Экстра 4: Тихая семейная жизнь (часть 3/3)
Настоящее
***
Стоит разблокированным раздвижным дверям изолятора наконец прийти в движение… Реальность Чу Ваньнина в первые несколько мгновений после напоминает слайд-шоу. Слайд-шоу вроде бы и связанных между собой, но дерганных кадров. Слайд-шоу, как диафильм. Как немое кино, о котором он знает из уроков истории. Немое кино — яркий представитель несовершенств допотопных технологий прошлого. Проба пера перед чем-то большим, не более. Проба пера, завязанная целиком и полностью на человеческом факторе. Что уже в основе своей ошибка… Колоссальная ошибка. Фатальная. Стоит разблокированным раздвижным дверям изолятора наконец прийти в движение… Реальность Чу Ваньнина в первые несколько мгновений напоминает слайд-шоу. Первый кадр: Мо Вэйюй медленно, словно хищник, старающийся раньше времени не спугнуть жертву, поворачивается к нему. Второй: Мо Вэйюй, склонив голову, немигающе смотрит широко распахнутыми глазами Чу Ваньнину прицельно в лицо. Смотрит, и поначалу кажется, что не узнает даже… Третий: Мо Вэйюй делает шаг вперед. Осторожно переносит вес тела на обнаженную ступню. Четвертый: Мо Вэйюй спешно идет. Торопливо. Точно к цели. Пятый: Мо Вэйюй протягивает руки… Произносит: — Котенок! Произносит и прижимает Чу Ваньнина к себе. Прижимает не сильно, но твердо. Уверенно. Не причиняя дискомфорта, не выбивая резкостью весь воздух из легких, но лишая возможности вырваться. Прижимает, окутывая теплом, словно обернутый вокруг тела мягкий плед. Прижимает без преград, ведь никто не оказывает сопротивления. Мо Вэйюй прижимает Чу Ваньнина к себе… Прижимает, останавливая тем самым хаотичную смену кадров действительности. Останавливая, замедляя, возвращая все на круги своя. — Котенок! — Мо Вэйюй выдыхает смущенно-торопливо. Выдыхает, извиняясь будто. — Я могу объяснить. Чу Ваньнин, легко-легко приобняв его за пояс человеческой рукой, поощряет желание альфы внести ясность в происходящее: — Попробуй. И Мо Вэйюй, получив разрешение, принимается тараторить не заготовленную, рождающуюся на ходу сумбурную версию событий: — Я очнулся непонятно где почти голым. И нет, я тебе не изменял. Это невозможно! Это просто невозможно! Я уверен, что меня похитили. У меня нет другого объяснения. Так еще и обкололи наверняка наркотой какой-то. Сначала я слышал голос, который меня пытался задержать… Потом… Я… Прикинь. Я в зеркале вижу не свое лицо. И главное, все эти полицаи утверждают, что я чист. Представляешь, какая наркота сейчас. Они не могут ее обнаружить. Еще и сон какой-то мне дурацкий снился, до сих пор отхожу… Пытается плотнее притянуть Чу Ваньнина к себе, но вдруг останавливается. Останавливается… Затем… Отстраняется… Отстраняется так, чтобы руки не размыкать, но иметь возможность взглянуть омеге в глаза. Взглянуть в глаза и: — Погоди… — в его голосе столько непонимания и неверия, что весь изолятор бы можно было затопить при необходимости. — А ты-то когда успел до салона дойти? Новая причёска? Тебе очень идёт. Но… — он опускает голову ниже, целлофановым взглядом смотрит куда-то им обоим под ноги. Смотрит… Спрашивает хрипло. — Ты в положении? У тебя какой месяц? Но не успевает Чу Ваньнин и рта раскрыть, как принимается сыпать, фонтанировать даже все новыми и новыми вопросами: — Я что, в коме был? Это вообще мой ребёнок? Мы до сих пор вместе? Или… И почему? Почему в нашей квартире кто-то живет? И… Почему ты молчишь? Тебя совсем не волнует… Вот тут Чу Ваньнин уже решает вмешаться. Вмешаться, наплевав на все церемонии. Вмешаться, призывно окликнув, в желании остановить чужой кажущийся нескончаемым поток словословия: — Вэйюй, — а дальше… Дальше спокойно и непоколебимо ровно объясняет. — Вэйюй, ты проснулся у нас дома. Мо Вэйюй сводит брови: — Что? — Ты проснулся у нас дома, — повторяет Чу Ваньнин, не позволяя себе ни дрожи в голосе, ни сомнения в интонации, ни секунды на раздумье. Все четко и только по делу. Ни шага в сторону. — Эта квартира, где ты был, наш новый дом. Голос, который с тобой разговаривал, — наш помощник. Его зовут Лю. А я… Я ношу нашего ребенка. Мо Вэйюй выглядит обескураженным: — Серьезно? Чу Ваньнин медленно моргает в подтверждение сказанному: — Абсолютно. — Тогда почему … — морщится Мо Вэйюй, будто так и силясь заставить голову работать. Заставить мысленно все кусочки пазла собраться воедино. Безуспешно. Безрезультатно. — Почему я ничего не помню? — А это уже совершенно другой вопрос. И он… — Чу Ваньнин подбирает подходящее слово заботливо-мягко, чтобы не позволять Мо Вэйюю концентрироваться на воцарившейся паузе, скользя человеческой ладонью по его обнаженной спине. — Сложнее. Но память восстановится. Нужно время. Немного. Мо Вэйюй делает протяжный шумный вдох. После… Выдох. И еще раз сначала. И еще. Не то успокаиваясь, не-то переваривая полученную информацию. В итоге… В итоге высказывает вполне логичное, закономерно вытекающее из случившегося, предположение: — Я чем-то болен? — Нет, — качает головой Чу Ваньнин, продолжая нежно-нежно гладить его, то и дело подушечками пальцев цепляясь за грубую ткань джинсов. — Ты просто устал. Мо Вэйюй, хоть и явно сомневается в правдивости столь неоднозначного «диагноза», все равно соглашается: — Ладно… — соглашается, даже слегка улыбнувшись, улыбнувшись открыто, по привычке обнажив свои/чужие белоснежные зубы. — В голове не укладывается. У нас будет ребенок. Я в шоке. Дядя, наверное, на седьмом небе… И не ожидавшему прямо сейчас услышать подобное Чу Ваньнину… Чу Ваньнину стоит колоссальных усилий сдержаться. Не выдать себя ни одним дрогнувшим мускулом на лице. Не выдать, хотя внутри он чувствует, как что-то в его душе дает трещину. Снова. Поэтому… Поэтому Чу Ваньнину стоит колоссальных усилий сдержаться. Сдержаться, чтобы не напугать Мо Вэйюя еще больше. Мо Вэйюя, интересующегося как бы между прочим: — Кстати… Почему дяди нет в моей базе данных? Я хотел позвонить, когда меня задерживали… Чу Ваньнин медлит. Медлит с ответом, некоторое время продолжая акт коммуникации только через прикосновения… Наконец озвучивает придуманную еще давно, несколько лет назад, ложь: — Вэйюй. Дело в том, что… — ложь, заменяющую до отвращения горькую правду: «Он не знает, что ты жив. Почти никто не знает, что ты жив». — Мы больше не общаемся. Ложь, услышав которую, Мо Вэйюй бледнеет. Его взгляд из потеплевшего мгновенно становится расфокусированным. Потерянным. Разочарованным. — Я что-то сделал? — глухо уточняет он, глядя теперь будто и не вперед вовсе, а внутрь самого себя. — Я все испортил? — Нет. — Чу Ваньнин и сам не успевает заметить, как его руки (обе, все равно сейчас альфе не до выяснений, почему у его любимого вдруг вместо одной из конечностей появился новый имплант) уже ласково обнимают бледные щеки Мо Вэйюя. — Нет. Обнимают… Пальцы танцуют по прохладной коже, когда Чу Ваньнин исправляет слова Мо Вэйюя. Исправляет, как делает всегда, если речь заходит об ошибках их совместного обоюдоострого травмирующего прошлого: — Мы что-то сделали. Мы, Вэйюй. И только так… Ты все вспомнишь, я обещаю. Ты все вспомнишь, и все будет хорошо. Все будет как раньше. А пока… Поехали домой. Ты перенервничал, нужен отдых. А по дороге… По дороге мы заедем кое-куда, и я тебя кое с кем познакомлю. Ладно? Договорились? Ты веришь мне? И поначалу Чу Ваньнин думает, что Мо Вэйюй промолчит. Промолчит, обойдется одним лишь сухим кивком, но… Но Мо Вэйюй, склонив подбородок, произносит то, от чего у Чу Ваньнина сжимается сердце: — Я верю только тебе, котенок. Только тебе… Но Мо Вэйюй, склонив подбородок, произносит то, от чего у Чу Ваньнина сжимается сердце… Сжимается, а затем пускается в неистовый галоп…(Час спустя)
— Опять перекрыли проезд. Суки… Что у них там в районе сегодня, слет местных киберпсихов? — пролистав вперед голографическую карту в навигаторе, раздраженно цокает языком Сун Цютун. — Не будем стоять в пробке. Заедем перекусить. Все лучше, чем ничего.
Но, судя по количеству машин и людей на открытой стоянке перед фастфудной, не им одним столь гениальная идея приходит в голову. Занять места внутри здания ресторана быстрого питания, старательно привлекающего клиентов буйством неоновых красок, озаряющих все вокруг на несколько сотен метров подобно яркому свету маяка, они даже не порываются. Смысла нет. До утра можно не дождаться. По этой причине, забрав сделанный заблаговременно через нейроинтерфейс заказ у робота-андроида на стойке выдачи, Чу Ваньнин и Сун Цютун сооружают себе импровизированный стол прямо на высоком капоте кибертрака. Мо Вэйюй же… Мо Вэйюй же к «ужину» отказывается присоединиться. Остается в машине. Крепко, но чересчур беспокойно спит, свернувшись калачиком на заднем сиденье. Спит, то и дело морщась, словно от боли. Спит, подложив под голову одну из цветастых кофт Цзян Си, которую ему любезно вручил Сун Цютун перед обратной дорогой. Вручил для того, чтобы Мо Вэйюй все-таки оделся, но альфа по обыкновению нашел вещи более практичное применение.Сун Цютун…
Архив памяти
Аудиозапись
Час назад
Чу Ваньнин: — Можем ехать.
