Вместе в одиночной камере

Прошлое

***

Чу Ваньнин стоит у окна… Стоит и, не глядя, смотрит вниз. Вниз — во двор частной городской больницы. Туда, где все перед его немигающими глазами смешивается, будто в кухонном комбайне, в единую однородную массу из белых и зеленых цветов, оттенков. Белых — врачебных халатов. Зеленых — высаженных под защитным куполом деревьев и кустарников, среди которых прогуливаются пациенты в своих салатовых одеждах. Чу Ваньнин стоит у окна… И лишь мутная, плохо узнаваемая тень собственного отражения едва-едва просматривается в стеклянной поверхности напротив. Тень человека изнуренного, бледного, явно страдающего от затяжной приступообразной головной боли. Боли, преследующей его не первый день и явно не последний. Тень человека, который еще не дошел до крайней точки невозврата, но уже допускает в сознании мысль о том, что было бы неплохо, совсем неплохо, выплеснуть на кого-то весь скопившийся негатив. Выплеснуть на кого-то все то, что он сам испытывает уже длительное время. Чу Ваньнин стоит у окна… Заслышав, что за спиной шипит, отъезжая, дверная панель, разворачивается. Папа… Папа, еще совсем недавно бодрый и жизнерадостный… Сейчас… Сейчас, обессилено откинувшись на высокую спинку, сидящий в кресле-каталке, которой даже управляет-то не сам с помощью нейроинтерфейса. Его плавно и максимально осторожно через порог везет андроид. Папа… — Пап, — Чу Ваньнин делает шаг вперед. — Ну ты как? Родитель же мягко улыбается в ответ: — Лучше, Юйхэн. — Улыбается, хоть и кажется, что удается ему это с непосильным трудом. — Я рад, что ты приехал, но тебе бы тоже не помешало высыпаться. У тебя же выходной, ты бы мог после дежурства... — Не мог бы, — отрезает Чу Ваньнин, плотнее перехватывая голографический планшет, который все то время, что ждал папу, прижимал к груди. — Сон подождет. Я приехал показать тебе кое-что…

(Полчаса спустя)

— Это просто невероятно, — подводит итог откинувшийся на пухлые больничные подушки родитель, когда Чу Ваньнин, сидящий рядом на кровати, заканчивает рассказывать ему о своем новом проекте. Проекте с до жути тривиальным рабочим названием «Бессмертие души»: чипе, позволяющем фиксировать конструкт личности человека, сохранять его на электронный носитель. Электронный носитель, который в дальнейшем можно переносить, словно резервную копию, из тела в тело… Раньше — утопия. Ограничивающаяся голограммами с фиксированным набором фраз для безутешных родственников. Сувенир на память, не более… Сейчас, если все правильно просчитать и в процессе разработки регулярно проводить тестовые испытания — ближайшее будущее. И это сделает он. Чу Ваньнин. Сделает это ради папы. Сделает это ради того, чтобы спасти его. Спасти из клетки собственного слабого тела. Сделает все, а последствия… Последствия не важны… — Я же говорил? Видишь? — Чу Ваньнин несказанно рад, что сумел хоть немного своим рассказом поднять папе настроение. Отвлечь. — Совсем чуть-чуть подождать, и ты встанешь на ноги. Я сделаю для этого все. Я почти получил разрешение на реализацию… — сглатывает подступивший к горлу удушливый сухой ком. — Только… Его озабоченно переспрашивают: — Только что, Юйхэн? — Сюэ Чжэнъюн мне хочет привести работать своего родственничка. Подучиться. Опыта набраться. — Чу Ваньнин старается не эмоционировать, но эта тема уже примерно сутки не дает ему покоя. Зудит в голове, как раздражающе гудящий над ухом дрон-доставшик. — Молодое дарование, чтоб его. Хочет он, видите ли, ко мне именно попасть в стажеры. — Юйхэн, — ласково привлекая внимание, окликает его папа. — Ты еще совсем недавно был таким же. С горящими глазами и желанием покорять мир. Тебе напомнить?.. — Я был другим, — с силой захлопывая резиновый планшетный чехол, не грубо, но довольно колко парирует Чу Ваньнин. — Я другой. Я не занимаю чье-то место, я попал сюда благодаря таланту и прорывным идеям. Я прошел все круги ада, чтобы быть там, где я сейчас. А это… Это богатенький непутевый альфенок, который палец о палец не ударил, а его дядюшка по доброте душевной пристраивает в один из лучших отделов корпорации. Заносчивый, глупый, получающий все на блюдечке с неоновой каёмочкой. — Ты его еще не видел, а уже составил мнение о нем? — папина рука мягко-мягко убирает за ухо упавшую на лицо Чу Ваньнина темную прядь длинных волос. Папа всегда не скупится на нежность и прикосновения. Папа всегда старается, даже если ему самому невыносимо плохо, излучать свет и тепло. Но он слишком доверяет людям. И ладно бы людям, так нет, альфам… Альфам, девяносто девять и девять десятых процентов которых всю жизнь угнетают, подавляют, запрещают что-то, представляют угрозу или и вовсе сажают на цепь брака представителей слабого статуса. Альфам, смотрящим на них, на омег, как на тупое безвольное мясо, средство удовлетворения своих собственных нездоровых сексуальных потребностей или же как на инкубаторы, тут уж как повезет... Именно из-за альф папа не смог реализоваться когда-то… Именно из-за них он был вынужден жить в тени. Именно из-за них его изобретения видели свет, только после того как их оформляли на себя сильностатусные представители. Именно из-за того, что эти самые альфы боятся конкуренции. Боятся, потому что знают, что любой более или менее образованный представитель слабого статуса им фору даст. Боятся, потому что отдают себе отчет в том, что многие из них только и умеют, что гоготать и через слово отсылать омег заниматься ненужной бумажной волокитой или же замуж, чтобы не отсвечивали, под ногами не мешались и по домам сидели. Сколько уже один Чу Ваньнин успел наслушаться за время учебы и работы… Так почему? Почему папа все время так их защищает? Почему папа такой добрый ко всем? — Я редко ошибаюсь на счет альф. — Чу Ваньнин непреклонен. — Все они одинаковые. — Это не так, — несогласно мотает головой родитель. — Я же много раз тебе говорил, характер не зависит от статуса. Сюэ Чжэнъюн же, например, не такой. — Исключение, лишь подтверждающее правило. Папа досадливо цокает языком: — Какой ты у меня упертый. Досадливо цокает языком, опуская ладонь на теперь уже покоящуюся на больничных простынях кисть Чу Ваньнина. Опуская ладонь, просит, но будто бы и не настаивает. Просит: — Пообещай мне вот что. Приглядись к нему, ладно? К этому сильностатусному мальчику. Тебе нужны друзья, Юйхэн. А раз он будет работать с тобой бок о бок, то может стать для тебя хорошим помощником на твоем пути. Пообещай, Юйхэн. Не руби с плеча. Папа просит, а Чу Ваньнин: — Обещаю, пап. Ладно. Только ради тебя. — Чу Ваньнин, нехотя, с, кажется, слышимым скрипом, соглашается. Соглашается, ведь папе… Папе он не может отказать. Как бы ни жгло внутри, как бы ни было мерзко от одной лишь мысли о том, что предстоит сделать. Папе он не может отказать. Однако он тоже выставляет ему свои условия.— А ты обещай, что дождешься. Я почти получил разрешение от начальства на реализацию задуманного. Ты только дождись. Я спасу тебя. Я спасу тебя, пап. Ты только не сдавайся. Потерпи чуть-чуть. — Обещаю, мой Юйхэн, — родитель произносит это абсолютно искренне, без тени сомнения. Произносит это так, что внутри у Чу Ваньнина буквально на несколько секунд становится спокойно. Становится спокойно от по-детски наивного осознания: «Папа меня никогда не обманывал. Папа и сейчас меня не обманет». — У нас еще будет много времени вместе. Обещаю.

