Экстра 4: Тихая семейная жизнь (часть 2/3)
Настоящее
***
Архив памяти
Аудиозапись:
Чу Ваньнин: — Цзян Си.
Цзян Си: — Да, зубастик?
Чу Ваньнин: — У меня уже есть ответ на волнующую меня проблему, но я хочу услышать твое мнение.
Цзян Си: — Валяй.
Чу Ваньнин: — Несменные чипы ведь нужно искусственно перезагружать раз в несколько лет, чтобы они работали корректно… Так?
Цзян Си: — Все верно.
Чу Ваньнин: — Значит… Значит в скором времени мне очень сильно потребуется твоя помощь.
Запись завершена
Он не знает, как начать. Он не имеет ни малейшего понятия. Обычно Чу Ваньнин предпочитает не оттягивать неизбежное. Обычно… Но не сейчас… Сейчас он медлит уже больше пары недель. Медлит, потому что как только он чувствует, что пришло время заговорить, и открывает рот, нужные слова не находятся. Как бы он старательно их ни готовил, как бы ни репетировал внутри себя… В момент истинны они просто-напросто рассыпаются по черепной коробке, подобно мелким светящимся деталям из набора по робототехнике.Архив памяти
Он смотрит в гладкую стену подсобного помещения.
Именно «в», не «на» уж точно.
Смотрит немигающими широко распахнутыми глазами.
Смотрит сквозь пространство и время, увлекаемый все дальше и дальше своими собственными мыслями.
Смотрит…
Он смотрит в гладкую стену подсобного помещения.
Он смотрит и все крепче обнимает дрожащего Мо Вэйюя за плечи.
Обнимает…
Гладит его по голове.
Гладит, пропуская меж человеческих пальцев чуть влажные пряди чужих волос.
Он гладит Мо Вэйюя по голове…
Гладит…
И, пока успокаивающими мерными движениями, пытается привести страдающего краткосрочной амнезией Мо Вэйюя в чувства, произносит вслух, но достаточно тихо:
— Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Все хорошо.
Произносит…
Повторяет снова и снова, как заученную наизусть молитву:
— Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Все хорошо. Теперь все хорошо. Все закончилось. Все прошло. Мы вместе. И я люблю тебя.
Повторяет до тех пор, пока Мо Вэйюй в его руках не расслабляется.
Повторяет до тех пор, пока альфе не становится лучше.
Но даже тогда Чу Ваньнин не разжимает объятий.
Он не делает этого первым в такие моменты.
Больше нет.
Он не повторяет ошибок.
Как бы они ни вздорили, ни ругались, что бы ни происходило, когда Мо Вэйюй так уязвим, Чу Ваньнин старается быть рядом.
Всегда.
Старается быть тем, кто несмотря ни на что в трудную минуту не бросит. Не оттолкнет. Не предаст.
Тем, кто не разожмет объятий и будет переживать вместе все невзгоды, трудности…
И только так.
Только так…
Запись завершена
Он не знает, как начать. Как и когда подобрать тот самый подходящий миг для того, чтобы поставить Мо Вэйюя в известность. Именно Мо Вэйюя… Почему-то Чу Ваньнину кажется, что сообщить ему первым будет правильно. Будет правильно по одной простой причине. По большей части все запланированное им будет касаться именно Мо Вэйюя. Мо Вэйюя — его первой любви прямиком из «прошлой» жизни и одного самых близких людей в настоящем. Мо Вэйюя, конструкт личности которого был по вине самого же Чу Ваньнина когда-то перенесен на чип. Чип, который в ближайшем будущем, чем быстрее тем лучше, придется искусственно перезапустить. Перезапустить, чтобы обеспечить устройству корректную работу в течение последующих нескольких лет. Однако… Он не знает, как начать… И это… Это подобно порочному замкнутому кругу…Архив памяти
Чу Ваньнин опускает аптечку внутрь еще сухой раковины.
Аптечку, которую он всегда держит под рукой на прикроватной тумбочке.
Аптечку со всем необходимым…
Со всем необходимым для подобных случаев.
Для подобных нередких случаев, когда посреди ночи при смене личности и при включении на чипе спящего режима Мо Жань просыпается с текущей из глаз кровью.
Просыпается и, хоть прикладывает все усилия, чтобы разобраться со своим недугом, не разбудив Чу Ваньнина, из раза в раз терпит поражение.
Терпит поражение, и они все равно в итоге оказываются в ванной.
Вместе.
Чу Ваньнин опускает аптечку внутрь еще сухой раковины.
— Подними голову, — отпечатком пальца вскрывая крышку небольшого продолговатого медицинского бокса, просит он. — Подними.