Сун Цютун: — Прекрасно. Приятно было познакомиться, лейтенант. Хорошей службы.
Лейтенант Гун: — Не оставите номерок нейроинтерфейса?
Сун Цютун: — Вы видели мои ноги?
Лейтенант Гун: — Они прекрасны, произведение искусства. И я был бы несказанно рад, если бы они принесли вас на наш совместный ужин. Предварительно я, естественно, заказал бы для вас такси…
Сун Цютун: — Не в этом дело, лейтенант. Мои ноги — дело рук моего партнера. Он, видите ли, рипер. Очень хороший рипер. Но немного… Совсем капельку ревнивый…
Лейтенант Гун: — Намек понят. Хорошего вечера. Свои конечности мне еще дороги…
Запись завершена
Сун Цютун…
Сун Цютун, к которому волей-неволей теперь, когда основная «проблема» оказалась решена и сейчас видит десятый сон, Чу Ваньнин мысленно из раза в раз возвращается. Да и… Трудно не делать этого, если учитывать тот факт, что виновник его внутреннего монолога с самим собой стоит меньше чем в метре. Стоит молчаливо, держится отстраненно. Стоит тоже весь в себе, потерянный какой-то будто, уставший. Стоит, то и дело негромко шурша фирменной бумажной упаковкой из-под картошки фри, которой он словно бы посвящает все свое внимание уже как несколько минут. На самом же деле… На самом же деле, конечно, это не так…«Сун Цютун… — бьется в висках. — Прости меня».
Прости меня.
Прости меня.
Прости меня.
Прости меня.
Прости меня.
Наконец… Когда молчание становится невыносимым, когда оно ощущается уже почти физически, давит на плечи, вибрирует… Чу Ваньнин не выдерживает. Лопает тонкой иглой этот заполняющийся водой вакуумный пузырь напряженного безмолвия, образовавшийся вокруг них. Лопает-окликает: — Цютун… Окликает, и на какое-то мгновение ему, правда, становится легче дышать. Он уже было, воодушевившись, собирается продолжить говорить, даже воздуха в легкие побольше набирает, но… Не тут-то было. Организм не дает ему этого сделать. Пресекает на корню тщетную попытку. Останавливает… Его будто резко ни с того ни с сего начинает першить. Начинает сушить носоглотку, как при нескончаемом лающем кашле без мокроты. Сушить носоглотку так, словно бы туда без его согласия насыпали ложку раздражающего слизистую песка. Сушить так, что он, беря небольшую паузу, делает через трубочку обильный глоток апельсинового фреша. Делает, желая хоть как-то повлиять на свое состояние. Но безуспешно. Ведь оно не имеет ничего общего с физиологией. Стыд не простуда, не аллергия. От него нет волшебной таблетки. Его не размочить жидкостью. Не унять кислым струящимся по пищеводу напитком. Сун Цютун же…Архив памяти
Аудиозапись
Свой собственный голос: — Все равно твоя помощь, как обнуленному припарки. И зудеж твой нескончаемый тоже уже, прямо скажем, подзадолбал. Если тебе заняться нечем, кроме как языком попусту молоть, мне тебя искренне жаль. Расставлю все нули в двоичном коде раз и навсегда. Я здесь не для того, чтобы со всякими секретутками водиться и сплетни собирать. Я пришел сюда работать. И только. То, что я омега, еще не значит, что мы автоматически становимся «подружками». Усек? Теперь вали. Просто вали уже давай!
Запись завершена
Сун Цютун, заметив его заминку (трудно было бы не), но, естественно, и не помышляя об ее истинных причинах, дает понять, что ждет продолжения: — Да, Юйхэн, что? — произносит и подносит к губам зажатый меж пальцев тонкий ломтик картофеля фри. Подносит и, выжидающе-внимательно глядя на Чу Ваньнина, откусывает половину обжаренного в масле брусочка передними зубами. Он не торопит с ответом, нет. Не торопит, но всем своим видом так и настаивает, чтобы омега закончил начатую мысль. Показывает, что так просто от него не отстанет, позволив все быстренько свернуть. Нет и нет. Начал — будь добр продолжить.Архив памяти
Аудиозапись
Свой собственный голос: — Лучше бы вместо ног тебе отпилили твои кривые руки! Было бы куда больше пользы!
Запись завершена
Сун Цютун задал вопрос: «Да, Юйхэн, что?»
А ведь действительно «что?».
Что можно «такого» сказать человеку, которого ты по собственной глупой прихоти унижал и прилюдно оскорблял несколько лет? На кого срывался без причины?..
Поблагодарить? Как за несколько часов до этого? Сухо и односложно?
Перевести тему на что-то отвлеченное?
Похвалить за что-то?
Или же…
Или же произнести пресловутое, вертящееся сейчас в голове нескончаемым роем голодной саранчи: «Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня?»
Сун Цютун задал вопрос: «Да, Юйхэн, что?» И на него необходимо ответить… Но… Ни один из рождающихся в сознании Чу Ваньнина вариантов не подходит. Ни один… Особенно последний…Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня
Ведь подобное… Подобное просто невозможно… Невозможно озвучить вслух. Невозможно, как бы Чу Ваньнин не силился. Оно инородно. Оно бессмысленно. Несвоевременно. Да и оно всего лишь звук. Не более. Оно всего лишь звук, который ничего не изменит. Не изменит, а только усложнит. Запутает. Поставит их обоих, и без того испытывающих дискомфорт от длительного нахождения в обществе друг друга, в еще более неловкое положение. Поэтому… Поэтому вместо «прости меня» с внезапно налетевшим порывом ветра из губ Чу Ваньнина рождается простое, незамысловатое, в моменте ни к чему не обязывающее: — Я в долгу.Архив памяти
Аудиозапись
Свой собственный голос: — Считаю, что лучше вместо одного бесполезного болтуна за стойку администрации андроида бы посадили, больше пользы было бы и меньше ненужного, отвлекающего остальных сотрудников, занимающихся общественно полезными делами, трепа.
Запись завершена
Сун Цютун отмахивается: — Забей, — отправляет в рот оставшуюся половину продолговатой золотистой дольки картофеля фри. — Просто забей, Юйхэн.Архив памяти
Аудиозапись
Свой собственный голос: — Только ты не забывай, что тебе, как наскучишь, укажут на дверь не только спальни.
Запись завершена
Но Чу Ваньнин настаивает: — Я серьезно. Сун Цютун, нараспев парирует: — Я тоже. Парирует и… «Ведет себя прямо как Цзян Си», — неожиданное наблюдение бьет молотком осознания прямо в темечко. — «Не только в этом… Во всем сегодня слишком уж сильно походит на Цзян Си». Бьет, и Чу Ваньнин, фыркнув, признается, не в силах удержать эти слова в себе: — Вы похожи больше, чем я думал. Признается… Имен не называет, говорит максимально обезличено, но Сун Цютун все понимает. Все понимает и, убрав тыльной стороной ладони чуть растрепавшиеся от то и дело налетающих порывов ветра волосы со лба, сообщает: — Сочту за комплимент. — Это он и был, — не видит никакого смысла скрывать очевидное Чу Ваньнин. Не видит никакого смысла скрывать, хоть произнести данную реплику ему удается с огромным непосильным трудом. Не видит никакого смысла скрывать, потому что только так неуклюже, неочевидно витиевато, изподвыподверта он может выразить свою признательность. Свою благодарность. И кажется… Кажется, донести все, что необходимо, до Сун Цютуна ему удается. Удается даже за счет столь несуразного выбора фраз. Удается, ведь невооруженным глазом видно, Сун Цютун после услышанного заметно оживляется. Приходит в себя, будто стряхивая оцепенение и груз усталости с плеч. Даже в его голосе появляется привычная артистичная игривость, когда он говорит: — В таком случае сердечно благодарю, — говорит с легким шутливым наклоном головы. С легким шутливым наклоном головы, после которого следует: — У тебя как все… — следует что-то, отдаленно напоминающее реплику из нормального среднестатистического диалога, что-то на удивление обыденное, — в порядке? Не сильно стрессанул? Что-то, на что Чу Ваньнин даже не сразу находится, что и сказать. Хотя казалось бы, что может быть проще, чем поддержать дежурно-бытовую беседу? Для него лично… Все… В конечном итоге он все же останавливается на односложном, однако довольно четко описывающем собственные ощущения от произошедшего: — Пойдет. Сун Цютун незамедлительно реагирует: — Хорошо. Реагирует, и вот сейчас по логике задача Чу Ваньнина — сделать следующих ход. Ведь именно так работает коммуникация. Ты мне — я тебе. И вот сейчас по логике задача Чу Ваньнина — сделать следующих ход. Поэтому он, снова отхлебнув немного сока для уверенности, максимально невовремя, так сказать запоздало вводит Сун Цютуна в курс дела: — У них такое бывает. Просто в этот раз все немного вышло из-под контроля… — Ясно, — не требуя подробностей, принимает как данность полученную информацию Сун Цютун. — Теперь мне все ясно…(Час спустя)
— Его имя Ся Сыни, — шепчет Чу Ваньнин, уже просчитав наперед все, что будет происходить в следующие несколько минут. — Но чаще мы зовем его наш Звездный свет.
Шепчет, жестом пропуская Мо Вэйюя перед собой.
— Кого зовем? — Мо Вэйюя, изумленно воззряющегося на него, прежде чем сделать первый шаг в салонный холл.
Прежде чем сделать первый шаг и тут же вздрогнуть, заслышав по-детски непосредственное, восхищенно-счастливое:
— Вэйюй!