Обещаю…

Обещаю…

Обещаю…

***

Через несколько недель папы не стало…

***

Настоящее

***

Чу Ваньнин стоит у окна. Стоит и смотрит в затянутое смогом темное непроглядное небо. Смотрит и чуть щурится от яркости неоновых огней города, бьющих прямо в глаза. Смотрит… Смотрит в затянутое смогом темное непроглядное небо, думая о том, что где-то там в вышине все еще светят звезды. Звезды, которые он больше не увидит вживую, но о которых будет помнить всегда. Будет помнить, каждый день перед сном включая Ся Сыни ночник с удивительно точной проекцией чистого ночного небосклона. Включая и, устроившись рядом с сыном, тихо-тихо рассказывая сказки собственного сочинения, ведь никакие другие его маленький альфочка просто не приемлет. Не приемлет, требуя каждый раз все новую и новую историю либо про драконов, либо про «длакончиков». Чу Ваньнин и не имел понятия, что, оказывается, у него такой невероятный скрытый талант к импровизации. Да и… Чу Ваньнин до появления Ся Сыни многого о себе не знал. Например то, что его голос может звучать ласково. Без надрыва или колкости вылетающих изо рта слов. Звучать, подобно обволакивающей слух приятной мелодичной музыке. Музыке, навевающей только самые лучшие и теплые воспоминания.

Папин голос: — Ты же знаешь, что я всегда с тобой. Я всегда на твоей стороне.

Чу Ваньнин все стоит и смотрит в затянутое смогом темное непроглядное небо. Стоит… Думает: «Пап, я знаю, что ты там. Я знаю, что ты присматриваешь за мной. Я знаю. И безумно тебя люблю…» Чу Ваньнин будет помнить… Всегда будет помнить слова родителя о том, что все, кого мы когда-то любили, но слишком рано потеряли, получают вторую жизнь там, среди мириад зажигающихся на небосклоне каждую ночь огоньков. Красивая сказка. Красивая и невероятно горькая. Как пилюля, приносящая временное облегчение от боли, но оставляющая после себя ужасное въедающееся в рецепторы языка послевкусие. Красивая сказка для ребенка… Для взрослого же — лишний повод вспомнить о быстротечности жизни и почувствовать всепоглощающую, затапливающую собой все без остатка печаль. Печаль утраты. Раньше Чу Ваньнин бы закурил. Раньше… Стоило подобным мыслям посетить его голову — кибернетическая рука сама собой тянулась за сигаретой или электронным испарителем, смотря что именно оказывалось ближе. Но сейчас… Как бы ни хотелось… Сейчас он в ответе не только за свою жизнь. Кибернетические пальцы касаются синтетической ткани туго натянувшейся на уровне его живота белой футболки. Белой футболки, в которую он уже, скорее всего, в ближайшее время и вовсе перестанет влезать. Седьмой месяц идет, как никак. В первую беременность Чу Ваньнин ненавидел носить хоть сколько-то позволяющие распознать его положение вещи. И ведь ему это почти удавалось вплоть до последнего, вплоть до самых родов, но тогда… Тогда живот был будто бы и меньше. Или же это просто сейчас, по прошествии нескольких лет, так кажется. В первую беременность Чу Ваньнин ненавидел носить хоть сколько-то позволяющие распознать его положение вещи. Во вторую же — дома как-то стал поспокойнее в этом отношении. Откровенно забил в какой-то момент, думая о том, что смысла скрывать перед домочадцами сей факт нет никакого. Все в курсе. Так чего ему тогда стесняться? Тем более что подобные изменения в собственном теле он не контролирует.

Архив памяти

Аудиозапись

Чу Ваньнин: — Что?

Цзян Си: — Ничего-ничего. Раньше ты выглядел так, что на бластерный выстрел не подойдешь, если не знаешь наверняка, что можно. А сейчас прям такой милый папочка стал. Глаз не оторвать. Не знаю, говорил ли тебе твой оболтус или нет, но тебе прям идет беременность.

Чу Ваньнин: — Говорил и «говорят». Каждый день по несколько раз. Правда, это больше звучит как утешение. Я же вижу себя в зеркале. Да и весы в доме имеются.

Цзян Си: — Да брось прибедняться. Шикарно выглядишь. Несколько лишних килограмм, даже если они и есть, тебя совсем не портят. А даже наоборот придают… живости.

Чу Ваньнин: — Живости?

Цзян Си: — С ними ты не похож на обнуленного от анорексии.

Чу Ваньнин: — Я и забыл, какой ты мастер делать комплименты.

Цзян Си: — Всегда пожалуйста, зубастик. Надо намекнуть твоему любовничку, чтобы откормил тебя еще получше. Так и, глядишь, на живого человека окончательно станешь похож.

Чу Ваньнин: — А мы можем это не обсуждать в рабочее время, раз уж я к тебе приехал через полгорода? Или ты только для этого меня позвал?

Цзян Си: — Все-все-все. Не дуйся ты так. Давай планшет, посмотрю, что ты мне принес…

Что же до пагубной привычки? Сейчас в их семье практически никто не курит. «Практически». Чу Ваньнин знает, что «господа Мо» в двух экземплярах иногда позволяют себе некоторые вольности, когда оказываются одни. Думают, что умело скрываются… Свято верят в это. А Чу Ваньнин… Чу Ваньнин подыгрывает им. Сам ведь прекрасно понимает, как тяжело им приходится на тернистом пути избавления от никотиновой зависимости. И если у него самого не было выбора и бросить пришлось резко и радикально, то у его любимых альф дела обстоят несколько иначе. Поэтому… Поэтому Чу Ваньнин входит в положение и не отчитывает их зазря. Делает вид, что ничего не замечает. Делает вид, что не видел пачку сигарет, спрятанную в кадке искусственной финиковой пальмы на кухне. Спрятанную в кадке искусственной финиковой пальмы и замаскированной под камень, прикрытый разлапистой зеленой веточкой. Искусственной финиковой пальмы, которую Чу Ваньнин сам ни с того ни с сего решил купить пару месяцев назад. Импульсивные «беременные» покупки, том 2. Смысла в данном приобретении не было никакого, но зато примерно неделю она радовала глаз. Так что Чу Ваньнин делает скидку на то, что каждый из них в их своеобразной семейке сходит с ума по-своему. Делает скидку, однако все же придерживает на будущее информацию о том, что его альфы иногда позволяют себе лишнее. Придерживает, чтобы в случае чего изящно ввернуть при подходящих обстоятельствах, мол, цените, что я у вас такой добрый и великодушный. Добрый. Великодушный. Терпеливый. Заботливый. Любящий. Каким Чу Ваньнин сам себя не считает — он трезво оценивает себя как личность, без прикрас и лести. Однако… Добрый. Великодушный. Терпеливый. Заботливый. Любящий. Именно таким был его приемный слабостатусный родитель. Чу Ваньнин и сам уже папа. Почти дважды папа, если точнее. Чу Ваньнин и сам уже папа, но никогда не сможет даже близко встать в один ряд с тем, кто вырастил его самого. Чу Ваньнин ведь не хороший человек. Недостаточно хороший. Многого не знает, не умеет, действует по наитию или пытается извлечь из самых дальних уголков памяти подсказки, как бы поступал его папа в той или иной ситуации… Чу Ваньнин и сам уже папа, но все еще во снах часто вспоминает тепло рук самого родного для себя когда-то человека. Вспоминает мимические морщинки, испещряющие тонкую кожу в уголках папиных глаз от трогающей его губы искренней улыбки. Вспоминает ласкающий слух бархатный голос.

Папин голос: — Ну куда ты так несешься. Помедленней. Поскользнешься еще.

Свой собственный голос звоном в ушах.

Свой собственный голос, доносящийся из потаенных уголков памяти.

Свой собственный голос: — Я прошел! Я прошел, пап! О нас услышит весь мир. Нашу фамилию узнают в каждой, в КАЖДОЙ корпорации и будут уважать. Я почти добился этого, пап. Осталось немного. Мы им покажем, какие омеги на самом деле. Мы им всем утрем нос!