Но Мо Жань не слушается.
Или не слышит, дрейфуя между сном и явью.
Но Мо Жань не слушается, не меняя позы, все так же сидит на створке ванной.
Сидит, сгорбив спину, уронив вперед (насколько только позволяет шея) наверняка кажущуюся ему сейчас невероятно тяжелой голову.
Сидит…
Сидит, прижав к лицу ладони.
Ладони, меж неплотно сомкнутых пальцев которых уже начинают просачиваться алые струйки крови.
Чу Ваньнин вздыхает.
Вздыхает и, вооружившись антисептическим средством и несколькими ватными спонжами, встает прямо перед Мо Жанем.
Встает и уже не просит — требует:
— Посмотри на меня. Посмотри, а то все лицо у тебя в крови, — специально не упоминает о нескольких мутных каплях на полу под их обнаженными ступнями.
Специально не упоминает.
Хочет позаботиться, а не вызвать чувство вины.
Хочет позаботиться без того, чтобы потом увещевать шатающегося Мо Жаня оставаться на месте, а не нестись вытирать собственный секрет по всей квартире.
Мо Жаня, не двигающегося, но глухо отзывающегося:
— Тебе нужно спать. — Его голос хриплый, сонный, словно неудачно скопированный в базу данных дешевым искусственным интеллектом, будто и не ему вовсе принадлежащий. — Вам нужно спать. Я не хочу, чтобы вы из-за меня…
— Я разберусь, что нам необходимо, — перебивает его Чу Ваньнин, постукивая кибернетическим пальцем по пластиковой бутылочке антисептика. — А ты просто запрокинь голову. Чем быстрее мы разберемся с нашей общей проблемой, тем лучше.
«Нашей общей проблемой».
Именно так.
Никак иначе.
Так было с самого первого дня, что их свела судьба, и так будет.
Как бы они ни отнекивались и ни отпирались.
Все проблемы общие.
И решаются только сообща.
Но…
Когда и это остается незамеченным.
Когда любые другие увещевания оказываются бесполезны…
Чу Ваньнин идет ва-банк.
Говорит:
— Пожалуйста.
Говорит, чуть погодя:
— Любимый, посмотри на меня.
Идет ва-банк и…
Это работает мгновенно.
Безотказно.
Работает как идеально настроенный механизм.
Звучит:
«— Любимый, посмотри на меня».
Звучит, и Мо Жань неторопливо, настороженно отнимает ладони от лица.
Глядит исподлобья.
Глядит как-то невероятно печально.
И немного, совсем капельку смущенно.
Как ребенок…
Как жаждущий ласки, но не смеющий просить о ней ребенок.
Чу Ваньнин аккуратно ребром сжимающей мягкие спонжи человеческой кисти плавно приподнимает голову альфы за подбородок.
Приподнимает, чтобы, взглянув в его хоть и окровавленные, но от этого не менее родные и прекрасные глаза, произнести:
— Так-то лучше. — Произнести все еще (даже спустя несколько лет) непривычно звучащим из своих собственных уст голосом, полным тепла и мягкой нежности. — А теперь прикрой веки и подыши. Успокойся и расслабься. Я помогу…
И сначала хочет сдержать порыв.
Сдержать порыв и, не теряя времени, приступить к делу.
Но потом…
Потом все же невесомо-невесомо оставляет легкий поцелуй на лбу Мо Жаня.
Оставляет и не чувствует и капли неуместности.
Чувствует, что все делает правильно.