Ся Сыни вальяжно по-хозяйски сидит на гостевом диване: — А вот это… Вот это! Мы сделаем позже… Иначе… Иначе все лухнет… Ся Сыни, тыкая пальчиком в яркие картинки на оборотной стороне одной из тех коробок, что они несколько часов назад (Чу Ваньнину чудится, что в другой жизни) впопыхах купили в игрушечном магазине, увлеченнейшим образом рассказывает Мо Вэйюю, как они по приезде домой будут собирать логово огнедышащего «длакона». Рассказывает во всех подробностях. Рассказывает со знанием дела, как юный прораб, дающий андроидам-строителям ценные указания на ближайший час. Рассказывает Мо Вэйюю, который… Который, кажется, совершенно его не слушает. Не слушает, а лишь время от времени невпопад кивает в такт словам Ся Сыни. Не слушает, потому что во все глаза немигающе смотрит на юного альфочку. Смотрит пристально. Не отрываясь. Следит за каждым движением, жестом, изменением в лице. Смотрит пристально. Смотрит как на самое прекрасное, но такое недоступное сокровище. Сокровище невероятно ценное. Хрупкое… Смотрит хоть и пристально, но не жадно, с опаской больше. С какой-то тревогой внутри темных зрачков. Смотрит, и со стороны выглядит так, как будто бы искренне верит, что стоит ему сомкнуть веки или отвернуться больше чем на мгновение, его вдруг воплотившаяся в реальность мечта перестанет быть явью. Растворится в небытии. Исчезнет, оставив за собой лишь боль утраты и горечь разочарования. Как самый лучший красочный сон утечет сквозь пальцы с первой пронзительной трелью включенного на нейроинтерфейсе будильника. Утечет, заставив снова столкнуться с суровой серой действительностью. Его мечта… Его мечта, все продолжающая задорно вещать о будущих планах на вечер. Их совместных планах на вечер. И наблюдать за этим невероятно больно. Так больно, что щемит в груди и заходится сердце. Так больно, однако необходимо. Необходимо, чтобы потом стало легче. Необходимо, как продержаться несколько часов после операции, когда анестезия уже отошла, а обезболивающие принимать врачи еще не позволяют. Наблюдать за этим невероятно больно. Так больно, что щемит в груди и заходится сердце. Потому что… Потому что Чу Ваньнин все понимает. Все чувствует. Все чувствует вместе с Мо Вэйюем, в подобные мгновения все переживает вместе с ним заново. Ведь… Ведь он прекрасно знает, каково это. Он знает, каково это — терять и каково это — наконец обрести то, о чем ты и помыслить не смел. Он знает, каково это. И… Он не вмешивается. Держится поодаль. Контролирует, чтобы в случае чего мгновенно прийти на помощь, но не смеет нарушать воцарившуюся хрупкую идиллию. Не смеет нарушать, позволяя всему идти свои чередом. Не смеет нарушать, прекрасно осознавая, как важно страдающему кратковременной амнезией Мо Вэйюю заново пережить тот вихрь эмоций и чувств, что бушует сейчас в его душе. Для него ведь это словно впервые. Для него ведь это важнее всего. Поэтому… Поэтому Чу Ваньнин и не вмешивается, не подгоняет, не торопит. Терпеливо ждет. Ждет, пока за него данный шаг сделает кто-то другой. Ждет… Однако, по всей видимости, окружающие тоже все понимают. Понимают и ведут себя максимально тактично. Если переговариваются, то вполголоса, если двигаются, то стараются делать это максимально тихо, позволяя лишь звонкому голосу юного феникса звучать на полную мощность. Даже вечно включенная фоном голографическая плазма сейчас переведена в беззвучный режим. Такое спокойствие и умиротворение вокруг, что Чу Ваньнин, посвящающий все внимание своей семье, даже не сразу замечает, что к нему подходят. Подходят со спины и медленно, чтобы не слишком напугать (все равно выходит, омега просто вида не подает, хоть и внутренне вздрагивает от неожиданности), опускают на плечо руку. Опускают… И Чу Ваньнину не нужно и головы поворачивать, чтобы точно определить, кто решил проявить к нему излишнюю тактильность. Цзян Си. Цзян Си и только. Никто бы больше не рискнул. Не осмелился бы. Для любого другого человека подобная вольность была бы чревата не самыми лучшими последствиями. Но не для Цзян Си. Цзян Си, который прекрасно осведомлен о своем привилегированном положении и иногда довольно активно им пользуется. Однако никогда не перегибает. Его прикосновения не пустой бессмысленный поиск телесного контакта. Его прикосновения всегда что-то значат. Всегда имеют смысл. Вот и сейчас… Сейчас легкая тяжесть ладони альфы на плече — ни что иное, как невербальное: «Мне очень жаль, что тебе пришлось со всем этим столкнуться без меня. Если бы я знал чуть раньше… В любом случае… Я рядом, не сомневайся. Если что-то нужно, только скажи». Но Чу Ваньнин молчит. Молчит и лишь через несколько секунд согласно опускает подбородок, продолжая их безмолвный диалог уже своей репликой: «Я знаю, Цзян Си. Я знаю и доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было еще в этой жизни. Будь это не так, стал бы я к тебе обращаться по самым важным и личным вопросам?»Архив памяти
Аудиозапись
Чу Ваньнин: — Не было проведено ни одного теста, как чип проявит себя в перспективе. Подобные длительные испытания должны были начаться, после того как он был бы представлен миру. Мы знали, как его запускать, как он работает. Какие могут быть связаны с этим риски. Но смотреть в динамике должны были позже. Планировалась специальная программа по поиску добровольцев, которые бы вживили себе чипы и мы бы некоторое время наблюдали за их жизнью, как устройство функционирует в течение нескольких лет. Однако… Все рухнуло. И я… я точно знаю, что должен сделать. Но я могу только предположить, какие будут последствия для баз данных конструкта личности. Я не знаю, с какой периодичностью создаются резервные копии архивов памяти Вэйюя…
Цзян Си: — Ты так беспокоишься о нем.
Чу Ваньнин: — Я не хочу снова лишать его части самого себя. Я не хочу снова своими собственными руками лишать его хоть чего-то.
Цзян Си: — Законное желание. Значит, нам необходимо все тщательно продумать и подготовиться заранее ко всем возможным форс-мажорам.
Чу Ваньнин: — Нам… Я по самое обнуление скоро буду тебе обязан.
Цзян Си: — Ты говори-говори, да не заговаривайся. Иначе мне и тебе придется жить вечно, зубастик.
Запись завершена
— Мы отвезем вас домой, — вдруг произносит Цзян Си вслух. Произносит ультимативно. Произносит так, что не должно остаться ни единого сомнения в том, что в случае неповиновения, как ни крути, их все равно усыпят или свяжут, отправив в кибертрак вперед ногами. Не должно остаться ни единого сомнения, что выбора у них нет, однако Чу Ваньнин все равно пытает счастье: — Отказы принимаются? — не то чтобы серьезно, в шутку скорее, подтрунивая, интересуется он, бросив испытующий взгляд через так и сжатое чужими теплыми пальцами плечо. — Ни в коем случае, — интонация Цзян Си хоть и мягкая, но с явными так и проскальзывающими в речи нотками чрезмерно-бурно беспокоящегося за будущее своих детей отца, не отпускающего несовершеннолетнего слабостатусного сына в клуб. — Даже не обсуждаются. Десять минут, и будем выдвигаться. И, отдав распоряжение, отыграв свою властную роль, отступает. Выходит из зоны комфорта. Выходит так же неспешно плавно, как недавно нарушил ее. Цзян Си отступает и волей-неволей Чу Ваньнин, уже без того подаривший ему немало своего внимания и ведомый какой-то неведомой силой, вдруг решает проводить его глазами. Любопытство ли взыграло? Неравнодушие проснулось? Он не может судить наверняка. Да и не собирается. Смысл? Ясно одно — что-то человеческое поднимает в нем свою голову. Все. Для понимания вопроса вполне хватает сведений. Вдаваться в подробности уже лишнее. Чу Ваньнин разворачивает плечи. Разворачивает плечи, продолжая взглядом следовать по пятам за удалившейся не так уж и далеко фигурой Цзян Си. Цзян Си, останавливающегося в паре шагов от дальней стены холла и принимающего из тонких наманикюренных пальцев ждущего его Сун Цютуна пластиковый стакан с минеральной водой. Они тихо-тихо, специально так, чтобы кроме них никто ничего не услышал, перебрасываются парой-тройкой коротких фраз и… После, привычно держась на некотором расстоянии друг от друга, уходят в «рабочую» часть салона. Уходят, и прежде чем раздвижные двери успевают сомкнуться за их спинами, сворачивают по направлению к кабинету Цзян Си. И в этом… В этом нет ничего необычного. Странного. Инородного. Все как всегда. Все в пределах нормы. Ведь ни Сун Цютун, ни Цзян Си никогда на памяти Чу Ваньнина не нарушали субординацию на работе. Внутренние ли установки. Или же договоренность. Не имеет значения. «Они ведут себя так же, как когда-то мы с Вэйюем, — подсказывает подсознание… — За одним исключением, мы пытались скрываться до последнего, ныкались по углам, а о них все все прекрасно знают, так как они заявляют в открытую о своих отношениях, но предпочитают по личным причинам избегать публичного проявления чувств в рабочее время». Единственное, что выдает в их поведении не закадычных коллег-друзей, а пару, — это долгие прямые взгляды. Взгляды глубоко влюбленных друг в друга людей. Людей, которые, проведя вместе уже не один год, не то, что не остыли, не потеряли интерес, не наскучили, а буквально стали со временем друг для друга целым миром. Мысль не новая, просто лишний раз вспыхивающая в голове, словно разряжающийся, но все еще борющийся за «жизнь» сигнальный огонь в мутных от загрязнения морских пучинах: «Все же… Все же они не такая уж и странная пара, если разобраться. Они определенно точно были созданы друг для друга. Стоят друг друга». А ведь сам Чу Ваньнин еще несколько лет назад, когда только узнал, что экстравагантного владельца и администратора их салона теперь связывают не только деловые отношения, был уверен, что все это закончится очень быстро. Закончится не так тихо и непринужденно, как началось, так что и не все сразу заметили, а со скандалом. С битьем дорогого оборудования, криками, слезами, возможно, даже рукоприкладством с одной из сторон, обладающей длинными острыми ноготками. Был уверен, что все это ненадолго. Был уверен, потому что не представлял, как две совершенно разные личности могут создать гармоничный тандем. Не понимал, что такой образованный, талантливый, успешный, (да что греха таить) уникальный в своем роде человек, как Цзян Си, нашел в совершенно посредственном «красавчике», для которого невероятным подвигом является без ошибок внести в базу данных информацию о заказе. И… И поначалу ответ напрашивался лишь один. Секс без обязательств. Кто-то получает удовольствие от новоприобретенной игрушки, а кто-то — дополнительные