Папин голос: — Погоди! Погоди! Куда прошел?

Свой собственный голос: — В «Сышэн». Меня взяли на стажировку в «Сышэн».

Папин голос: — Родной, ты огромный молодец… Я невероятно горжусь тобой, но… Это неожиданно. Очень неожиданно. Почему ты не сказал, что пробовался туда? Я как-то даже… Как-то даже потерялся. Позволь… Позволь задать тебе один вопрос, ты САМ этого хочешь? Это то, чего ТЫ хочешь? Или ТЫ все пытаешься ради меня?..

Свой собственный голос: — И для тебя и для себя. Сюрприз!

Папин голос: — А как же рипер-искусство? Ты же горел этим? Мы же… Мы же готовились… Я был уверен, что…

Свой собственный голос: — Останется как хобби. Никто не запретит мне заниматься этим в свободное время. Меня приняли в «Сышэн», пап. Весь мир скоро услышит о нас. Вот что важно. Вот что самое главное. Они больше не будут смотреть свысока. Я утер нос почти всем альфам на тестовых испытаниях. А дальше больше. Дальше я продолжу всех рвать на своем пути и получу работу. Пап, я сделаю это. Я никогда не хотел ничего другого столь сильно.

Папин голос: — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Именно ТЫ. Чтобы ты исполнял СВОИ мечты. Но раз все действительно так, как ты говоришь. Я буду поддерживать тебя во всем. Свети ярко, мой Юйхэн. Но… Не бросай свое увлечение рипер-искусством, ладно? Вдруг когда-то пригодится.

Свои собственные мысли. Мысли, промелькнувшие в голове в тот момент:

«Все именно так, пап. Все именно так, как я говорю. И я буду светить. Буду светить для тебя. Буду светить так ярко, что выжгу глаза всем стоящим на пути альфам… Этим «сильным» мира сего… Они будут нас уважать, пап. Они больше не посмеют задвигать нас на второй план. Я отомщу за тебя. Я отомщу, пап. Ты у меня этого не просил, но я сделаю это ради тебя. Я отомщу, пап. За все те годы, что ты отдал своему делу. За все те изобретения, на которые у тебя отобрали права, и все лавры отдали достойным, но тупым альфам. Теперь же, благодаря «Сышэн» и их новым инклюзивным программам по набору сотрудников во все отделы и сферы занятости, они узнают о нас, узнают нашу фамилию, узнают, на что мы способны. Я приложу все усилия. Приложу все усилия, чтобы твои труды и вера в меня были не напрасны. Это то, чем я могу тебя отблагодарить. Отблагодарить за доброту и твою любовь. Отблагодарить за то, что ты все эти годы был мне самым родным человеком. За то, что стал мне самым настоящим папой, хоть и биологически это не так. Я продолжу твое дело и прославлю нас. Я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Я сделаю все».

Чу Ваньнин часто вспоминает папин голос. Вспоминает сам. Своими собственными силами. Не выводит на нейроинтерфейс картинку прошлого. Не запускает аудиодорожки из архивов памяти. Пытается сделать это именно самостоятельно. Потому что… Это что-то личное. Что-то, что он не хочет вверять во власть технического прогресса. Что-то только для него одного. И почему-то… Почему-то отчетливей всего папин голос удается вспомнить произносящим фразу: — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Именно ТЫ. Чтобы ты исполнял СВОИ мечты. Когда-то юный Чу Ваньнин понял сказанное лишь поверхностно. Да, то, что папа о нем заботится и желает всего самого лучшего, читалось и без лишних слов, но… Но смысл того, что родитель чувствовал, что что-то не так, и каждым сказанным словом пытался образумить крепко-накрепко вцепившегося в не свои ложные идеалы сына, дошел лишь позднее. Сильно позднее… Папа тогда уже все понимал и пытался его отговорить. Папа пытался его защитить. Уберечь… Папа пытался делать для него все. И Чу Ваньнин всегда хотел сделать для него то же самое. Стремился. Но… Не успел. Не успел спасти своего родителя тогда, когда был ему нужнее всего. Не успел, не просчитал ситуацию наперед, слишком поздно взялся за дело. Не успел… Все произошло слишком стремительно. Слишком внезапно. Но даже после утраты Чу Ваньнин не бросил дело всей своей жизни. Дело всей своей жизни… Какая ирония. Ведь именно это самое дело и разрушило в какой-то момент его привычное существование. Разрушило и, словно взрывной волной, уничтожило все то, что было ему когда-то дорого. Уничтожило… Оставило ни с чем. Оставило на пепелище. Уничтожило… Однако… Однако оно же и вернуло ему спустя довольно продолжительное время его первую любовь. И помогло обрести новую… Ирония… Ирония в квадрате, получается? Ирония, последствие которой вдруг в эту самую секунду беспокойно, видимо, что-то чувствуя, подает сигналы. Сигналы — легкие-легкие тычки с правой стороны живота. С правой стороны живота, куда Чу Ваньнин опускает кибернетическую ладонь. Опускает, поглаживает сверху-вниз. Поглаживает-успокаивает. Спрашивает тихо: — Что, не спится? — почувствовав, словно бы в ответ на заданный вопрос, еще один пиночек, самый интенсивный из всех предыдущих, Чу Ваньнин улыбается. — Мне тоже, жемчужинка. Жемчужинка… Это ласковое прозвище…

Архив памяти

Аудиозапись

Чу Ваньнин: — Я верно услышал? Жемчужина?

Мо Вэйюй: — ЖемчужинКА. Ты же мое сокровище. Наше сокровище. Значит и внутри тебя должны быть несметные богатства. А на узи наше чудо было похоже на жемчужину в ракушке. Да и мне нравится жемчуг. Поэтому вот, подумал… Раз у нас уже есть звездочка…

Чу Ваньнин: — ЖемчужинКА, скажешь тоже. Что за нелепица? Я по-твоему кто? Моллюск?

Мо Вэйюй: — По логике получается так. Мой любимый моллюск. Это же очень мило.

Чу Ваньнин: — Кого я вообще спрашиваю? Адекватность в твоем сознании и не ночевала. Нормальным людям подобное в голову бы не пришло. А ты всегда был со странностями.

Мо Вэйюй: — В тебе наш сын, ты уже тоже получил свою дозу странностей. Так что… Процесс необратим.

Жемчужинка… Это ласковое прозвище, которое Мо Вэйюй придумал их еще не родившемуся сыну несколько месяцев назад и к которому Чу Ваньнин (небезосновательно) поначалу относился очень скептически. Потом же в какой-то определенный момент и сам стал время от времени обращаться к малышу подобным «несуразным», как ему казалось, образом. Привык, наверное. Или гормоны ударили в голову, затапливая все изнутри излишней сентиментальностью. Что-то довольно привычное сейчас… Естественное даже. Хотя раньше создавалось такое ощущение, что ничего подобного человеческого он испытывать не способен.

Архив памяти

Видеозапись

— Зря ты так, — говорит Мо Вэйюй, аккуратно опуская в бокс собранную совместными усилиями голову маленького роботизированного орангутанга. — В тебе сейчас есть как минимум один положительный момент.

— Удиви, — выжидающе приподняв бровь, Чу Ваньнин выпускает изо рта пластиковую коктейльную трубочку.

Он знает, что, судя по так и норовящей расплыться на лице Мо Вэйюя открытой улыбке, ждать от него чрезмерной серьезности не стоит.

Знает, но когда слышит:

— Тест на беременность.

Поражается самому себе, как только он когда-то влюбился в это скалящееся сильностатусное создание.

И ладно бы только влюбился, так нет, позднее и вовсе полюбил до безумия.

Полюбил так, что без присутствия этого недоразумения в своей жизни ощущал невероятную душевную пустоту.

Видимо, действительно, судьба у него такая — быть окруженным со всех сторон одними альфами.

Два неофициальных (Чу Ваньнин еще окончательно не сошел с ума) супруга, почти двое детей…

И все — представители сильного статуса.

Представители сильного статуса, без которых он, кажется, уже и не представляет себе своего существования.