Запись завершена
Он не знает, как начать. Он не имеет ни малейшего понятия. Как и когда подобрать тот самый подходящий миг для того, чтобы поставить Мо Вэйюя в известность. И, скорее всего, так бы продолжалось еще дольше… Если бы… Если бы в один из дней на его нейроинтерфейс не поступил неожиданный звонок…~
Звонок поступает внезапно. Лишь какая-то неведомая сила провидения и неимоверно пылкое желание Ся Сыни изучить ассортимент близлежащего игрушечного магазина не позволили им уехать далеко. Не позволили им вызвать такси и уже быть на полпути к дому. Лишь какая-то неведомая сила провидения задержала их подольше в районе салона «Afterlife», из которого они вышли чуть больше получаса назад. Вышли после того, как проводили плановый осмотр первой бодимодификации в жизни маленького альфочки. Маленького альфочки, который после всех обязательных процедур с невероятным упоением изучал нижние полки стеллажей с установленными в ряд блевотно-цветастыми коробками. Блевотно-цветастыми коробками с наборами для сборки очередных огнедышащих чудовищ внутри. А Чу Ваньнин… Чу Ваньнин, наблюдая за ним, слегка улыбался… Улыбался, потому что в моменте позволил себе хотя бы на несколько минут расслабиться. Расслабиться и побыть с сыном, не думая ни о чем, кроме их совместного времяпрепровождения. Ведь… Совсем скоро их семья станет чуточку больше… Значит, пока есть шанс, он старается подарить Ся Сыни каждое свободное мгновение. Старается сделать так, чтобы у малыша и мысли не могло возникнуть, что с появлением брата его будут меньше любить. Старается сделать так, чтобы он верил, что ничего не изменится, что все будет как раньше. Но… Звонок поступает внезапно. И хрупкое спокойствие, ненадолго воцарившееся в душе Чу Ваньнина, разлетается вдребезги. Разлетается на мириады острых осколков с громким, почти что оглушающим звоном, подобно упавшей с большой высоты раритетной стеклянной вазе.Запись поступившего на нейроинтерфейс звонка начата в 14.01
Юйхэн: — Не волнуйся ты так. Мы скоро уже по… Абонент «Мо Жань/Мо Вэйюй» (отвечающий с другого конца канала связи почему-то чужим, абсолютно точно не принадлежащим ему, грубым голосом): — Господин Юйхэн, верно? Юйхэн: — Кто вы? Абонент «Мо Жань/Мо Вэйюй» (продолжающий отвечать с другого конца канала связи почему-то чужим абсолютно точно не принадлежащим ему грубым голосом): — Лейтенант полиции Гун. Вынужден сообщить, что ваш, как он выразился, гражданский муж господин Мо у нас в отделении. Приедьте, заберите его сами или же пришлите кого-то из родственников. Одного мы его в его состоянии не отпустим. Он и без того уже навел шороху… И… Я не врач, диагнозы ставить не берусь… Но… С ним явно не все в порядке. Юйхэн: — Ясно. Пришлите адрес. В течение часа я буду у вас.Запись поступившего на нейроинтерфейс звонка завершена в 14.03
(Несколько минут спустя)
Чу Ваньнин не помнит, как они с СяСыни добираются до дверей салона. Все как в тумане. Все как во сне. Все, как будто он смотрит своими собственными глазами на мир вокруг, но абсолютно не управляет телом. Двигается на автопилоте. Автопилоте, включенном и управляемом не им самим.Он моргает, оплачивая на кассе игрушечного магазина покупки.
Он крепко-накрепко прижимает к лицу сына респиратор, удобно, но тем не менее безопасно фиксируя детскую защитную маску.
Он сжимает в человеческой руке крохотную ладошку семенящего рядом Ся Сыни.
Шаг.
Ещё.
Шаг.
Он отвечает что-то ободряюще-уверенное своему любимому Звездному Свету, мгновенно считавшему внезапно изменившееся внутреннее состояние папы и принявшемуся терроризировать его вопросами.
И не один Ся Сыни все чувствует… Жемчужинка тоже принимается вовсю активничать, будто волнуясь. Будто волнуясь, да так бойко, что Чу Ваньнину время от времени приходится опускать кибернетические пальцы на свой уже ничем не скрываемый беременный живот. Приходится опускать кибернетические пальцы, в успокаивающем защитном жесте поглаживая кожу под туго натянутой тканью черной футболки с V-образным воротником. Черной футболки, которой до этого момента и видно-то не было, ведь она была надежно спрятана за запахнутыми полами белоснежного мягкого кардигана. Ключевое слово — была… Ведь при быстрой ходьбе и занятых руках не то чтобы сильно удается следить за внешним видом…
Он старается изо всех сил держать лицо. Хотя бы его…
Шаг.
Ещё.
Шаг.