преференции и покровительство… Товарно-денежные отношения между начальником и подчиненным, который в желании выслужиться в какой-то момент неметафорически выпрыгнул из штанов. И поначалу ответ напрашивался лишь один. Но… Чу Ваньнин тогда и представить себе не мог, как ошибался. Представить себе не мог, сколько делал неправильных выводов по множеству самых разных вопросов. А уж тем более не смел допустить и мысли, как же когда-то ему будет тяжело переступать через себя, признавая собственную неправоту. Признавая, что мир не делится на черное и белое. Что мир вообще сложнее любых даже самых витиеватых концепций, под которые он так старательно пытался его подогнать. Сейчас… Сейчас Чу Ваньнин уже даже не удивляется, когда какой-нибудь очередной теневой заслон безоговорочной уверенности рушится в глубинах его мозгового интерфейса. Сейчас он уже даже не удивляется, ведь это что-то привычное. Неприятное, все же он еще в своем уме, чтобы считать подобный процесс радостным событием, но привычное. Вдруг… — Вэйюй… Озабоченно-взволнованный тон Ся Сыни заставляет Чу Ваньнина снова вернуться глазами к дивану. Окликают не его, но реагировать на хоть немного, всего на пару сквозящих в словах нот отличающийся от нормы голос сына — уже рефлекс. — Вэйюй… Ты чего? Рефлекс, позволяющий Чу Ваньнину наблюдать следующую картину: Ся Сыни, тянущий ручки и почти уже обхватывающий шею Мо Вэйюя, который сидит с опущенной головой и прижатыми к лицу ладонями. Сидит и безуспешно пытается отнекиваться: — Ничего, — с громким хлюпающим звуком втягивает носом воздух, стараясь унять пробивающую тело дрожь. — Просто модули глазные засорились. Сейчас пройдет. Сейчас… Замолкает. Замолкает, когда детские пальчики смыкаются за его головой. Замолкает и… И все же отняв одну руку от лица, крепко-крепко прижимает ей Ся Сыни к себе. Прижимает, но дрожать не прекращает. Прижимает и… Это тот момент… Тот миг, которого Чу Ваньнин ждал, как сигнала. Как призыва к действию. Как спускового крючка. Ждал, чтобы иметь законное право вмешаться. Вмешаться осторожно. Ненавязчиво. Вмешаться — подойти и с нежностью обнять свою семью. Обнять, в моменте, несмотря ни на что, чувствуя себя самым счастливым человеком. Человеком, у которого есть то, о чем он когда-то мог только мечтать. Человеком, который сделает все от себя зависящее, чтобы уберечь и защитить дорогих сердцу людей. Сделает все и даже больше…***
Тем же вечером
POV Цзян Си
***
— И тогда, послушав совет мудреца, Марионетка решила отправиться в путь. А путь ей предстоял неблизкий… Все же обрести сердце — для андроида задача не из легких… Однако… Однако прежде чем перелестнуть голографическую страницу и продолжить чтение, Цзян Си отрывает взгляд от экрана планшетного компьютера. Отрывает взгляд и… И с непроизвольно тронувшей губы легкой улыбкой смотрит на крепко-крепко спящего омежку перед собой. Смотрит на свою крохотную миникопию, лежащую на чуть ли не один в один (только в уменьшенном варианте) повторяющую кузов их семейного кибертрака детской кроватке. Смотрит на свою крохотную миникопию двух лет отроду. Смотрит на свою крохотную миникопию, сжимающую в тонких пальчиках любимую игрушку. Смотрит… На свою крохотную миникопию с густыми темными волосиками, аккуратным прямым носиком, четко очерченными ровными губками-бантиками и невероятно пушистыми ресницами. Свою крохотную мини-копию, тихо-тихо мило-мило посапывающую во сне. Свою крохотную миникопию, без которой Цзян Си просто не в состоянии больше представить себе и дня в этом безумном мире. Поэтому он все смотрит… Смотрит… И никак не может наглядеться…Архив памяти
Аудиозапись
Несколько лет назад
Цзян Си: — Я не знаю, как ты к этому отнесешься, но я собираюсь быть честным с тобой. Видишь ли, я бы не хотел, чтобы это в какой-то момент стало преградой между нами. Я после отвратительного жизненного опыта не собираюсь больше связывать себя с кем-то узами брака. Про детей вообще молчу, в моих воспоминаниях ты слышал мое мнение, для меня эта тема закрытая. Если для тебя данные вопросы принципиально важны…
Сун Цютун: — Мне не важны.
Цзян Си: — Серьезно?
Сун Цютун: — Скажи ты мне об этом несколько лет назад, я бы точно развернулся и ушел, так как искренне считал, что только ради этого и нужны отношения. Но сейчас… Скажу так… Брак ничего не меняет между людьми в лучшую сторону, а иногда лишь делает тебя заложником ситуации. Мероприятие, которое нужно далеко не всем. Предложение сделал, потом забрал обратно. Плавали, знаем.
Цзян Си: — Дети?
Сун Цютун: — Я люблю детей. Очень люблю. Но… Понимаю, что играться с чужими детьми, проводить с ними время — это не то же самое, что иметь своего собственного. Я прекрасная нянька. Высококлассная без ложной скромности. А вот родитель… Наньгун Сы, когда уходил, сказал: «Ни один нормальный альфа не захочет от такого омеги иметь детей». И сначала это звучало ужасно обидно, а потом я сам рассудил и вот что понял. Дело даже не в альфе, а в том, что сам ребенок не был бы счастлив появиться у меня. Уверен, что мой малыш мне бы спасибо не сказал. Каждый ребенок заслуживает, чтобы у него был по всем параметрам нормальный родитель. Каждый ребенок заслуживает иметь папу без невесть какого прошлого. Мало ли что потом всплыло бы по части здоровья… Да и удалось бы мне выносить в принципе? Мой папа говорил всю мою юность, что еще нерожденные дети чувствуют, что попали к не тем людям, поэтому и происходят выкидыши. Что у нормальных родителей подобного не бывает. Бред полный, абсурдный, не имеющий ничего общего с реальностью, но… Очень крепко сидящий в моей голове. Не вытравить. Как подспудный страх, что в моем случае все окажется именно так. Поэтому… Поэтому я действительно со временем пришел к тому, что эгоистичная идея «хочу ребенка для себя» не мой случай. Я слишком люблю детей, поэтому желаю, чтобы у них было только самое лучшее. А у меня… У меня есть мои андроиды.
Цзян Си: — Хоть я и считаю, что ты был бы прекрасным родителем, но меня искренне удивляет и радует, что мы понимаем друг друга лучше, чем кто бы то ни было… Я мыслю так же. Ребенку нужен нормальный отец, а не…
Сун Цютун: — Предлагаю закрепить: «Мы созданы друг для друга, но ломать другим жизни не станем».
Цзян Си: — Звучит как девиз.
Сун Цютун: — Или тост.
Цзян Си: — Мы и правда созданы друг для друга.
Сун Цютун: — Наши психотравмы идеально совместимы.
Цзян Си: — И чего я тянул?
Сун Цютун: — Мы тянули, не приписывай все лавры только себе одному.
Цзян Си: — Договорились. «Мы» так «мы». И чего это мы тянули все это время, не ясно?
Запись завершена
Цзян Си смотрит на сына… Смотрит… Думает: «Спасибо. Спасибо, что несмотря ни на что ты появился в нашей жизни». Цзян Си смотрит на сына… Затем… Через нейроинтерфейс (вслух даже не порывается, чревато), обращается к домашнему персональному помощнику:Цзян Си: — Сюэ Хуан, и давно юный господин отправился на боковую?
Сюэ Хуан: — Минут семь назад как, господин Цзян.
Цзян Си: — Чего молчишь тогда?
Сюэ Хуан: — В следующий раз буду предупреждать.
Цзян Си: — Уж будь добр. Я же мог снова его разбудить?
Беззвучно, но тяжело вздохнув (дополнительно невербально демонстрируя ИИ свое крайнее неудовольствие), Цзян Си неспешно опускает голографический планшетный компьютер на невысокую прикроватную тумбочку. Опускает рядом с мягкими оранжевыми резиночками-ананасиками. Резиночками, которые завтра по обыкновению помогут собрать непослушные волосы малыша в два смешных высоких хвостика. Цзян Си опускает голографический планшетный компьютер на невысокую прикроватную тумбочку, и, избавив руки от лишнего, наконец наклоняется ближе к сыну. Наклоняется… Шепчет на грани слышимости: — Добрых снов, счастье мое. Мы с папой тебя любим больше всего на свете. Шепчет… И аккуратно, чтобы ни в коем случае не разбудить малыша, подтягивает ему повыше чуть сползшее одеяло. Одеяло, усыпанное разноцветными мультипликационными паучками, светящимися в темноте.(Несколько минут спустя)
Сун Цютун в их уже давно ставших совместными апартаментах находится быстро. Находится быстро даже и без помощи Сюэ Хуана. Находится быстро, потому что в такое время у Цзян Си не так много вариантов, где может проводить вечер его партнер. Сун Цютун в их уже давно ставших совместными апартаментах находится быстро. В «зверинце»… Именно так в быту они прозвали отданную в личное пользование андроидов зону огромной залы, некогда пустующую, а теперь представляющую собой многофункциональный разделенный на сектора вольер. Вольер, где Сун Цютун и обнаруживается, сидя на корточках в окружении своих жаждущих внимания и энергетической «подкормки» питомцев. — Что решили? — поглаживая за ушком капибару, стоящую на беспроводной зарядке и явно удовлетворенную подобным развитием событий, спрашивает он у Цзян Си, обернувшись через плечо. — Куда поедем в выходные? Цзян Си, недолго думая, артистично-звонко выпаливает: — «Зоопак!» — выпаливает с теплотой и любовью пародируя умилительную манеру сына произносить слова. После же уже своим голосом риторически осведомляется. — Куда же еще? — Ну естественно, — по-доброму подтрунивает ни капли не удивленный полученной информации Сун Цютун, выпрямляясь в полный рост. — Мы же там уже не были целую неделю. Ужас! Цзян Си, фыркнув, пожимает плечами: — Я предлагал другие варианты, но он был непреклонен, — пожимает плечами и уже подходит к Сун Цютуну почти в плотную. — Там же «звеушки». Это, видимо, все-таки генетически передается. Подходит к Сун Цютуну почти вплотную и медленно, как делает всегда для того, чтобы у омеги была возможность в случае нежелания телесного контакта его остановить, обвивает руками со спины. Обвивает руками со спины и, тяжело опустив подбородок на чужую макушку, мурчит: — Твоя заслуга целиком и полностью. — Раз уж он твоя копия внешне, — отзывается Сун Цютун сквозь слышимую в интонационном рисунке широкую улыбку. — То хоть в чем-то то он должен быть похож на меня, правда? «Правда?» Цзян Си отвечает про себя: «Правда… Я был бы не против, если бы он целиком и полностью был похож на тебя. Я был бы даже рад». Отвечает про себя, а после, втянув носом воздух так глубоко, будто стараясь пропитать все свои внутренности в каком-то смысле уже ставшим родным ненавязчиво сахарным ароматом сочетания персика, папайи и муската, зовет: — Цютун… Зовет… Но стоит ему услышать в ответ ласковое, тягуче-сладкое: — Что такое, мой драгоценный супруг? Цзян Си словно подвисает…Архив памяти
Несколько лет назад
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе.