Однако даже эти светлые испытываемые им чувства не мешают ему периодически воспитывать своих «любимых»:

— Убирайся тщательней, Вэйюй. Сегодня за свое острословие спишь в гостиной.

Воспитывать, чтобы не забывали, какой он.

Воспитывать, чтобы помнили, что у него тоже есть зубы.

Что он все еще тот эмансипированный и отстаивающий свои границы омега из их общего прошлого. Что это он позволяет им быть рядом, не наоборот. Что это он принимает решение, никак иначе.

Поэтому время от времени воспитывать их приходится. Приходится, чтобы совсем уж на шею не сели и ножки не свесили.

— Ты тоже будешь меня испытывать на прочность? — интересуется Чу Ваньнин у чуть притихшей, но все еще продолжающей отстаивать свою гражданскую позицию Жемчужинки. — Мне нужно знать заранее, ведь тебе-то, как и твоему брату, в отличие от ваших отцов, отказать я не смогу ни в чем. Ладно. Раз сна ни в одном глазу, может пойдем займемся делом, м? Интересуется и разворачивается… Разворачивается и замирает… Замирает под прицелом двух маленьких, но очень внимательных немигающих глаз. Глаз большой зеленой игуаны, наблюдающей за ним со спинки кожаного дивана и явно не первую минуту прожигающей его прицельным, в некотором роде даже осуждающим взглядом. Большой зеленой игуаны, которую они с «господами Мо», не найдя в магазинах ничего путного или хоть сколько-то укладывающегося в их немаленький (но, по мнению производителей, просто смешной) бюджет, забрали из приюта для бесхозных андроидов несколько месяцев назад. Большой зеленой игуаны, которую «кое-кто» должен был мало того, что убрать в террариум из соображений безопасности, так еще и перевести в режим покоя до следующего утра. — «Да, Баобэй, конечно, я все сделаю. Не волнуйся понапрасну», — Чу Ваньнин тихо, одними губами, передразнивает уже, скорее всего, видящего десятый сон из картотеки «Приятные грезы на все случаи жизни» Мо Жаня. Передразнивает, а затем делает шаг ближе к электронному питомцу. — Забыли про тебя все, да?

Архив памяти

Видеозапись

Несколько месяцев назад

— Дракон! Дракон! Вот! Пап, дракон!

Ся Сыни, бросившийся со всех ног к на удивление чистому (хозяева приюта явно озабочены эстетической стороной вопроса) стеклу террариума, даже слова начинает на мгновение четче произносить от перевозбуждения:

— Дракон! Дракон!

Мо Жань, было ринувшийся следом за сыном, подает голос:

— Дорогой, это не…

Однако, Чу Ваньнин порывисто, но мягко останавливает его кибернетической рукой.

Останавливает, сопровождая жест довольно красноречивым взглядом: «Не порть момент, пожалуйста».

Останавливает и, получив в ответ на собственные действия согласный кивок, сам берет на себя инициативу и подходит, осторожно присаживаясь на корточки рядом с буквально прилипшим к стеклу террариума Ся Сыни:

— Тебе он приглянулся, мой Звездный Свет? Какой красивый дракон. Но у него, видишь, совсем-совсем нет крыльев. Тебя это не смущает?

Ся Сыни, не сводя горящих непомерным восхищением глаз с андроида, мотает головой:

— Это самый лучший длакон из всех. Самый-самый.

— Согласен с тобой, — подтверждает Чу Ваньнин, ласково взъерошивая сыну волосы на макушке. — Полностью согласен. Обрати внимание, как он на тебя смотрит. Ты ему определенно точно нравишься.

— Ты мне тоже, длакончик, — с благоговейным трепетом отзывается Ся Сыни. — Очень-очень.

Немного погодя с осторожностью тихо-тихо спрашивает:

— Можно его забрать домой? Пап? — складывает перед собой ладошки в молельном жесте и пытается, вытянув губы трубочкой, состроить умилительную моську. Делает все в точности как Мо Жань, когда тот чего-то усиленно хочет добиться от Чу Ваньнина, а аргументы подошли к концу.— Пожалуйста-пожалуйста.

Ну как тут отказать?

Как устоять?

— Конечно, мой Звездный Свет, — дает обещание Чу Ваньнин. — Если ты захочешь, мы его возьмем. Но только обдумай все хорошенько.

Ся Сыни понимающе кивает.

Мотает головой сверху вниз, а затем, видимо, чтобы принять окончательное решение, удостовериться в правильности и осознанности собственного выбора, подключает застывшего чуть позади и до этого момента деликатно хранящего молчание Мо Жаня к разговору:

— А тебе нлавится, отец?

И когда он это спрашивает, в глазах маленького феникса столько скрытой, но такой искренней надежды, что Чу Ваньнин просто не может удержаться от улыбки.

Не может удержаться, хоть они и находятся в общественном месте, позволяя уголкам губ, непринуждено разойтись в стороны.

Не может удержаться, затем слышит:

— Ну раз папа разрешил, как я могу быть против? Ведь его голос считается сразу за двоих, — слышит и еле сдерживается, чтобы не развернуться и не прострелить продолжающего говорить Мо Жаня суровым взглядом. — Да и я сам в восторге от такого зеленого красавца.

Еле сдерживается, потому что не хочет портить Ся Сыни, да и им всем, момент приобретения первого андроида-питомца.

Приобретения нового члена семьи.

Чу Ваньнин не хочет портить момент, однако делает себе на нейроинтерфейсе заметку, что стоит обсудить потом сей неуместный комментарий с Мо Жанем наедине.

И услышав от сына в следующую секунду радостное “Ула, Тлавинка мы едем домой!”, нисколько не жалеет о принятом решении.

Травинка… Имя андроида. Ся Сыни с его любовью к подобным уменьшительно-ласкательным прозвищам — настоящий сын своих отцов. Чу Ваньнин не знает, заложено ли это было генетически или же появилось в процессе жизни, но одно он осознает точно. Осознает, что он и сам постепенно, медленно, очень медленно, но начинает перенимать эту отвратительную, по его собственному неподкупному мнению, привычку. Временами ловит себя в моменте на мысли, что с каждым годом, проведенным под одной крышей со своими альфами, все чаще в собственном воображении бьет себя по губам, потому что совершенно невпопад, даже в разговорах с посторонними людьми или андроидами на полном серьезе начинает употребляет в речи то, что раньше в ней могло появиться только в саркастично-ироничном контексте.

Мо Жань: — Не переживай ты так. Ты просто постепенно расслабляешься. Это не самое страшное. Быть милым не стыдно, Баобэй.

Временами ловит себя на мысли и поначалу злится, затем… Затем приходит к выводу, что это закономерность и нужно смириться. Но пока у него не получается. А о будущем… О будущем говорить не приходится. Есть настоящее, а остальное, остальное будет позже… Есть настоящее, в котором его внимание так и пытается всеми силами привлечь игуана-андроид. Дракон-андроид, если точнее. Есть настоящее, в котором его внимание так и пытается всеми силами привлечь игуана-андроид. Требовательно прожигает взглядом. Открывает-закрывает пасть. Но Чу Ваньнин не купится. Проходили уже. Чу Ваньнин не купится. И поэтому он говорит строго: — Не смотри так на меня. Нет! Мы идем в террариум. На мне все это не работает. Если тебя часто заряжать, то емкость аккумулятора снизится, а у тебя с этим и так проблемы. Еще не время! Нет и еще раз нет! Нет!