Чу Ваньнин двигается на автопилоте. Автопилоте, включенном и управляемом не им самим. Автопилоте, отключающимся только в тот момент, когда стенная панель с неоновой выпиской «Afterlife» с тихим шипением скользит в сторону, пропуская их в залитый теплым светом холл. — Звездный Свет, устраивайся на диванчике, — свой собственный голос как издалека. Еле еле улавливаемый слухом, эхом из другой комнаты или потаенных уголков сознания. Свой собственный голос, как издалека, зато чужой, врывающийся в ушные каналы, подобен выстрелу без глушителя, раздавшемуся буквально в паре шагов: — Вы же только-только ушли. Чу Ваньнин, проследивший за тем, чтобы Ся Сыни благополучно добрался до дивана, переводит взгляд на говорящего. Сун Цютун. Сун Цютун, конечно, кто же еще. Сун Цютун, стоящий по левую руку от него за стойкой администрации. Сун Цютун, изломивший свои до безобразия ровно (на радость любому перфекционисту) оформленные брови в немом вопросе. В немом вопросе, который Чу Ваньнин не особо горит желанием удовлетворять. Он, понизив голос, сухо бросает: — Где Цзян Си? — На операции, — следует такой же тихий незамедлительный ответ. — А что? Ответ, которого Чу Ваньнин боялся больше всего. Предполагал подобное, но надеялся, что еще успеет. Надеялся, что в решении неожиданно образовавшейся проблемы он будет не один. Ведь он… Он ненавидит просить помощи. Он ненавидит быть должным кому-то, но Цзян Си… Цзян Си был тем исключением в его жизни, кто из раза в раз абсолютно бескорыстно вытаскивал его за уши из всех передряг. Цзян Си — страшно сказать, его друг. Друг, к которому можно обратиться за чем угодно, только… Если в данный момент он не занят помощью или спасением других. Как, например, сейчас… — Черт, — выдыхает одними губами Чу Ваньнин, уже мысленно прикидывая новый план дальнейших действий. — Случилось то, что не должно было, и я не знаю, насколько все плохо. Он не должен этого говорить. Не должен — это жалко. Он не должен этого говорить. Однако… Сделанного не воротишь. Сделанного не воротишь, и остается только мириться с негативными последствиями. С негативными последствиями, которые в этот раз, к счастью или же к сожалению, обходят его стороной. Сун Цютун лишь с готовностью вопрошает: — Кого надо вызвать? На что Чу Ваньнин отрицательно поводит головой: — Никого не надо вызывать. Надо ехать. А я еще без машины, как назло, — затем, вернув голосу стандартную громкость, Чу Ваньнин приветливо обращается к Ся Сыни, недоуменно глядящему на взрослых, переводящему любопытные глазки юного феникса с одного на другого и обратно. — Дорогой, побудешь здесь, покажешь Цютуну новые игрушки, ладн… Однако… Он не успевает договорить. Не успевает, ведь его обрывают на полуслове: — Так, нет-нет-нет, — тараторит Сун Цютун. — Нет, Юйхэн. Тараторит и, с какой-то нечеловеческой прытью и скоростью (или так только кажется ставшему в последнее время намного менее маневренному омеге) миновав преграду в виде стойки администрации, оказывается прямо перед Чу Ваньнином. Оказывается прямо перед Чу Ваньнином и останавливающим жестом (выставив руку на манер шлагбаума, не трогая собеседника, удерживая конечность на значительном расстоянии, но все же оттесняя тем самым слабостатусного представителя от выхода), намекает, что лучше бы ему оставаться на месте. Для пущего эффекта в дополнение к действиям озвучивает: — Даже не думай уезжать в одиночестве, — в его голосе предупредительно-взволнованные нотки. — Цзян Си меня потом убьет, что я тебя оставил. Нужна машина, сейчас организуем.***
Архив памяти
***
Примерно три с половиной года назад
Чу Ваньнин ненавидит, когда о нем заботятся. Вернее так. Он ненавидит, когда о нем заботятся явно, чрезмерно, заботятся те, кто не имеет никакого права видеть его уязвимым. Чу Ваньнин ненавидит, когда о нем заботятся. Ненавидит ощущать себя немощным ребенком в чужих глазах. Да, бывают случаи, когда он настолько плохо себя чувствует, что не способен контролировать ситуацию… Но… Это редкость. Это исключение, лишь подтверждающее правило. Чу Ваньнин ненавидит, когда о нем заботятся. Поэтому… Поэтому, когда в какой-то момент ловит себя на мысли, что поведение Сун Цютуна по отношению к нему будто бы начинает претерпевать некоторые изменения, сильно настораживается. А все… Все, как и всегда в жизни бывает, стартует с какой-то незначительной мелочи. И в данном случае «незначительной мелочью» можно назвать нехорошее состояние Чу Ваньнина. Так сказать, общее недомогание. Несильное. Просто вездесуще-преследующее его уже несколько дней к ряду симптомами то и дело накатывающей легкой тошноты и сковывающей тело патологической усталости. Он привык с подобным бороться собственными силами. Он привык решать свои проблемы самостоятельно. И поначалу все идет своим чередом. Но потом…Архив памяти
Впервые это происходит на складе.
На складе, где он сидит в позе лотоса на полу, окруженный вскрытыми, ещё не разобранными боксами.
Впервые это происходит на складе, когда его внимание привлекает звук шагов, вынуждающий поднять глаза на незваного гостя.