Чтобы все было красиво.
Сказочно.
Мелодраматично.
С налетом гребанной романтической эстетики, которую Сун Цютун так заслуживает.
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе.
Но…
Когда все необходимые приготовления к тому самому киношному предложению руки и сердца были завершены, в последний момент ему запретили вывозить омегу из клиники даже на пару часов.
«Стало хуже. Он должен быть под наблюдением, — именно так был озвучен ему вердикт в кабинете главврача. — Мы не можем рисковать. Не теперь… Прогнозы крайне неутешительные. Будьте рядом. Ваша поддержка для него гораздо ценнее незапланированных прогулок. Мало ли, что нас ждет завтра».
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе.
Он хотел хоть ненадолго вытащить Сун Цютуна из этого нескончаемого
проклятого замкнутого круга из анализов, капельниц, процедурных кабинетов и липкого страха, пропитывающего каждую молекулу отфильтрованного больничного воздуха.
Липкого страха за крохотную только-только собирающуюся прийти в этот мир новую жизнь. Жизнь, уже с самого своего зарождения внутри хрупкого тела омеги вынужденную бороться за свое существование. За свое будущее…
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе.
Он хотел…
Ведь он как никто другой прекрасно знает, что Сун Цютун ненавидит больницы.
Он как никто другой прекрасно знает, что Сун Цютун, несмотря на внешний боевой настрой и безрадостно-дежурную улыбку, трогающую губы даже в самые трудные моменты, очень сильно переживает.
Что истязает себя изнутри чувством вины, прячась за натянутой на лицо маской «я справлюсь, Цзян Си, все хорошо».
Знает, поэтому не позволяет Сун Цютуну оставаться в одиночестве.
Не позволяет оставаться наедине с собственными мыслями.
Не позволяет снова ощущать себя брошенным и всеми покинутым.
Ни днем ни ночью.
Особенно ночью…
И, да…
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе…
Снял целый видовой зал одного из лучших ресторанов в городе только для них двоих.
Вынес весь мозг организаторам по части меню и оформления интерьера.
Заказал помолвочное кольцо по личному эскизу. Инкрустированный бриллиантами след андроидной лапки на утонченном ободке из желтого золота.
Цзян Си хотел, чтобы все было иначе, но…
В конечном итоге…
Опускается на одно колено прямо перед больничной койкой.
Перед больничной койкой, на которой под очередной капельницей лежит Сун Цютун.
{Склейка}
Аудиозапись
Цзян Си: — Выходи за меня.
Сун Цютун: — На работу не могу, извини. Пока еще не в том состоянии.
Цзян Си: — Цютун, не смешно…
Сун Цютун: — Я знаю-знаю. Но мой ответ все еще «нет». Ведь хоть какого-то аспекта из первоначального плана мы должны придерживаться, правда? Помнишь его еще? Да и… Зачем нам подтверждать друг другу что-то? Мы безраздельно доверяем друг другу, мы любим друг друга, мы очень близки, у нас домашний зоопарк из андроидов, у нас даже, хоть мы и не планировали, но формально виноваты оба, намечается пополнение, это ли не главное?
{Склейка}
Цзян Си с шумом выдыхает.
Думает: «Все закономерно».
Цзян Си с шумом выдыхает и, аккуратно (она же ни в чем не виновата) закрыв бархатную коробочку, в которую Сун Цютун будто намеренно и не взглянул даже, поднимается на ноги.
Поднимается и…
Кивает.
Кивает, соглашаясь одновременно и со своими собственными мыслями, и с тем, что до этого озвучил Сун Цютун:
— Ты прав, — говорит, несильно, не до крови, нервно больше, прихватывая щеку изнутри задними зубами. — Ты абсолютно прав, что отказываешь мне. Но…
Не в силах собрать мысли воедино, в поисках ответов обводит взглядом палату.
Эту VIP-конуру в «приятных глазу» бежевых тонах.
Эту крохотную комнатушку «со всем необходимым», не идущую ни в какое сравнение даже с довольно небольшой гардеробной в ИХ теперь уже общих апартаментах.
В первый день, попав сюда, Цзян Си задал сопровождающему их сотруднику клиники вполне законный вопрос: «И это лучшее из того, что вы можете предложить?»
Сейчас…
Сейчас уже смирился…
Даже со скрипом привык.
Цзян Си не в силах собрать мысли воедино, в поисках ответов обводит взглядом палату.
Но…
Не найдя того, чего искал, странно было бы, если бы да, снова направляет все свое внимание на Сун Цютуна:
— Я хочу, чтобы ты знал… — Сун Цютуна, не спускающего с него глаз, подернутых мутной дымкой вековой усталости. — Я жалею о том, что озвучил тогда.
Сун Цютуна, для удобства слегка перемещающего проткнутую иглой несъемного катетера руку в бок, прежде чем спросить:
— Что ты имеешь в виду? — а после хрипловато добавить: — Сядь, Цзян Си, поговорим.
И Цзян Си не перечит.
Слушается.
Выполняет то немногое, что он способен сейчас сделать.
Цзян Си не перечит, опускается на до жути неудобный гостевой стул.
Опускается и, сгорбив спину, опершись локтями о колени, смыкает ладони вокруг больше не выпускаемой из рук бархатной коробочки.
И почему-то именно в эту самую секунду в архивах памяти всплывают слова запрограммированного на клиентоориентированность андроида-курьера: «Ваш избранник будет в восторге. С нашими помолвочными украшениями вы никогда не получите отказ. Они приносят удачу».
Ирония — поганая ты сука.
Так и хочется осклабиться, по привычке защитно растянуть губы в широкой улыбке, насмехаясь тем самым над самим собой, но Цзян Си сдерживается.
Сдерживается, не позволяя себе и тени неискренности.
Не сейчас…
Не рядом с Сун Цютуном…
Вместо этого признается:
— Я жалею о том, что выставил тебе в начале отношений какие-то дурацкие условия, — признается в собственных ошибках прошлого. Признается в том, в чем никогда бы не позволил себе сознаться ни одному другому живому человеку. — Построил эту идиотскую стену из надуманных запретов между нами.
Признается…
А потом…
Сун Цютун мягко-мягко касается пальцами свободной не использующейся сейчас для капельницы, но уже и без того изрядно исколотой руки его соединённых вокруг все той же проклятущей коробочки кистей.
И в этом одном прикосновении столько нежности, столько доверия и безусловной любви, что Цзян Си становится натурально больно.
Больно, как будто кожу огнем жжет.
Больно, ведь он лишний раз убеждается в том, какой же он все-таки неисправимый мудак.
Мудак, который сам того не осознавая, благодаря озвученным еще в самом начале эгоистичным установкам, все это время заставлял любимого человека думать о том, что в отношениях он может довольствоваться лишь ролью сожителя, причем исключительно на чужих условиях.
Любимого человека, который столько пережил…
Любимого человека, которого когда-то и без того жестоко предали и макнули лицом в грязь, буквально ткнули носом в то, что он не достоин быть для кого-то чем-то большим, так, очередным удовлетворяющим потребности, пока не надоест, омегой для развлечения.
Любимого человека, который даже будучи в ужасном физическом состоянии, продолжает смотреть на Цзян Си с теплом и заботой в темных зрачках.
Любимого человека, который говорит:
— Не нужно жалеть, — говорит, а его пальцы все жгут кожу Цзян Си напалмом. — Ты все сделал правильно. Это нормально, когда два взрослых человека обсуждают границы… Тем более я был полностью согласен со всем, что ты мне предложил.
Цзян Си думает:
«Тебе нужно было дать мне в морду. Желательно ногой с разворота заехать, чтобы потом челюсть по кусочкам с пола ползал собирал, давясь кровью вперемешку с вылетевшими зубами. Может так бы до меня дошло раньше…»
Цзян Си думает…
Вслух же выходит сильно короче и гораздо менее экспрессивно:
— Я поступил как кретин.
Не высказано:
«И продолжаю. Продолжаю, блядь, поступать, совершая все более и более идиотские поступки».
Сун Цютун не экстрасенс.
И даже не опытный нетраннер, способный взломать чей угодно нейроинтерфейс и выяснить все грязные секретики.
Сун Цютун не экстрасенс, но когда он произносит:
— Я так не считаю. И никогда не буду.
Цзян Си, кажется, что он натурально умеет читать мысли.
Потому что, если судить по тому, с какой сердечной участливостью это сказано…
С какой лаской и успокоением…
То сомнений не остается никаких.
{Склейка}
Аудиозапись
Сун Цютун: — Ты, правда, хочешь выйти за меня?
Цзян Си: — Думаешь, я ради прикола на колено перед тобой встал?
Сун Цютун: — Нет. Ты не понял. Ты, правда, хочешь выйти за меня, потому что видишь меня своим мужем, спутником жизни? А не потому что испытываешь вину или дискомфорт от того, что у нас будет ребенок, и по этой причине ты думаешь, что мне что-то должен? Всё может измениться… И… Просто… Ты мне ничего не должен. Меня абсолютно устраивает то, что между нами. Ты самый близкий, самый родной для меня человек во всей этой гребанной Вселенной. И мне не нужно подтверждение…
Цзян Си: — Ты единственный, кто когда бы то ни было должен был стать моим супругом. И я жалею, что какой-то другой человек, к которому я не испытывал ровным счетом ничего, был на этом месте. Я жалею, что с тем человеком у нас было все «правильно». Но больше всего я жалею, что не он, а ты услышал от меня всю ту отвратительную мерзость, скрытую под «личные границы». И, да! Я хочу видеть тебя своим мужем. Я хочу увидеть тебя в свадебном наряде. Я хочу, чтобы ты надел помолвочное кольцо, хотя бы взглянул на него. И дело не в том, что у нас будет ребенок. Совсем не в этом. Одно с другим не связано. Но… Помнишь, что я сказал, когда мы, стоя, в ванной, выяснили, что наши догадки верны и ты в положении?