(Несколько минут спустя)

— Провода из меня все вьете... Ну что мне с тобой делать, а? — риторически с тяжелым выдохом вопрошает Чу Ваньнин. Вопрошает и укоризненно смотрит на явно довольную собой, если подобный речевой оборот вообще можно применить к андроидам, Травинку. Травинку с буквально горящими “от счастья” глазами. Травинку, подключенную тонким проводом к мигающей яркими зелеными огнями зарядной станции. Травинку, лежащую рядом с омегой на бортике кожаного дивана, будто на толстой ветке раскидистого дерева. Травинку, которую Чу Ваньнин то и дело поглаживает по приятной теплой и, как уверяют разработчики, ничем не отличающейся от настоящей, чешуе. Травинку, которой омега снова задает не требующий ответа вопрос: — Что мне с вами всеми делать? Травинку, которая то и дело доверительно прикрывает сияющие мягким желтоватым цветом глазки. Травинку, благодарную. Травинку, сейчас являющуюся ярким доказательством суждений, иногда посещающих голову Чу Ваньнина, о том, что ему с машинами, куда проще, чем с реальными людьми.

Архив памяти

Несколько лет назад

Чу Ваньнин стоит у кулера в холле салона и краем уха улавливает разговор коллег.

Он ненавидит выходить из кабинета лишний раз.

Но просить «кого-то» о том, чтобы ему принесли чай — еще унизительнее.

Не в тех они с «кем-то» отношениях.

Чу Ваньнин стоит у кулера и краем уха улавливает разговор коллег.

Му Яньли: — Да какая разница, Цютун. Железяка — она и в Африке железяка.

Сун Цютун: — В смысле какая? Люди сами спрограммировали их. Люди сами сделали так, что они в точности как живые… А потом уничтожают собственными руками? Не надо создавать в таком количестве, чтобы потом…

Чу Ваньнин стоит у кулера и краем уха улавливает разговор коллег.

И вроде бы ничего не предвещает беды…

Как вдруг…

Му Яньли: — Щас у эксперта спросим. Юйхэн! А ты что о них думаешь? Ты же любитель прибегать к помощи андроидов-помощников в работе…

И Чу Ваньнина…

Чу Ваньнина будто парализует.

От макушки до самых пят.

Его будто током прошибает.

Током и холодным потом.

Даже не от чужих слов, нет.

От того, что вскипает в памяти после них.

Вскипает мгновенно.

Безжалостно.

Вспоминает.

Вспоминает слова Мо Вэйюя о себе:

«Там хотя бы работают люди, а не фригидный металлолом…»

Вспоминает…

И еще…

«Ещё скажи, что у тебя в программу заложены чувства. С меня хватит. Хоть твоё тело из плоти и крови, Ваньнин, ты не человек. Не человек! Ты бездушная машина…»

Вспоминает…

Ударяет рукой по сенсорной кнопке отключения воды.

Гаркает:

— Делом займитесь!

Рывком забирает чашку.

Пара капель кипятка попадает на кибернетическую кисть, но боли нет.

Физической нет.

Зато новая волна внутренней боли поднимается и так и клокочет в глотке.

Клокочет, так и желая вырваться наружу.

Новая волна внутренней боли поднимается…

И…

Ему бы ее сдержать.

Сглотнуть все, что собирается в горле, и уйти, как он делает всегда.

Уйти и забыть.

Ему бы сдержаться.

Ему бы уйти.

Но взгляд падает на не смотрящего на него Сун Цютуна за стойкой администрации.

Этого социального и вечно улыбчивого по поводу и без омегу.

Омегу, по сути своей ничего Чу Ваньнину не сделавшего плохого (переодически лишь отвечающего на его нападки), но раздражающего одним своим видом.

До зубного скрежета.

Раздражающего своей излишней жизнерадостностью и болтливостью.

Открытостью.

Раздражающего…

Омегу, так отвратительно похожего на Ши Мэя.

На Сун Цютуна, усиленно делающего вид, что что-то в планшетном компьютере заинтересовало его больше всего остального вокруг.

Взгляд падает на не смотрящего на него Сун Цютуна, и слова рождаются во рту сами собой:

— Но если, правда, интересно, — есть еще последний шанс прекратить это, но он им не пользуется, все же выплевывая из себя сгусток мерзкой скопившейся желчи. — Считаю, что лучше бы вместо одного бесполезного болтуна за стойку администрации андроида бы посадили, больше пользы было бы и меньше ненужного, отвлекающего остальных сотрудников, занимающихся общественно полезными делами, трепа.

Выплевывая и развернувшись спиной к резко и как-то излишне напряженно притихшим коллегам, уходит.

Уходит, не желая и секунды больше оставаться в чьем-то обществе.

Прав был Мо Вэйюй.

С машинами Чу Ваньнину проще...

“Что мне с вами всеми делать?” Произнося это, Чу Ваньнин и не мог предположить, насколько пророческим этот вопрос станет уже через несколько минут. Уже через несколько минут, когда он успеет расслабиться. Когда он, откинувшись на мягкую кожаную спинку дивана, наконец почувствует легкую усталость в мышцах. Ощутит, что все системы организма так и требуют от него отправиться в удобную теплую постель. Когда он только успеет подумать о том, что очень сильно любит такие тихие и спокойные минуты, проверенные дома… “Что мне с вами всеми делать?” Произнося это Чу Ваньнин и не мог предположить, насколько пророческим этот вопрос станет уже через несколько минут. Уже через несколько минут, когда он, прикрывший глаза и начавший дрейфовать где-то между обволакивающими сознание грезами и реальностью, вздрогнет от неожиданности. Вздрогнет, потому что услышит топот босых ног в глубине квартиры. Услышит и сразу поймет, в чем дело… Услышит… Услышит и в череде возникающих одним за другим в голове вопросов «Что мне с вами всеми делать?», «Неужели снова?», «Почему это стало происходить столь часто?» и «Как сейчас поступить?», допустит мысль о том, что спроектировать детскую с эффектом шумоподавления было лучшей их идеей из всех возможных.

Есть все же в их тихой семейной жизни…

Мо Вэйюй (в этом Чу Ваньнин не сомневается) влетает в арочный проем гостиной. Влетает и слишком резко тормозит. Под босыми ногами жалобно взвизгивают половые плиты. Мо Вэйюй влетает в арочный проем гостиной и замирает. Замирает, увидев Чу Ваньнина. Замирает с широко открытыми глазами. С вздымающейся от рваного сбивающегося дыхания грудью. С блестящими каплями пота на шее и обнаженной груди. Мо Вэйюй влетает в арочный проем гостиной и замирает. Замирает, как андроид, принудительно поставленный владельцем на паузу. Мо Вэйюй замирает…

Есть все же в их тихой семейной жизни…

— Я люблю тебя. Я Чу Ваньнин. Ты Мо Вэйюй. И я люблю тебя. Иногда это не действует с первого раза, и Чу Ваньнину приходится повторять несколько раз. — Я люблю тебя. Повторять до тех пор, пока это не возымеет эффект. — Я люблю тебя, Вэйюй. Повторять, пока до альфы, страдающего кратковременной амнезией после запуска чипа, не дойдет, что он в безопасности. Что он там, где ему рады. Что он не чужой здесь. Что он ни в чем не виноват. Что ему нечего бояться. Что он в кругу близких людей. Что он дома.