И одним бы взглядом все и ограничилось, если бы…
— Это что? — снизу вверх указывая кибернетическим пальцем на картонную коробку в руках Сун Цютуна, задает Чу Ваньнин законный вопрос.
— Обед, — на что тут же ему поступает незамедлительный односложный ответ.
— Я не заказывал, — отрезает Чу Ваньнин, опуская голову и возвращаясь к переписи только-только доставленных курьером запчастей.
Отрезает уверенный, что на этом их диалог на сегодня закончен.
Но не тут-то было:
— Заказали на всех в новом месте на пробу, — Сун Цютун опускает коробку на одну из пустующих стеллажных полок.— Не захочешь — можешь не есть. Но выбросить будь добр сам.
И поначалу…
Поначалу этот эпизод не вызывает подозрения.
Чу Ваньнин даже бровью не ведет, вернувшись к работе.
Однако позднее в «свой обед» все же заглядывает и среди множества пластиковых судочков, к собственному удивлению, даже находит то, чем можно перекусить. В последние дни ему это в связи с нехорошим самочувствием редко удавалось вне дома.
И поначалу…
Поначалу этот эпизод не вызывает подозрения.
Чу Ваньнин даже бровью не ведет, вернувшись к работе.
Но когда на следующий день повторяется почти то же самое, только картонная коробка с прилепленным к крышке зеленым именным стикером в форме авокадо уже обнаруживается в холодильнике…
Вот тут у него уже закрадываются смутные сомнения…
***
(Следующая запись)
***
Архив памяти
Вой сирен.
Красный.
Много красного.
Вой сирен.
Крики.
И…
Боль.
Нестерпимая боль…
— Юйхэн…
Голос из прошлого: — Сердцебиение у плода не визуализируется. Нам нужно провести несколько дополнительных тестов, сдать анализы на определенные показатели, но… Скажу сразу… Прогноз неутешительный.
— Юйхэн…
Голос из прошлого: — Отдыхайте, господин Чу. Завтра все пройдёт наилучшим образом, поверьте. У нас высококлассные специалисты, которые несколько раз на дню сталкиваются с проблемами, подобными вашей. К величайшему сожалению, не Вы первый — не Вы последний проходите через это.
— Юйхэн…
Чу Ваньнин рывком садится.
Садится и:
— Юйхэн. Тише-тише.
От него отшатываются в защитном жесте, выставив перед собой ладони.
От него отшатываются, отступая спиной вглубь кабинета.
Его кабинета.
Кабинета, где он, кажется, вымотавшись, заснул под конец рабочего дня…
Заснул так жалко.
Заснул прямо на жесткой, предназначенной для чего угодно, но точно не для здорового сна, койке.
Заснул в одежде, как бродяжка…
Заснул так жалко.
И прекрасно осознает это, когда от сна не остается и следа…
Выдыхает едва различимое:
— Черт.
Выдыхает и трет лицо, в тщетных попытках тем самым вытряхнуть из головы разливающуюся внутри черепной коробки свинцовую тяжесть.
Ему говорят:
— Не хотел пугать. Юйхэн. — Ему говорят, и в чужих словах нет ни намека на осуждение или упрек. — Уже поздно. Я закрываю салон. Пора ехать домой.
Чу Ваньнин не смотрит на говорящего.
Не смотрят, потому что и без того прекрасно по голосу идентифицирует, кто сейчас находится перед ним.
Перепутать невозможно.
Ни у кого из его вынужденных коллег больше нет столь делано приторного голоса.
Чу Ваньнин не смотрит на говорящего.
Лишь хрипло выдавливает из себя:
— Пять минут.
Выдавливает и, когда слышит почти что участливое: «Я тогда подожду в холле», хочет провалиться от стыда сквозь землю.
***
(Следующая запись)
***
Архив памяти
На нейроинтерфейс приходит сообщение.
Приходит сообщение от абонента »Бесячий слабостатусный коллега (Не отвечать)».
Приходит именно в тот момент, когда Чу Ваньнин уже успевает за какие-то несколько минут, проведенные в «омежьей уборной» перед унитазом, проклясть все и вся.
Прокласть и эту крохотную комнатку, и весь остальной мир, который продолжает жить в штатном режиме…
Продолжает жить…
Пока он, скрючившись, вынужден сидеть здесь.
Вынужден сидеть и давиться горечью вперемешку с желудочным соком.
Вынужден сидеть и чувствовать себя как никогда прескверно.
Как никогда убого…
Но…
На нейроинтерфейс приходит сообщение.
Приходит сообщение от абонента »Бесячий слабостатусный коллега (Не отвечать)»:
«Оставайся на месте! Не выходи в холл!»