{Склейка}
Сун Цютун тушуется.
Пару мгновений открывает-закрывает рот, одновременно и вспоминая и будто примеряясь к тому, чтобы правильно озвучить всплывающие в архивах осколки не столь далекого прошлого.
Пару мгновений открывает-закрывает рот…
Затем вопросительно вскидывает брови:
— «Похуй на то, что было «до». Важно только то, как ты себя сейчас чувствуешь?»
— Именно, — подтверждает Цзян Си. — А еще?
— Что «ничего важнее твоего благополучия, Цютун, нет в принципе»?
— Да? И?
Сун Цютун театрально-капризно надувает губы:
— Напомни, — призывно просит, — а то я и так не очень умным был, а теперь-то вообще под всеми этими препаратами туго соображаю.
«Я тебя обожаю», — шелестом мыслей. — «Я тебя просто обожаю. Обожаю любым».
Цзян Си улыбается.
Закрыто.
Не обнажая зубов.
Не широко.
Но улыбается не наигранно.
Улыбается от переполняющих его душу эмоций.
Улыбается и чуть подается вперед, чтобы громким шепотом наконец подсказать:
— Что я люблю тебя, — подсказать, смотря Сун Цютуну прямо в лицо. — А сейчас я добавлю, что я самый счастливый альфа на свете, ведь такой омега как ты снизошел до меня.
Сун Цютун, не выходя из образа хоть и потрепанной обстоятельствами, но не теряющей стати даже на больничной койке дивы, закатывает глаза:
— Льстец, — закатывает глаза, ритмично постукивая пальцами по рукам Цзян Си, все так же защитно обнимающим обитую бархатом причину их разговора. — Сам сейчас сидит здесь красивый-прекрасивый, а я…
— А ты всегда само совершенство, — воспользовавшись непродолжительной, но достаточной для того, чтобы вклиниться в чужую речь паузой, заканчивает за Сун Цютуна Цзян Си. — И никак иначе. Ты меня не переубедишь. Ни-ког-да…
Запись завершена
Но стоит ему услышать в ответ ласковое, тягуче-сладкое: — Что такое, мой драгоценный супруг? Цзян Си словно подвисает… Подвисает… Но ненадолго. Подвисает на какие-то несколько секунд, прежде чем, уткнувшись носом в приятные на ощупь шелковые волосы Сун Цютуна, пробормотать: — Цютун. Я так тебя люблю, — пробормотать негромко, но очень отчетливо. — Так люблю, знаешь? Пробормотать, с каждым звуком собственного голоса все крепче обнимая своего теперь уже давно законного спутника жизни. Законного мужа… Законного мужа, который со смешком вторит ему: — Знаю, конечно. А я люблю тебя и твои внезапные приливы нежности тоже. — Для Сун Цютуна разговоры о чувствах никогда не были проблемой. Он умеет выражать то, что у него на сердце, через рот. Великое неподдающееся даже по прошествии стольких лет логике Цзян Си искусство. — Даже если во время них ты иногда так и норовишь меня задушить. — Но ты все же терпишь… — не спрашивает, просто утверждает Цзян Си, все глубже зарываясь носом в душистые мягкие пряди. — Терпишь меня. — Неправильное слово, — с нежностью поправляет его Сун Цютун. — Я наслаждаюсь подобными моментами. И… Наслаждаюсь тобой. Так гораздо точнее…***
Сун Цютун: — Позвони, узнай, как у них дела. Цзян Си: — Вот, собирался после окончания, как ты его называешь, «прилива нежности». Сун Цютун: — Супер, а я пока разберусь с зоопарком и разогрею тебе перекусить. Цзян Си: — Нам, Цютун. Нам перекусить. А то так дохудеешься и свои прекрасные кибернетические ноги таскать будешь не в состоянии. Сун Цютун: — Хорошо. «Нам», Цзян Си. «Нам». Доволен? Цзян Си: — Целиком и полностью.
***
Тем же вечером
POV Чу Ваньнин
***
Архив памяти
Аудиозапись
Выдержка из поступившего на нейроинтерфейс звонка
Цзян Си: — Дальше тянуть нельзя. Только откладывать неизбежное.
Чу Ваньнин: — Я знаю. Я это знаю, Цзян Си. Я постараюсь сегодня кое-что обсудить с Мо Жанем. Начну готовить почву…
Запись завершена
По ощущениям это сродни прыжку в холодную воду. Свист в ушах. Выброс адреналина. Онемение в конечностях. Чувство, что органы в мгновение ока превращаются в мелко порубленный фарш, забрызгивая кровавыми ошметками изнутри стенки тела. По ощущениям это сродни прыжку в холодную воду, хоть Чу Ваньнин и полулежит на кровати. По ощущениям это сродни прыжку в холодную воду, когда он начинает говорить: — Мо Жань… Начинает говорить, буквально переступая через себя, заставляя себя продолжать, несмотря ни на что: — Мо Жань, попроси Вэйюя оставить нас ненадолго одних. Заставляя себя продолжать, потому что прекрасно осознает, что если не сделает этого, если не переборет себя сейчас, то дальше будет только хуже. И ему… И, самое страшное, его близким… Мо Жань же… Мо Жань же, лежащий рядом буквально в той же позе что и Чу Ваньнин и совершенно не подозревающий о всей серьезности ситуации, по-своему интерпретирует озвученные в тишине спальни слова: — М-м-м, — он игриво улыбается, повернувшись лицом к Чу Ваньнину. Игриво улыбается, откидывая куда-то себе за спину на покрывало голографический планшетный компьютер. — ты хочешь хорошо провести время? Чу Ваньнин не отвечает. Оставляет вопрос повиснуть в воздухе до лучших времен. Чу Ваньнин не отвечает, а лишь выжидает несколько секунд, чтобы затем осторожно уточнить: — Он слушает? Мо Жань, все еще не теряя озорного настроя даже после столь безразлично-холодной реакции Чу Ваньнина на его порыв, мотает головой: — Сейчас нет. Больше нет. Пока не позову, он не явится. По крайней мере, обещал. Ты же помнишь о нашей договоренности: если вернется, потом я тоже буду его доставать в самый неподходящий момент… Око за око. Так что в его же интересах позволить нам побыть только вдвоем… — растягивает губы еще шире и, будучи не в силах удержаться от шутливого, уже набившего Чу Ваньнину за время двух беременностей оскомину замечания, добавляет: — Втроем, я хотел сказать. Однако они здесь не чувство юмора друг друга оценивать собрались. — Хорошо, — намеренно пропустив мимо ушей последнее предложение, Чу Ваньнин концентрируется только на сути дела. Однако… Прежде чем погрузиться в омут с головой, решает хоть ненадолго заземлиться. Протягивает руку и легко-легко проводит подушечками человеческих пальцев по чужой теплой щеке. — Тогда… Тогда ответ на твой предшествующий вопрос: я не против хорошо провести время позже, но сейчас нам нужно поговорить. Нам с тобой. Лицо Мо Жаня все еще выражает кокетливую резвость, однако голос уже вовсю выдает охватывающее его волнение. — Что-то серьезное? — волнение человека, еще не знающего, что случилось на самом деле, но, благодаря обостренному шестому чувству, нутром, каждой клеточкой, готовящегося встретиться с надвигающейся проблемой. — Баобэй?.. И Чу Ваньнин… Чу Ваньнин не собирается его держать в неведении. Больше нет. Тормоза сорваны. Дальше только вперед: — Да. Довольно-таки серьезное, — не скрывая реального хода вещей, не приукрашивая действительность, честно произносит он. — То, что я хочу с тобой обсудить… касается нас. Всех нас…***
Версия 1.0
Не извлекаете устройство!
Начать перезапуск?
Хотите продолжить?
***
Вой сирен.
Красный.
Много красного.
Весь мир сейчас окрашивается в алые и темно-бордовые оттенки. Даже вода в стоящем в холле многоэтажном аквариуме теперь напоминает огромный резервуар, полный человеческой крови. Огромный резервуар, кишащий множеством искусственных рыб. Искусственных рыб с поблескивающей в свете сигнальных огней чешуей. Чешуей, идеально воссозданной на заводе кибернетическими конечностями андроидов.
Искусственных рыб, которым все равно, в чем и как плавать.
Мо Вэйюй же…
Мо Вэйюй же стоит и смотрит на свое отражение в мутном плотном аквариумном стекле.
Смотрит и сыто улыбается.
Улыбается, как будто бы именно сейчас испытывает величайшее наслаждение за всю свою жизнь.
Именно в этот момент…
В эту самую чертову секунду, когда все вокруг больше напоминает выдуманную умелым сценаристом сцену из фильма ужасов, чем реальность.
Только Мо Вэйюю нечего опасаться.
Нечего и некого.
Ведь он здесь победитель.
Он здесь на заведомо выигрышной стороне.
Он здесь вершит чужие судьбы, и никак иначе.
Он здесь для того, чтобы наконец отомстить.
Отомстить за Ши Мэя…
За его смерть…
Отомстить и сделать то, что давно должен был…
Нагнуть всю эту лицемерную систему «Сышэн».
Нагнуть, доказав, что время корпораций вышло. Что есть те, кто их не боится. Что их мнимая власть над народом — лишь пшик. Да, разрушить их влияние, опутавшее липкими щупальцами общественное сознание, за один день не выйдет, но с чего-то же нужно начинать…
Кто-то же должен заявить о себе?
Кто-то же должен нести знамя возмездия?
Вдруг в динамике наушника звучит нарушаемый помехами голос:
— Сэр? Так что нам с ними делать-то? Будут указания? Или…
Звучит, и Мо Вэйюй, словно бы очнувшись ото сна, резко разворачивается на каблуках…
{Вспышка}
— Р… Ребёнок, — надрывный шепот.
Чу Ваньнину будто подрезали голосовые связки.
Перекусили щипцами ниточки, отвечающие за интонацию и громкость.
«Ребёнок», как запись заводной куклы. С пугающе безэмоциональным голосом.
Куклы из какого-нибудь фильма ужасов.
{Вспышка}
На впалых щеках Чу Ваньнина подсыхают перламутровые дорожки слез.
Он почти не дышит.
Задушенно хрипит, словно его легкие больше не пропускают через себя достаточное количество воздуха.
Через мутное стекло респиратора проглядывается черная капля, сбегающая по обескровленной коже.
