Слышит судорожный шумный вдох, а за ним какое-то слабое, извиняющееся даже: «Спи, Цзян Си, спи, все хорошо». Он слышит: «Спи, Цзян Си, спи, все хорошо», и все те мысли, что роились у него в голове до этой секунды, растворяются. Растворяются, как листы бумаги в кислоте. Растворяются, будто бы их и не было. Он слышит «Спи, Цзян Си, спи, все хорошо» и поворачивает голову к источнику звука. Поворачивает голову туда, куда до этого не смотрел. Себе за спину. Поворачивает голову туда, где, точно был уверен, никого быть не может. Туда, к довольно узкому пространству между кроватью и закрытыми раздвижными дверями гардеробной. Закрытыми раздвижными дверями гардеробной, прислонившись спиной к которым и сидит Сун Цютун. Сидит в самом темном углу спальни. В углу, куда обычно проникает меньше всего света. Сидит в одной футболке и белье… Сидит, как-то беспомощно сжавшись в комочек: обхватив себя руками и ссутулив плечи, поджав кибернетические ноги. Сидит и словно бы старается и вовсе исчезнуть. Старается занять как можно меньше места, издавать как можно меньше лишнего шума… Такое с ним уже бывало… Такое уже бывало, редко, но бывало, поэтому Цзян Си понимает, что происходит. Сейчас понимает. Еще несколько лет назад, когда Сун Цютун в один из дней залетел к нему в кабинет и, задушено хватая ртом воздух, сполз по стенке, Цзян Си в первый момент был уверен, что уже завтра им потребуется всем коллективом сбрасываться на похороны. Сейчас же… Сейчас же он понимает, что происходит и как лучше в подобной ситуации с омегой действовать. Как лучше себя вести. Осторожно зовет: — Цютун. Иди сюда, — постукивает рукой по темно-синей шелковой простыни. — Иди сюда, здесь удобней. Тут тоже можно облокотиться о стену. Иди, а я пока принесу воды. — Нет, — громким шепотом. — Все хорошо. Пожалуйста, спи, оно уже проходит. Но Цзян Си-то знает, что это наглая ложь. Знает, поэтому не ведется. Не ведется и в следующее мгновение уже спускает ноги с кровати. Пара шагов, и он садится на пол рядом с Сун Цютуном. Садится хоть и рядом, но все еще держится на определенном расстоянии. На таком расстоянии, чтобы можно было в случае чего протянуть руку и коснуться, но и одновременно с этим не нарушать личные границы другого человека. Мало ли что. Мало ли в данный момент Сун Цютуну меньше всего хочется, чтобы кто-то лез в его биополе. Ситуации бывают самые разные. А подобные неустойчивые состояния у людей — и подавно. Вот, например, сейчас его, Цзян Си, гонят: — Цзян Си… — просит. — Не надо. Ложись спать. Гонят, хотя раньше… Хотя раньше омега интуитивно искал его общества…

Голос из прошлого: — Помоги…

Голос из прошлого: — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи…

Голос из прошлого: — Мне очень страшно… Мне… Мне, кажется, я умираю…

Цзян Си, не обращая никакого внимания на тщетные попытки омеги загнать его обратно в постель, спрашивает: — Это на новом месте так? Сун Цютун как-то виновато-обреченно вжимает голову в плечи: — Бывает, да. — Что-то тебя напугало? — предполагает Цзян Си. Ответом ему служит лишь судорожное мотание головой из стороны в сторону. — Что-то тебя пугает? И снова — невербальное нет. Цзян Си задает еще один вопрос: — Ты не любишь дождь? Задает вопрос вроде бы и по делу, а вроде и невпопад. Задает вопрос, чтобы отвлечь. Задает вопрос, чтобы переключить. Задает вопрос, не торопя с ответом. Задает вопрос, и через несколько секунд Сун Цютун произносит: — Я люблю любую погоду, кроме снежной. Зима — не мое время года. Даже кислотный сезон не так напрягает. Он мысленно все еще там. В своем прошлом. Он мысленно все еще там. Неудивительно. Дурной сон, быть может. Да, скорее всего. Пережитый ранее стресс дал о себе знать. Естественно, подобные мысли Цзян Си озвучивать не станет. Просто делает выводы. Вслух же говорит: — Значит, нужно, чтобы что-то хорошее произошло именно в снегопад. — Не представляю, что же настолько экстраординарное должно случиться, чтобы перекрыть собой все остальное, — невесело отзывается Сун Цютун. Цзян Си ухмыляется: — Всякое бывает. Ты же о чем-то мечтае… Его обрывает на полуслове: — Цзян Си… — умоляюще. — Я не хочу тебя напрягать всем этим. Не тебя… Отдыхай, я разберусь. Ты дал мне шанс, а я… И сначала… Сначала хочется сказать что-то грубо-отрезвляющее: Ты что дурак? Что за нелепость? Тебя трясет всего, ты тут сидишь, чуть ли не задыхаешься у меня на полу спальни, а я дрыхнуть рядом должен? Но потом он решает, что сейчас подобному нет места. Что сейчас это недопустимо и делу совершенно не поможет. Решает, останавливаясь на довольно подходящем, по его мнению, варианте в данной ситуации: — Ты же в поле моего зрения, как я могу тебя оставить? Пауза. Пауза не длинная, но достаточно красноречивая. Пауза, а потом… К нему поворачиваются. Цзян Си буквально физически чувствует, как его лицо обжигает чужой тяжелый внимательный взгляд. К нему поворачиваются: — Хорошо… «Хорошо» — соглашаются. Соглашаются и, немного погодя, придвигаются ближе. Придвигаются ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними почти до минимума. Придвигается ближе, доверительно опуская голову Цзян Си на плечо. Цзян Си, начинающему ласково-успокаивающе поглаживать Сун Цютуна по растрепанным волосам на затылке. Пропускать меж пальцев мягкие темные пряди. Цзян Си, все продолжающему прислушиваться к мерному шуму дождя за оконными стеклами. Цзян Си, думающему: «Я не хороший человек, Цютун. Никогда им не был. Я не хороший человек… Ты веришь, что знаешь меня… Но… Это не так…»