И это…
Это, хоть и ненадолго, позволяет ему отвлечься.
Заинтересоваться чем-то, кроме волн накатывающей снова и снова по пищеводу тошноты.
Чу Ваньнин, припав затылком к прохладной стене, выкручивает громкость слуховых рецепторов так, чтобы уловить доносящиеся из другого помещения салона голоса.
Выкручивает и кажется успевает к самому интересному…
Незнакомый или же просто не сохраненный в базу данных голос: — Шарашкина контора! Сразу нужно было понять, что в месте, где омега рипер, все будет через жопу! Сломанными имплантами приторговываете? Людям здоровье подрываете? А какие рейтинги! Приведите ко мне это недоразумение, хочу ему в глаза посмотреть!
Сун Цютун: — К сожалению, Юйхэна сегодня нет на рабочем месте. Я бы с превеликим удовольствием пригласил его к вам, но обстоятельства играют против нас. Как я могу к вам обращаться?
Незнакомый или же просто не сохраненный в базу данных голос: — Может, мне еще и все свои документы предоставить? Доступ к нейроинтерфейсу не открыть? Совсем очумел?
Сун Цютун: — Очень хорошо. Тогда Уважаемый Клиент. Мне невероятно жаль, что полученная у нас услуга вас разочаровала. Могу я вам предложить чай или кофе, чтобы мы все спокойно с вами обсудили?
Незнакомый или же просто не сохраненный в базу данных голос: — Я не собираюсь ничего обсуждать! Вы могли меня убить! Я требую назад мои деньги и компенсацию за моральный ущерб, или я буду подавать на вас в суд. Я…
Сун Цютун: — Хорошо, тогда, раз вы настаиваете, давайте сразу перейдем с вами к делу. Пройдемте на экспертизу.
Незнакомый или же просто не сохраненный в базу данных голос: — Экспертизу?
Сун Цютун: — Конечно. До этого вы получали услуги не у нас и, возможно, не знаете, но наш салон не просто так имеет высокие рейтинги. Мы не только оказываем услуги, но и закупаем высококлассные комплектующие, которые перед тем как попасть в имплант или в организм клиента проходят все необходимые тесты. Также во время всех сеансов и операций ведется видеосъемка. После чего, когда бодимодификация проведена успешно, настает время финальной экспертизы. Все данные хранятся в единой клиентской базе. Если вы так недовольны и считаете, что мы виноваты перед вами, то у нас с вами один путь. Мы прямо на месте с вами проводим экспертизу и вызываем полицию, вы пишете заявление, после чего в оговоренный срок правоохранительные органы проводят проверку, собирают сведения у нас, сравнивают все данные, чтобы удостовериться, что повреждение девайса действительно было допущено по нашей вине, а после уже независимая сторона выносит решение. Вы вызовете полицию или это сделать мне?
Незнакомый или же просто не сохраненный в базу данных голос: — Еще чего! Вы вызовете крышу! Знаю я вас! Цирк! Сам все пойду и напишу в участок! Готовьтесь к суду! Я вам устрою! Ваш салон закроется через неделю!
Сун Цютун: — Приятного дня.
И только тогда…
Только тогда, когда через несколько секунд затишья Сун Цютун уже начинает разговаривать по нейроинтерфейсу с кем-то другим…
Сун Цютун: — Представляешь, и до нас разводилы дошли. Да! Прикинь. Пришел тут один, начал права качать. «Я вам устрою», говорит. А я ему рассказал про экспертизы, камеры и предложил вызвать полицию, чтобы решить в правовом поле, так он сразу сдулся. Заднюю дал. На что надеялся, не понятно. Да со мной-то все в порядке…
Только тогда Чу Ваньнин снова убавляет параметры громкости, возвращая их к стандартным настройкам.
Только тогда Чу Ваньнин снова убавляет параметры громкости и думает…
Думает:
«— Это что сейчас такое было? Меня предупредили, чтобы не обострять конфликт, или… Или… Только не это… Это был акт заботы?»
(Следующая запись)
Архив памяти
И ведь были намеки.
Знаки.
Подсказки.
Но…
С правильного следа Чу Ваньнина сбивает то, что в первые дни он слишком сильно концентрируется на «обедах» и думает, что дело все-таки в Цзян Си.
Ведь это…
Вполне в его стиле.
Подобная ненавязчивая забота — в его стиле.
Да и в мозговом интерфейсе, просчитывающем все алгоритмы этой многогранной непредсказуемой жизни, просто не укладывается тот факт, что человек, с которым они друг друга несколько лет на дух не переносят, вдруг ни с того ни сего начинает проявлять к нему и его состоянию какой-то нездоровый интерес.