Есть все же в их тихой семейной жизни…

Раньше подобные приступы потери памяти были редкостью. Редкостью и неожиданностью. Однако… Однако в последние месяцы они происходят все чаще и чаще… И это… Это нехорошо…

Есть все же в их тихой семейной жизни…

И сложности…

Сложности, с которыми просто необходимо что-то делать…

Срочно…

***

Несколько дней спустя

***

— Не больно? Через алые стекла защитных очков Чу Ваньнин озабоченно всматривается в сосредоточенное детское личико, по которому от выбритых фигурной молнией острых иголочек волос на виске бежит тоненькая струйка пота. Ся Сыни задумывается. Морщит лобик, вслушивается в собственные ощущения. И пока Чу Ваньнин мягко-мягко вытирает отражающую световые вспышки соленую дорожку салфеткой, осторожно, почти шепотом, словно боясь кого-то обидеть, произносит: — Щиплет… — омеге приходится очень постараться, чтобы за таким привычным по долгу службы жужжанием и мерным писком лазерного аппарата расслышать слова сына. — И тепло. — Нужно еще немного потерпеть. — Угу. А там будут огоньки? — Будут, мой Звездный Свет. — Как у длакончика? — Даже лучше. Их прерывают: — Почти закончили, юный господин, — прерывают ложью во благо, за которую Чу Ваньнин Цзян Си безумно благодарен. — Еще немного, и вы станете полноправным членом общества. Цзян Си, сначала откладывающему в сторону лазерную машинку, использующуюся для разметки на коже пациента места установки будущего импланта, а затем вскрывающему герметичную упаковку с продезинфицированными инструментами, подготовленными к предстоящей миниоперации по вживлению первого в жизни Ся Сыни слота для ID чипа. Чу Ваньнин же, прекрасно зная, что последует дальше, аккуратно забирает из детских рук запотевшее риперное зеркальце: — Можно, дорогой? Спасибо, придется ненадолго с ним попрощаться. Риперное зеркальце, которое Ся Сыни уже успел облюбовать за непродолжительное время нахождения в операционном боксе. Риперное зеркальце, которое только попав в кибернетические пальцы Чу Ваньнина, отправляется в недолгий полет, с тихим звоном падая в бак для использованных приборов. — Вот так. Подождет тебя там, родной… И только омега собирается продолжить убеждать сына в крайней необходимости данного действия, как Цзян Си тихо рушит его тщетную попытку, протягивая через процедурное кресло детскую анестезиологическую маску: — Сам справишься? Чу Ваньнин согласно кивает: — Хоть как-то поучаствую в процессе. Ся Сыни же и без того недовольный тем, что у него забрали новую «игрушку», недоверчиво смотрит на переговаривающихся взрослых... Сначала — на взрослых… Затем на прозрачный респиратор: — А зачем? У меня же есть свой… — Подышать вкусным воздухом, — прозрачный респиратор, который Чу Ваньнин кибернетической рукой плотно прижимает к лицу сына, человеческими же пальцами другой быстро-быстро закрепляя на затылке, — Он сладкий. Откинься на спинку кресла. Вот так. Удобно? Закрепляя и помогая Ся Сыни занять самое комфортное из всех доступных в условиях рипер-бокса положение тела. Помогая… И вдруг чувствуя, как маленькая ладошка альфочки касается через ткань молочно-белого джемпера его живота. Касается и даже проводит по хлопку сверху вниз. Проводит, поглаживая легко-легко. Поглаживая и уже значительно спокойнее под действием начинающего постепенно путать сознание наркоза шепча: — А блатику? Чу Ваньнин накрывает ручку Ся Сыни своей. Накрывает и наклоняется к сыну близко-близко: — И с братиком поделимся. Масочка одна, поэтому сначала твоя очередь, — наклоняется к сыну близко-близко, чтобы поцеловать во влажный лобик. — Нравится? — Да, — еле-еле продолжая удерживать глаза феникса открытыми, подает голос Ся Сыни. — Как моложеное. — Подыши глубоко-глубоко, — подсказывает Чу Ваньнин. — Умничка. Вдох-выдох. Вдох… И дышит вместе с ним. Дышит до тех пор, пока малыш не смежает веки. Не смежает веки и не затихает.

***

Архив памяти

***

Два дня назад

— Котенок! Ласковое прозвище, выплюнутое через динамик примерочной магазина одежды, подобно разъедающей все вокруг струе кислоты: — Почему ты не посоветовался с нами раньше, котенок? Чу Ваньнину не нужно видеть лицо Мо Вэйюя, чтобы знать, что оно сейчас выражает. У альфы невероятно живая мимика. Даже в абсолютно чужом теле он умудряется оставаться собой. Чувствовать себя в нем полноправным хозяином. Чу Ваньнина иногда даже пугает, насколько же по разному две личности могут нести себя в мир, находясь при этом в одном и том же организме. Неоспоримый плюс — никогда не перепутаешь, кто перед тобой. Неоспоримый минус — привыкнуть к этому до конца, кажется, не представится возможным. Чу Ваньнину не нужно видеть лицо Мо Вэйюя, чтобы знать, что оно сейчас выражает. Даже сейчас, стоя на противоположной стороне зеркала Гезелла, он ощущает чужое присутствие почти физически. Ощущает… Думает об изменениях в лице Мо Жаня, которыми могут сопровождаться слова Мо Вэйюя. Думает об изменениях темного взгляда. Изломе потрескавшихся от сухости воздуха губ. Привычке презрительно поднимать одну бровь, когда ситуация заходит в не самое выгодное русло или когда приходится сталкиваться с непреодолимой стеной внутреннего непонимания, что делать дальше. Думает… Говорит, натягивая через голову мягкий оверсайз свитер светло-серого цвета: — Не принимайте на свой счёт. — Свитер очень приятный к телу и даже будто бы (по крайней мере пока Чу Ваньнин статично стоит месте) скрывающий положение омеги. — Я просто хочу, чтобы у Ся Сыни в будущем был выбор. Вот и все. Подушечки человеческих пальцев касаются прохладной зеркальной поверхности на том уровне, где, как Чу Ваньнину кажется, должны быть жесткие волоски напряжённой бровной дуги альфы по ту сторону: — Не злись. Не злитесь. Однако такого проявления нежности оказывается недостаточно: — Но мы же против, — отрывочно, через динамик примерочной кабинки с легкими помехами. — Подобные решения обсуждаются на семейном совете. Чу Ваньнина забавляет тот факт, что еще совсем недавно эти двое были готовы разорвать друг друга, лишь бы получить контроль над телом. Разорвать и выжечь все вокруг на несколько километров. А теперь перед лицом общей опасности образовали единый фронт. Вот что несколько дней в саду без возможности попасть в дом с людьми вытворяют. Чудеса, да и только: — Иногда нужно делать то, что правильно, — Чу Ваньнин говорит жестко, но спокойно, говорит так, что любой бы другой человек уже сдался, сломался под уверенной интонацией, как веточка цветущей вишни под стеной кислотного дождя. — Пока наш сын маленький, ему будет проще перенести процедуру. — Но… — упорствует Мо Вэйюй, осекаясь на полуслове. Наверное, в поисках подходящих слов открывает-закрывает рот, как выбросившаяся на сушу из загрязнённого отходами водоема рыба. Он… Они... Они не могут так просто сдаться. Одно сознание хорошо, а два ещё лучше. Однако аргументацию Чу Ваньнин подготовил железобетонную. Хоть десяток конструктов личности помести в голову оппонента — переспорит. Переспорит и ещё фору даст: — Уж лучше мы все проконтролируем, чем он сам потом сделает себе «черное» чипирование в каком-нибудь подпольном салоне. Вы-то как никто должны знать, чем могут обернуться подобные авантюры. Мы не можем оградить его от технического прогресса. Мы сами вернулись в город, не выдержали кочевой жизни богатых отшельников. Но мы можем сходить с ума по-своему, это наше осознанное решение. Мы можем пробовать, ошибаться, возвращаться к исходной точке. Однако какое мы имеем право делать так, чтобы наш сын лишился выбора? Лишился шанса быть полноправным членом общества? Еще несколько лет, и без ID чипа в любой городской инстанции мы будем на регулярной основе сталкиваться с таким нескончаемым цифровым адом. Вы уже увидели, что такое жить в отдалении от цивилизации. Это не для нашей семьи. Будь мы одни, разговоров бы не было, но у нас почти двое детей. Маленьких детей. Это колоссальная ответственность. Им нужен достойный уход, лечение, развитие, образование, социум. Уезжать ненадолго — это здорово. Но постоянно жить в личном защитном пузыре от кислотных дождей с лесочком и уютным шале? Идеальный мир, скажете? Это он для нас такой, но у наших детей там даже не будет друзей. Мы не можем держать их в вакууме. Спасибо они нам за это точно не скажут. Вот где сейчас наш сын? Шах и мат. Козырь из рукава кибернетической конечности. Нокаут без права на реванш. В ответ побежденное, складывающее знамена, скрипящее: — Ладно, — сквозь зубы, — с тобой все равно спорить бесполезно. — Спасибо, — благодарит и, сворачивая тему, пытается перевести вектор внимания Мо Вэйюя в другое русло. — Как тебе… Не слишком полни… Но, кажется, тщетно: — Прекрасно выглядишь. Тебе очень идет. Я люблю тебя в одежде и совсем без нее, второй вариант даже предпочтительней, — декламирует Мо Вэйюй, как зазубренное стихотворение перед строгим учителем, контролирующим его нейроинтерфейс, чтобы «нерадивый ученик» не подсматривал в текст. Декламирует, а затем встревоженно добавляет: — Но я не могу сейчас ни о чем другом думать. Я беспокоюсь, — шумно выдыхает через рот, прежде чем сказать то, что явно не хочет, но все равно произносит. — Мы беспокоимся. И у Чу Ваньнина... У Чу Ваньнина не остается выбора. Он подносит человеческую руку к сенсору на обрамляющей зеркало Гезелла пластиковой раме. Подносит, позволяя преграде между ним и Мо Вэйюем с тихим мерным электронным писком исчезнуть. С секунду смотрит снизу вверх на отвечающего ему серьезным и каким-то уж слишком тяжелым взглядом альфу. Смотрит… Наконец подзывает, протягивая кибернетическую руку: — Иди ко мне. «Иди ко мне», — и повторять больше не приходится. «Иди ко мне». И Мо Вэйюй, словно только этого и ждал, делает лишь один шаг вперед. Лишь один шаг, позволяющий ему мгновенно ворваться в личное пространство Чу Ваньнина. Ворваться и медленно, будто бы спрашивая разрешения, обнять омегу за талию. Обнять и, уткнувшись носом в шею чуть выше мягкого ворота серого свитера, прошептать: — Скажи, что ты на сто процентов уверен в своем решении. — Вэйюй. — Чу Ваньнин успокаивающе похлопывает альфу по спине. — Цзян Си — профессионал. Я доверяю ему даже чуть больше, чем самому себе. А это значит куда больше ста процентов. — Хорошо, — вибрацией по коже в ответ. — Если что-то пойдет не так, я убью его. — Ты ж мой киллер-самоучка, — шутливо-колко фыркает Чу Ваньнин. — Грозный альфа. — Ладно, котенок, — явно нехотя согласившись, Мо Вэйюй выпрямляется. Выпрямляется, но не отходит. Не отходит, даже не думает об этом. Не отходит, рыча Чу Ваньнину в макушку. Рыча в знак полной и безоговорочной капитуляции. — Ты победил. Твоя взяла. И, видно, совсем осмелев, опускает ладони по обе стороны живота Чу Ваньнина, повторяя: — Ты победил. — Чу Ваньнина, не являющегося уж слишком тактичным человеком, но никогда не оказывающего сопротивления, если речь идет о взаимодействии его альф с малышом, прекрасно понимая, как им, особенно Мо Вэйюю, важно все это. — Пойдем в ресторан на обед, котенок? Не хочу есть его стряпню. Думаю, наша Жемчужинка тоже не откажется перекусить чего-нибудь вкусненького. Чу Ваньнин, не видящего никакого смысла выступать против: — Договорились. Куда ты меня приглашаешь? «Но на ужин все равно будем есть то, что Мо Жань так старательно для нас приготовил. Имей совесть», — остается неозвученным. Остается неозвученным, ведь Чу Ваньнин знает, что Мо Вэйюю это нужно. Знает, поэтому всеми силами при любой удобной возможности старается дать ему шанс почувствовать себя главным, единственным. Мо Вэйюй и без того слишком долго был лишен какой-либо близости. Эмоциональной. Физической. Сначала из-за страхов самого Чу Ваньнина, затем из-за своих собственных. Мо Вэйюй слишком долго был лишен какой-либо близости. Наблюдал со стороны за чужой жизнью, но не решался переступить черту. Слишком долго он был один, будучи рядом с любимым человеком. Слишком долго он ждал… По этой причине, при любой удобной возможности, Чу Ваньнин позволяет ему немного больше вольности. Контролирует, конечно, держит руку на пульсе, но все еще разрешает иногда почувствовать себя главным, почувствовать себя единственным. И Чу Ваньнин будет самым последним лицемером, если скажет, что ему самому не нравится удовлетворено-щенячья реакция Мо Вэйюя, когда ему все же удается добиться своего. Ради подобного, ради его по-детски счастливых эмоций, действительно, стоит альфу чуть-чуть побаловать.