Ваньнин… Ваньнин…
Стучит в висках. Накатывает, как волны звуковых вибраций на концерте электронной музыки.
Вибраций, от которых из модулей слуха вот-вот польется кровь.
{Вспышка}
Ваньнин… Ваньнин…
Чу Ваньнин тяжело моргает.
Опускает веки, и в какой-то момент Мо Вэйюя посещает мысль, что они не поднимутся.
Что так и останутся подрагивающими на ветру светло-розовыми лепестками лотоса, скрывающими золотое пламя глаз феникса.
Но Чу Ваньнин делает над собой усилие.
Котёнок…
{Вспышка}
Вы ранены. Вы ранены. Вы ранены.
Мерцающие алые вспышки, отражаются в глазах Чу Ваньнина мириадами огненных фейерверков.
В глазах феникса, подёрнутых болезненной дымкой.
Мо Вэйюй не уверен, понимает ли омега хоть что-то, но шепчет:
— Я с тобой, слышишь. Все будет хорошо. Потерпи ещё немного.
Его котёнок…
Его…
Выстрел.
Внезапный.
Подлый.
В спину.
Уже не первый…
Вы ранены. Вы ранены. Вы ранены.
Новая вспышка боли.
Слепящая.
Обездвиживающая.
Парализующая.
Боль…
И тепло, предательски растекающееся где-то в поясничном отделе.
— Как трогательно, — чужая рука ложится Мо Вэйюю на плечо, и он с ужасом понимает, что даже не может ее сбросить. Не хватает сил. — Посмотри на свою «любовь», Вэйюй. Посмотри, что ты наделал.
— Я не… Я не мог… — Свой собственный хрип. Хрип сквозь застилающие сознание волны боли. — Ши Мэй, ты… За что?
Его, как безвольную ростовую куклу, подталкивая носком жестких берцев, переворачивают на спину.
Переворачивают…
Не заботясь о ранах. Не думая о последствиях.
Не обращая никакого внимания на вырвавшийся из его глотки задушенный протяжный вой смертельно раненого хищника.
Разворачивают так, чтобы посмотреть сквозь узкие прорези змеиной маски прямо в глаза.
— За что? — через декодер сложно улавливать интонацию, но Мо Вэйюй готов поклясться, что слышит насмешливо-снисходительные нотки. — Думаешь, у меня с тобой личные счеты? С кем угодно, но не с посредственным сильностатусным мальчишкой. Ты всего лишь средство, Вэйюй. Не сама цель. Лучше ты мне скажи, каково это — вернуться к реальности? К такой реальности?
— Ублюдок… — губы слушаются с трудом. Мо Вэйюй хочет сделать хоть что-то. Хоть что-то… Он должен… Но тело будто не подчиняется мозговым импульсам. Будто разрядилось. Вышло из строя. Будто больше и не его вовсе. Будто не принадлежит ему. Будто в его власти осталось только угасающее сознание. Только оно одно… — Что ты сделал со мной?
— Я всего лишь подарил тебе то, что ты заслуживал, мой послушный пёсик, — драматическая пауза. — Поводок и жёсткую руку. А уж ошейник ты нацепил на себя сам.
Договаривает, приставляя к кадыку Мо Вэйюя прохладный пистолетный ствол.
Договаривает, играючи медленно проводя дулом по шее сверху вниз, не встречая никакого явного сопротивления.
Договаривает, упиваясь собственной властью.
Договаривает, и фокус змеиных глаз смещается на Чу Ваньнина.
Мо Вэйюй пытается предотвратить неизбежное:
— Не смей к нему прикасаться. Не…
Пытается…
Но его, естественно, никто не слушает.
Его слова — жалкая трата времени.
Его слова — просто звук, растворяющийся в алом пространстве вокруг.
Ши Мэй движется плавно. Картинно медленно. Движется к цели и не видит препятствий.
Совсем тихо произносит:
— Такой потенциал…
Совсем тихо. Шелестом помех декодера.
Совсем тихо, наклоняясь все ближе и ближе к новой безвольной жертве.
Совсем тихо, отсоединяя свободной от пистолета рукой нижнюю челюсть змеиной пасти.
— Такой потенциал, — повторяет уже собственным голосом. Повторяет с нескрываемым сожалением, изламывая линию пухлых, так резонирующих с грубой маской, губ.
Пухлых губ, которыми он, полностью игнорируя угрожающе животный рык Мо Жаня, оставляет тягучий долгий поцелуй на виске Чу Ваньнина.
— Я убью тебя. Я клянусь. — Собственный голос уже не кажется таковым. Срывается. Сипит.
Слюни режут гортань циркулярными пилами. — Я…
Ши Мэй наконец реагирует. Раздраженно довольно громко выдыхает, буквально на несколько миллиметров отстраняясь от влажной кожи омеги. На какое-то мгновение подвисает, словно осознаёт что-то… Прогружает полученную информацию…
А потом одним отточенным движением взводит курок.
Уверенно.
Хладнокровно.
Больше не задумываясь ни на секунду.
Дуло пистолета смотрит Мо Жаню прямо в лицо. В переносицу. Дуло пистолета с самонаведением. Пистолета, который всегда бьет точно в цель.
— Как же раздражает… Все могло бы сложиться по-другому, — тянет Ши Мэй. — Он не должен был выбрать тебя.
И…
Выстрел…
Резервное копирование версии 1.0 завершено.
Хотите извлечь устройство?
***
Перезапуск завершен
***
{Вспышка}
{Вспышка}
{Вспышка}
{И ещё одна…}
{И ещё…}
{И ещё…}
Вдруг…
В окутавшей все вокруг кромешной темноте… Он отчетливо слышит стук… Стук сердца. Своего собственного сердца. Слышит сбивчивый ритм бьющейся в висках крови. Бьющейся в плену черепной коробки подобно живому организму в смертельной агонии. Он отчетливо слышит стук собственного сердца. Слышит… Концентрируется на нем. Сливается с ним воедино. Но… Внезапно… По какой-то одним высшим силам известной инерции, инстинктивно сделав до боли глубокий вдох… Мо Вэйюй распахивает глаза. Неосознанно глотает ртом резко потребовавшийся (хотя секунду назад как будто бы это было не так) для функционирования организма воздух… Распахивает глаза и неосознанно глотает ртом воздух, и чувствует… Чувствует себя выброшенной на берег из загрязненного отходами химических производств водоема рыбой. Рыбой зараженной… Рыбой, счет жизни которой идет на минуты. Которой больше нет места ни на суше, ни в воде. Которой остается только медленно и верно ждать своего конца. Мо Вэйюй распахивает глаза и в первые мгновения понимает лишь то, что ему натурально страшно. Страшно… Без причины. Страшно так, что невозможно нормализовать дыхание. Страшно так, что все внутри покрывается коркой плотного льда. Страшно так, что сводит конечности. Что все вокруг перед только-только начавшими привыкать к свету глазами плывет… Сливается в единую густую монохромную массу. Ему натурально страшно… Или же те ощущения, что он испытывает, лишь напоминают испуг. Симулируют его… Мо Вэйюй не в силах определить точно. Он вообще, кажется, не в силах что-либо определить. На что-либо повлиять. «Ужас» его не отпускает. Не слабеет с неумолимым течением времени. Истязает тело. Путает мысли. Бежит по венам мириадами мелких острых осколков. Мо Вэйюй знает, что дрожит. Дрожит, как при минусовой температуре. Дрожит так, что зуб на зуб не попадает. Его колотит, словно в лихорадке. В лихорадке, которую не сбить, просто приняв жаропонижающее. В лихорадке, изматывающей, лишающей хоть какой-то внутренней энергии. Его колотит, и Мо Вэйюй… Мо Вэйюй не противится. Нет возможности. Есть только крайнее изнеможение. Ни двинуться. Ни изменить настройки. Ни отдать системам организма хоть одну простецкую команду… Ни даже перевернуться на живот, чтобы сетчатку не резало струящимся откуда-то сверху ярким ледяным светом. Нет возможности. Есть только крайнее изнеможение. И осознание… Он один на один со всем этим… Он один на один… Никто не поможет. Никто не протянет руку помощи. Никто не придет даже если позвать… Он один на один со всем этим… Он…Он виноват…
Он виноват и только он…
Он виноват…
Он… Вдруг… — Вэйюй! Вдруг он слышит голос… Он слышит голос и хочет отозваться… Хочет, хоть и не уверен, реален ли он… Или это плод его воспаленного воображения… Он хочет отозваться… Но не может. — Вэйюй! Ты слышишь меня? Он слышит голос, но единственное, на что способно его слабое тело, — это моргать. Моргать неспешно. С большим трудом, опуская и поднимая тяжелые веки. — Вэйюй! Он слышит голос… Знакомый голос… Голос, который он бы слушал и слушал часами напролет. Он слышит голос Чу Ваньнина. Он слышит голос своего Котенка. Он слышит голос… И в какой-то момент выхватывает в череде хаотичных обрывков мыслей одну единственную, более или менее связную: «Если я умираю, последнее, что я мечтаю услышать перед тем, как полностью обнулиться, — это твой голос. Пожалуйста… Пожалуйста, продолжай говорить. Продолжай… Не бросай меня снова со всем этим в одиночестве. Продолжай. Пожалуйста».Пожалуйста…
Пожалуйста…
Пожалуйста…
(Некоторое время спустя)
Чу Ваньнин его спрашивает: — Получше тебе? Мо Вэйюй хрипло отвечает: — Гораздо. Врет. Наглым образом обманывает. Хочет казаться сильнее, чем он есть. Лжет, чтобы не волновать своего Котенка. Не волновать Чу Ваньнина, который уже как несколько часов дежурит у его кровати. Дежурит у его кровати, то и дело поглаживая по голове, то и дело успокаивая, то и дело оставляя легкие поцелуи на покрытом испариной лбу. Дежурит у его кровати, где Мо Вэйюй сам-то не слишком хорошо помнит, как оказался. Догадаться, что помещение другое, несложно, здесь нет яркого света, здесь нет ничего отдаленно напоминающего холодный монохромный интерьер. Это место хоть и тоже не знакомое, но тут Мо Вэйюю спокойно. Как будто… Как будто с ним у Мо Вэйюя связаны какие-то теплые далекие воспоминания, которых, к сожалению, на самом деле в архивах памяти нет и впомине… В них вообще мало что есть… Догадаться, что что-то не так, ему удается быстро. Достаточно было взглянуть на Чу Ваньнина, чтобы задаться огромным количеством вопросов. На каждый из которых он получил и получает: — Ты все вспомнишь, Вэйюй. Постепенно. Со временем. Ты все вспомнишь. Мы все восстановим. Все будет нормально. Все будет как раньше. Но не сразу… И он верит… Верит безоговорочно. Верит своему Котенку. Верит каждому его слову. Чу Ваньнин говорит: — Тогда… Я хочу тебе кое-что показать. Оно поможет на первое время внести кое-какую ясность в происходящее. Мо Вэйюй мгновенно соглашается: — Я готов. Чу Ваньнин кивает: — Хорошо, — кивает и передает в руки Мо Вэйюю разблокированный голографический планшет. — Нажмешь на «play», когда я выйду. Закончишь просмотр и позовешь, ладно? Мо Вэйюй не спорит: — Договорились. Не спорит и безукоризненно выполняет все указания. Безукоризненно выполняет, запуская предусмотрительно открытое на девайсе видео только тогда, когда за Чу Ваньнином с тихим шипением закрывается дверная панель.***
Видео начинается
***
В кадре:
Чу Ваньнин.