С правильного следа его сбивает то, что в первые дни он думает, что дело все-таки в Цзян Си.
Потому что кто еще может с такой завидной тщательностью начать бесплатно кормить его обедами из раза в раз?
Руководствуясь данным неоспоримым доводом, он мысленно выстраивает довольно сносную и вполне адекватную логическую цепочку.
И продолжал бы и дальше быть в святом неведении.
Продолжал бы и дальше игнорировать очевидное.
Продолжал бы и дальше не замечать кибернетического слона в комнате…
Продолжал бы и дальше, если бы в один из дней после очередного особо сильного приступа тошноты (благо ограничившегося только недомоганием и парой-тройкой пустых рвотных позывов) в поисках влажных салфеток по шкафчикам «облюбованной» им за последние дни омежьей уборной, не натыкается на незнакомую упаковку таблеток.
Упаковку таблеток с уже до глазного тика знакомым Чу Ваньнину зеленым стикером-авокадо на оборотной стороне.
Зеленым стикером-авокадо, на этот раз содержащим в себе послание следующего содержания: «От токсикоза».
Запись завершена
Чу Ваньнин ненавидит, когда о нем заботятся. Вернее так. Он ненавидит, когда о нем заботятся явно, чрезмерно, заботятся те, кто не имеет никакого права видеть его уязвимым. Чу Ваньнин ненавидит, когда о нем заботятся. Поэтому… Поэтому, когда в какой-то момент ловит себя на мысли, что поведение Сун Цютуна по отношению к нему будто бы начинает претерпевать некоторые изменения, сильно настораживается. Сильно настораживается и… И просто не может пусть все на самотек…***
Настоящее
***
Чу Ваньнин ненавидит волнение. Ненавидит скручивающее заледенелые внутренности чувство бессилия перед обстоятельствами. Чу Ваньнин ненавидит волнение. Но за столько лет, прожитых им на этом безумном свете, так и не научился с ним бороться. А то, с чем он не умеет справляться, то, что не умеет контролировать полностью, вызывает у него перманентное нестерпимо скребущее кибернетическими когтями в глубинах мозгового интерфейса раздражение. Раздражение, которое редко удается скрыть полностью в отличие от остальных эмоций и чувств. Вот и сейчас Чу Ваньнин мерно то поднимает, то опускает носок ботинка на прорезиненный коврик под пассажирским сидением огромного кибертрака Цзян Си. Поднимает. Опускает. Поднимает. Не стучит, нет. Просто покачивает ногой, едва-едва жесткой подошвой касаясь пола. Поднимает. Опускает. Поднимает. Чу Ваньнин медленно дышит. Дышит, но каждый вдох подобен попадающей в носоглотку токсичной ледяной изморози. Чу Ваньнин медленно дышит. Дышит и смотрит в окно. Смотрит, и ему, правда, хочется сказать, что влипает взглядом в мутное разноцветное месиво из сменяющих друг друга с бешеной скоростью неоновых вывесок, проносящихся за тонированным стеклом. Но нет… Они стоят на месте. Стоят уже несколько минут в мертвой пробке. Пробке, образовавшейся из-за перекрытия «по невыясненным обстоятельствам» улицы на их пути. Раньше, ещё каких-то лет десять назад, Чу Ваньнин помнит, что люди в подобных тогда еще редких случаях проявляли интерес к происходящему, выходили из машин, гудели, ругались со стражами порядка… Теперь же… Теперь же все тихо. Все привыкли. Привыкли, смирились и терпеливо ждут, когда наконец им соизволят открыть проезд. Обыденность. Рутина. Издержки жизни в обществе и крупном мегаполисе. Чу Ваньнин медленно дышит. Дышит и смотрит в окно. Смотрит на статичный урбанистический городской пейзаж. Стекло-бетон-неон. Ничего выдающегося. Чу Ваньнин медленно дышит. Дышит и хоть и не проявляет никакого интереса к увиденному, продолжает неотрывно смотреть в окно. Продолжает смотреть в окно, потому что не горит желанием сейчас лишний раз встречаться взглядом с сидящим за рулем Сун Цютуном.Архив памяти
Полчаса назад
Аудиозапись:
Сун Цютун: — Му Яньли!
Му Яньли: — Аушки. А че вы так близко к друг другу стоите? Я думал, вы друг друга избегаете, чтобы не произошел ядерный взрыв и миру снова не пришел кирдык…
Сун Цютун: — Очень остроумно. Подвезешь Юйхэна? Ты же на машине?
Му Яньли: — Ну, да, не вопрос. Куда ехать?