***

Настоящее

***

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько минут назад

Цзян Си: — Одно из двух. Либо я опускаю между тобой и моим «маленьким пациентом» защитный экран, чтобы ты не совал свой любопытный нос, куда не следует, либо ты выходишь из кабинета и подождешь окончания процедуры в коридоре. Решай.

Чу Ваньнин: — Цзян Си, мы с тобой на пару людям конечности отпиливали столько лет. Я тот же человек. Ничего не поменялось.

Цзян Си: — Ты тогда в своем теле был один, насколько я помню. И речь не шла о твоем сыне. Родишь, оклемаешься, и будем с тобой хоть все стены кровью забрызгивать. А пока… Я не стану брать на себя такую ответственность. Выбирай! Одно из двух. Варианты ты слышал.

Чу Ваньнин медленно помешивает густую светло-розовую жидкость, по консистенции напоминающую смузи, но являющуюся разводимым лекарственным средством для восполнения в организме беременных омег необходимых микроэлементов для полного, комплексного и здорового развития плода. Чу Ваньнину иногда чудится, что только этими разноцветными жижами он и питается. Утром один препарат в себя зальет. Днем — другой. Вечером — третий. Бывают дни, когда он и вовсе по указке врачей после очередной сдачи анализов из рук не выпускает многоразовый пластиковый стакан, то и дело прикладываясь губами к коктейльной трубочке. Утешает, что подобная участь подстерегает почти всех современных беременных. Это еще хорошо, что его не мучают нескончаемыми капельницами в условиях стационара или с постоянно дежурящим дома, за бешенные деньги выписанным из больницы андроидом-медбатом. Чу Ваньнину невероятно сильно повезло отделаться «легким испугом», в виде рецептов от лечащего врача на нескончаемые лекарственные жижи и витамины, а также словами, что просто необходимо прибавить в весе. Чу Ваньнину невероятно сильно повезло отделаться «легким испугом» и несколькими лишними килограммами. А нет… Еще недавно начавшиеся тянущие боли в спине радости, конечно, не прибавляют, но правильно подобранная поза или подушечка под спину пока спасают положение.

Архив памяти

Аудиозапись

Несколько минут назад

Чу Ваньнин: — …

Сун Цютун: — Что говоришь?

Чу Ваньнин: — Мне неудобно тебя просить, загонял уже, наверное, но нет ли какого-то валика, подушки, пледа жесткого, чтобы можно было свернуть…

Сун Цютун: — Спина беспокоит?

Чу Ваньнин: — Да. Ужас просто.

Сун Цютун: — Сейчас принесу. Именно пожестче что-то?

Чу Ваньнин: — Да, пожалуйста.

(За Сун Цютуном с тихим шипением закрывается дверь рипер-бокса)

Цзян Си с легким смешком, подает голос: — У вас, как я погляжу, снова временное перемирие?

Чу Ваньнин: — Что-то вроде.

Цзян Си: — Благородно. И как вы это между собой обговаривали: все активные военные действия прекращаются на время беременности одной из сторон?

Чу Ваньнин: — Не смешно, Цзян Си.

Цзян Си: — А по-моему, очень. Вас несколько лет нельзя было заставить спокойно полсловом друг с другом перекинуться. До сих пор удивляюсь, что все можно было решить столь просто...