Но не из прошлого.
Из настоящего.
Тот Чу Ваньнин, что минуту назад дежурил у его кровати.
— Привет, Вэйюй. Знаю, у тебя много вопросов. И я попытаюсь ответить на главный из них. И, да… Все, что я буду говорить, может звучать абсурдно, странно, но это правда. С того момента, что последним сохранился в твоей памяти, прошло уже почти девять лет. Почти девять лет назад ты был обнулен. Но не пугайся. Помнишь чип, над которым мы вместе работали? Он нам очень помог. Если совсем кратко, подробнее мы будем обсуждать это уже лично, то у тебя теперь новое тело. И не только тело, но и сожитель. С ним вы совсем скоро познакомитесь заново. Что до того, почему же ты ничего не помнишь с момента своего обнуления. Это была необходимая мера. Пришлось перезагрузить твой конструкт личности, чтобы избежать большого количества проблем. Но не беспокойся. Все архивы памяти с событиями последних лет нашей жизни были заблаговременно извлечены и хранятся теперь в надежном месте. Когда чип стабилизируется, когда показатели придут в норму, я снова перенесу их тебе в голову. Но пока… Ближайшие пару недель… Пока это невозможно, я буду помогать тебе осваиваться и привыкать к новой реальности. И не только я… Я вернусь к тебе позже. А пока… Тебе нужно еще кое с кем познакомиться.{Склейка}
В кадре:
Альфа.
С одной стороны совершенно незнакомый, но с другой…
У него точно такое же лицо, что Мо Вэйюй теперь видит в зеркале…
— Привет. Не напрягайся. Знаю, что уже зубы скрежещут, а в мыслях: «Кто посмел посягнуть на мое. Я страшный альфа! Р-р-р». И все дела. Но не спеши с выводами. Меня зовут Мо Жань и… Я твой сосед. Не знаю, как тебе представит меня Баобэй, но я буду говорить именно так. Мы соседи и, так вышло, делим одно тело. Мое тело. Если не веришь, посмотри в какую-нибудь ближайшую зеркальную поверхность. Убедись. Неплохое личико у нас, правда? Симпотное? Даже если не нравится, выбора у тебя нет. Пока других кандидатов разделить с тобой один организм на двоих не находилось. Не суть. Баобэй попросил меня быть максимально искренним с тобой. Я попытаюсь. Поначалу… я тебя ненавидел. Ты даже представить себе не можешь, каково это. Живешь, никого не трогаешь. Потом… Только ты находишь омегу своей мечты, и тут выясняется, что в тебя после операции подселили его бывшего. Великолепное комбо, не правда ли? Я тебя ненавидел. Я мечтал от тебя избавиться. Но с того момента утекло достаточно воды. Мы многое пережили. Мы многое переосмыслили. И, знаешь… Ты, хоть до сих пор можешь быть такой глючной программкой в заднице, но… Если уж обстоятельства так сложились, я в какой-то мере даже рад, что именно с тобой нахожусь вместе в этой одиночной камере. Мы как-то находим общий язык. Не без трудностей. Не без ругани. Иногда «гадим друг другу в тапки», так сказать, держим в тонусе. Зато весело. Не соскучишься. Предупрежу на будущее, чтобы не пугался. Скоро ты меня услышишь. Прямо в своей голове. А я, когда буду занимать твое место, буду слышать тебя. О всех наших правилах поговорим позже, когда оклемаешься. Их немного, но именно они позволяют нам сосуществовать. И еще, чуть не забыл! Не думай, что после процедуры перезапуска чипа я буду давать тебе поблажки! Нет и нет! Даже не пытайся меня в будущем разжалобить! Наши договоренности остаются в силе! Однако… Я очень надеюсь, что все пройдет хорошо и ты вернешься без особых проблем… {Пауза} Если вдруг решишь нас бросить, я тебя верну из обнуления и заново убью собственными руками. Не знаю еще, как все это проверну, но главное — желание, а способ всегда найдется. Так что… {Пауза} Выбора у тебя нет. Возвращайся… Возвращайся к Баобэю, Вэйюй. {Пауза} Возвращайся к нам. А мы… {Пауза} Мы будем ждать…{Склейка}
В кадре:
Чу Ваньнин с малышом-альфочкой на коленях. Малышом в смешной, расшитой яркими клубничками курточке. Малышом, очень сильно подозрительно даже похожим на старшего омегу.
Невооруженным взглядом заметно сходство. Сходство поразительное. Как будто?..
Чу Ваньнин с малышом-альфочкой на коленях, а перед ними стол, усыпанный самыми разными предметами.
Чу Ваньнин: — Представься. Малыш: — Ся Сыни. Чу Ваньнин: — Смотри в ту красную точечку, дорогой. Да-да. Давай ещё разок. Ся Сыни: — Меня зовут Ся Сыни. Чу Ваньнин: — Сколько тебе лет? Ся Сыни: — Тли года. Чу Ваньнин: — Что у нас тут, расскажи. Что ты подготовил, чтобы показать Вэйюю? Ся Сыни: — Это? Это Длакончик. Это констлуктол. Это Тлавинка. Она тоже длакон. Только без клылышек. Чу Ваньнин: — Травинка — наш питомец. Наш дракон. Знаю, тебя, Вэйюй, это удивляет, потому что я всегда был против заведения домашнего животного. Но… Сейчас все несколько иначе… Ся Сыни. Мой Звездный Свет. Еще один вопрос. Что бы ты хотел сказать, Вэйюю? Смотри на точечку. Ся Сыни: — Жду иглать. Я любю вместе с тобой иглать. Любю твои сказки. И я тебя любю, Вэйюй.{Склейка}
В кадре:
Снова Чу Ваньнин.
В одиночестве.
Смотрит прямо в камеру.
Не отрываясь.
— Знаю, о чем ты сейчас думаешь. «Как такое может быть… Какие дети? Одному три, другой скоро родится? Какие питомцы? Какой второй альфа?» Я в не меньшем шоке до сих пор, хотя, что иронично, память-то при мне. Но… Это не мешает мне удивляться. Не мешает мне каждый раз думать о том, насколько же я был неправ во многих вещах. Насколько я был категоричен и слеп в нашем общем прошлом. И да. Как я и говорил, ты все вспомнишь, когда чип будет более-менее стабильным. Как только, так сразу я верну тебе утраченные воспоминания. А пока… Пока я хочу поделиться с тобой своими чувствами. Да-да. Ты не глючишь. Я серьезно это произнес. Произнес сам, за спиной, как видишь, никто у меня не стоит и к виску дуло бластера не приставляет. {Пауза} Вэйюй… {Пауза} Мы очень дорожим тобой, Вэйюй. Все мы. И мы хотим, чтобы тебе было комфортно с нами. Мы будем помогать. Мы будем рядом. Мы же семья. Мы одна семья. {Пауза} И ты наверняка не помнишь, чтобы я говорил тебе это. По крайней мере, не говорил об этом столь часто, как должен был. Так вот, Вэйюй. Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить, что бы ни произошло… И… Я… Счастлив, что ты есть в моей жизни. Я счастлив, что ты вернулся ко мне… Возвращаешься… Честно признаюсь, я начал выражать свои эмоции и чувства словами недавно. Не уверен, получается ли у меня. Но я буду стараться. Совершенствоваться. Буду стремиться делать это как можно чаще. Я люблю тебя, Вэйюй. Я готов повторять это бесконечно. И многие бы сказали банально-киношное: «Я не могу жить без тебя». Но… Дело в том, что я жил без тебя. Я знаю, каково это — жить без тебя. Но… Это не была «жизнь». Существование, не более. Бессмысленное. Серое. Цифровой ад на земле. Я был словно лишенная души оболочка. Только и всего. Вы с Мо Жанем, Ся Сыни и Жемчужинкой и даже Травинкой — мой смысл оставаться в этом безумном мире. И… Я люблю тебя любого, Вэйюй… С памятью, без. Любого. И спасибо тебе. Спасибо, что возвращаешься ко мне, несмотря ни на что. Спасибо за то, что не злишься на меня, хотя стоило бы. Спасибо, что ты когда-то поверил в меня. В меня — в невыносимого эгоиста с проблемами коммуникации. Спасибо, что разглядел за броней и шипами мою душу. И помог мне… Помог мне посмотреть на себя другими глазами. Помог мне вспомнить, кто я есть на самом деле. Спасибо, Вэйюй. Спасибо тебе за все…***
Видео обрывается…
***
Видео обрывается. Экран голографического планшета гаснет… Гаснет, и Мо Вэйюй видит в нем свое/чужое отражение… Видит в непроглядной сенсорной глади свое/чужое лицо… Видит и несмело, будто спрашивая разрешение у незнакомца, глядящего на него с другой стороны, улыбается. Улыбается… Сквозь продолжающие бежать по щекам дорожки слез… Улыбается, чувствуя вкус соли на губах. Улыбается и… Негромко зовет: — Котенок! Зовет, потому что теперь знает… Знает, что из глубины пока еще неизвестной ему квартиры он точно получит ответ.Конец
Don't read the last page Не читай последнюю страницу But I stay when it's hard, or it's wrong Но я останусь, когда это будет трудно или неправильно Or we're making mistakes Или когда мы будем совершать ошибки I want your midnights Я хочу провести с тобой еще не одну полночь Taylor Swift — New Year's Day