— Начали хоть готовиться к пополнению? — вдруг нарушает его мысли Цзян Си, сидящий по другую сторону процедурного кресла, скрытого от глаз Чу Ваньнина невысоким защитным экраном. — Или со вторым уже не так интересно, все по накатанной? Цзян Си, судя по его ничего не выражающему лицу, полностью погруженный в работу, но тем не менее не отказывающий себе в удовольствии почесать языком. Несколько дел одновременно — про него, целиком и полностью. Чу Ваньнин всегда удивлялся, как Цзян Си это удается. Когда-то давно, ещё до прихода в “Afterlife”, проходя личное частное обучение у альфы (Сюэ Чжэнъюн по доброте душевной подсказал, кто может помочь Чу Ваньнину развить талант рипера, кто его возьмет под крыло, даже несмотря на то, что он представитель слабого статуса), Чу Ваньнин не мог понять, как этому человеку так виртуозно удается и свою работу выполнять, и успевать пояснять алгоритмы своих действий с отдельными комментариями о всех подводных камнях деятельности рипера, шутить, умудряться отвечать на возникающие в процессе вопросы, так ко всему прочему еще и контролировать каждый шаг своего «стажера». Чу Ваньнин всегда удивлялся, как Цзян Си это удается. Он же сам, если занят каким-то рабочим делом, может и не слышать, что к нему кто-то обращается, так погружается в процесс. А уж о том, чтобы одновременно с этим вести полноценный диалог с шуточками и прибауточками и речи нет. На то Цзян Си — профессионал высшего уровня. «—Начали хоть готовиться к пополнению? Или со вторым уже все знаете и не так интересно?» — Не к спеху. — отвечает Чу Ваньнин. — Сойти с ума и выбросить кучу денег я еще успею ближе к родам. Одно успокаивает. У нас же опять альфочка. А с первой беременности осталось огромное количество совершенно новых вещей, нетронутых расходников, коляски в прекрасном состоянии. Понапокупали тогда, а даже половины всего не извели. Хорошо еще не выбросили, а складывали в кладовку с мыслями о том, что в будущем отдадим или продадим. Но не успели. — Видимо уже подспудно знали, что скоро сами туда запустите ручки, — иронично подначивает его Цзян Си. — А на самом деле молодцы-молодцы. Финансовая грамотность в лучшем ее проявлении. А Мо Жань вообще — ювелир. Постарался. Сэкономил вам целое состояние. А то дети нынче — дорогое удовольствие. — В этот раз не совсем Мо Жань… — не видя никакого смысла скрывать сей факт, произносит, легко дернув уголком губ, Чу Ваньнин.

Архив памяти

Несколько лет назад

Аудиозапись

Цзян Си: — Мо Жань. Знаю я вас… Благие намерения, благие намерения… Лечение… Между нами ничего нет… Так вот, я тебя насквозь вижу. Все твои грязные мыслишки, планы, ожидания… Вы взрослые люди, в тонкости ваших отношений я лезть не стану, но запомни… Сделай отметку на экранчике нейроинтерфейса… Я обычно не люблю создавать себе лишние проблемы с законом, но… Обидишь Юйхэна — убью. Сделаешь что-то не так — убью. Пусть только раз на тебя пожалуется — убью. Если обрюхатишь…

Мо Жань: — Убьешь?

Цзян Си: — Нет, ребенка без отца оставлять моветон, алименты же должен кто-то платить, но хуй без анестезии ампутирую. И в кислоте растворю… На твоих глазах.

Мо Жань: — Вас понял.

Цзян Си: — Вольно, солдат.

Чу Ваньнин: — Ничего, что я здесь, господа?

Цзян Си: — Ничего, зубастик. Для тебя же стараюсь.

— Подожди-ка. — Цзян Си даже голову поднимает, чтобы поймать взгляд Чу Ваньнина сквозь стекла бинокулярных рипер-очков. — Этот ребенок… Юйхэн, ты же шутишь? Он же бешеный? Ты его транквилизаторами обкалываешь? Смена личности — сексу не помеха? Или… О, только не говори мне… Только не говори мне, что он что-то сделал… Чу Ваньнин мотает головой: — Цзян Си, нет. Конечно, нет. Мо Вэйюй никогда нам с Ся Сыни не сделает ничего плохого. Альфа, скорее всего, не верит, по крайней мере не до конца, однако все же возвращается к делу: — Ключевое слово «вам» не сделает. — Мы работаем над этим и уже даже пришли к некоторым успехам, — отзывается Чу Ваньнин, словно бы рассказывая не о партнере, а о вышколенном псе-андроиде, которого он вот-вот собирается выставить на международную выставку. — Все, правда, в порядке. — Да, я вижу, — нараспев тянет Цзян Си. — Результат налицо. Дрессируй-дрессируй в свое удовольствие. Ты заслужил. Вдруг ни с того ни с сего, как бы невзначай, интересуется: — На браке настаивают? — Чаще, чем ты думаешь, Цзян Си. Чаще, чем ты думаешь. — Но ты непреклонен? — Я непреклонен. Цзян Си кивает со знанием дела: — У вас, у омег, у многих этот прикол, да? Как-то раньше был уверен, что электронная приписочка в ID нужна в первую очередь вашему брату, недвижимость или часть бизнеса при разводе там отжать, ну, всякое такое. Однако веяния последних лет меня удивляют. Альфы в ногах валяются и умоляют принять кольцо, а омеги хотят жить по принципу «детей можно и вне брака родить и прекрасно воспитывать, а вот выходить замуж — «но-но-но, мистер сильностатусный угнетатель, не гоните кибернетических коней»». И причины самые разные… Такой подход имеет смысл, конечно… Наверное… Альфы разные бывают, бесспорно. Мудаков хватает. Но заводить ребенка от представителя сильного статуса, которому ты не доверяешь, если он не выступает лишь, как донор генетического материала и никакого участия принимать не будет, — сомнительное мероприятие. Чу Ваньнин, пародируя ии-бота какого-нибудь интернет-магазина, резюмирует: — Ваша обратная связь получена, — делает большой глоток сладковатого лекарства. — По результатам мы свяжемся с вами позже.

Архив памяти

(Мо Жаня/Мо Вэйюя)

{Доступ к аудиозаписи получен в тот момент, когда Мо Жань в желании продемонстрировать свою невиновность в произошедшем, лично отправил ее Чу Ваньнину в качестве неопровержимого доказательства}.

Аудиозапись.

Несколько месяцев назад

Чу Ваньнин: — Нет.

Мо Вэйюй: — Ну, в смысле «нет»? Как так-то? У нас уже скоро будет второй ребенок… А ты все «нет». «Нет», как известно, п… то есть строптивого омеги ответ.

Мо Жань: Спокойно! Дыши! Все нормально. Мы еще раз попробуем позже. Не усугубляй.

Мо Вэйюй: — С чего ты вообще взял, что я не спокоен. Я совершенно спокоен. Так! Иди-ка сюда!

Чу Ваньнин: — Это ты мне?

Мо Вэйюй: — Здесь есть кто-то еще? Иди-иди!

Чу Ваньнин: — Тебе кое-что напомнить или сам мозгами пораскинешь? Тебе надо — ты и подойди. Чего ты хочешь?

Мо Вэйюй: — Сколько тебе потребуется родить детей, чтобы наконец согласиться?

Чу Ваньнин: — Рискнешь поставить эксперимент?

Мо Жань: — Ты ему такое лучше не предлагай. Он упертый. Если примет вызов, то нам в этой схватке точно не победить.

Мо Вэйюй: — А если и да?

Мо Жань: — Вот, дурак… Если что, я не имею к этому пари никакого отношения…

Чу Ваньнин: — Я не куплюсь на эти дешевые провокации. Сходи лучше проверь, как там наша спящая звездочка, не проснулась ли еще. А меня больше не злите сегодня, прошу, своими очередными бредовыми идеями.

***

P. S.

***

Чу Ваньнин: — Цзян Си. Цзян Си: — Да, зубастик? Чу Ваньнин: — У меня уже есть ответ на волнующую меня проблему, но я хочу услышать твое мнение. Цзян Си: — Валяй. Чу Ваньнин: — Несменные чипы ведь нужно искусственно перезагружать раз в несколько лет, чтобы они работали корректно... Так? Цзян Си: — Все верно. Чу Ваньнин: — Значит… Значит в скором времени мне очень сильно потребуется твоя помощь.

Продолжение следует…