Чу Ваньнин: — Полицейский участок южный округ…
Му Яньли: — Хорошая шутка. Вроде не апрель и не День дурака, а прикол зачетный. Долго придумывали?
Чу Ваньнин: — Я серьезно. Абсолютно.
Му Яньли: — Ничего не слышу. Ничего не знаю.
Сун Цютун: — Тоже мне сильностатусный воин. Тогда, Яньли, будешь няней. А мы поехали. Юйхэн, не стой столбом. Давай-давай. Ключи от тачки все равно у меня.
Запись завершена
Чу Ваньнин медленно дышит. Дышит и смотрит в окно. Смотрит в окно, потому что не горит желанием сейчас лишний раз встречаться взглядом с сидящим за рулем Сун Цютуном. Сун Цютуном… Последним человеком на земле, к кому бы Чу Ваньнин сам в здравом уме и светлой памяти обратился за помощью. Не потому что не доверяет… Нет… Совсем нет… Потому что, как бы он сам ни стремился отрицать очевидное, ему стыдно. Ему стыдно… Стыдно и даже слегка горько от понимания, что прошлое не стереть, что у него нет волшебной кнопки перезагрузки. Горько, что прошлое никуда не исчезнет. Что никакими словами, никакими действиями не исправить то, что навсегда сохранилось выжженными клеймами на теле архивов памяти. Остается только смириться. Остается только смириться и принять реальность такой, какая она есть, со всеми вытекающими. И так во всем… В данном же конкретном случае… Чу Ваньнину стыдно… Стыдно за все то, что он когда-то говорил и делал по отношению к Сун Цютуну. Сун Цютуну, хоть и вымораживающему его своей открытостью, экстравертностью. Сун Цютуну, вгоняющему его в ступор тем, что он безумно похож по типажу и общему облику на Ши Мэя… Но при этом… При этом никогда не делавшему ему, Чу Ваньнину, ничего плохого. Не заслуживающему ничего из того, что когда-то прилетало в него изо рта Чу Ваньнина. Прилетало с самой первой встречи… Прилетало на протяжении долгих лет… Прилетало вплоть до одного конкретного момента в их общем прошлом…***
Архив памяти
***
Примерно три с половиной года назад
Это похоже на дурной сон. Кошмар наяву. Кошмар, который, преследуя Чу Ваньнина на протяжении нескольких лет в мире грез, теперь воплотился в реальность. Кошмар, от которого нельзя проснуться, как бы ты ни старался. И Чу Ваньнин будет последним лицемером, если скажет, что мысли об истинной причине столь ужасного состояния его не посещали. Посещали и не раз… Но… Он пытался игнорировать очевидное. Пытался играть в игру «Если не замечаешь проблемы, то ее и нет». Пытался списывать свое плохое самочувствие на что угодно другое. Пытался уговаривать себя, что завтра будет новый день, и ему станет лучше. Тщетно. Каждые последующие сутки его встречали ровно так же, как и предыдущие. И в один из дней… В один из дней после очередного рандеву с омежьей уборной, он сдается. Сдается, так как смертельно устал. Сдается, так как чувствует себя особенно ужасно. Сдается, посчитав, что больше отрицать и избегать, закрывая глаза на происходящее, он не в состоянии. Он должен знать наверняка. Должен знать, даже если его «любопытство» выйдет ему боком. Должен знать, даже если самые страшные опасения подтвердятся. Он должен знать… У него нет выбора. И это… Это и, правда, похоже на дурной сон. Кошмар наяву. Похоже этим снедающим чувством безнадежности. Чувством, что, что бы ты ни сделал, все все равно обернется против тебя. У него нет выбора. Да и иного плана тоже… У него нет выбора. Поэтому… Чу Ваньнин идет в холл. Идет, на автомате минуя раздвижные двери и отделяющие его от пункта назначения помещения. Чу Ваньнин идет в холл, так как точно знает, что сейчас, кроме него и еще одного омеги, там больше нет ни души. Остальные либо заняты клиентами, либо, как, например, Цзян Си, отсутствуют по причине приема «своих» на дому. Чу Ваньнин идет в холл и тормозит только перед стойкой администрации. Тормозит… Мгновение медлит… Затем: — Мы можем… — он хочет озвучить все одной четкой фразой, уверенно и прямо, но у него не выходит. Приходится, прочистив горло, попробовать снова. — Мы можем поговорить? Но что первая неудавшаяся, что вторая фраза не имеют никакого эффекта. Сун Цютун даже глаз от голографического планшета не поднимает. Даже ухом не ведет. В первые несколько секунд кажется, что проигнорирует вовсе. Что сделает вид, что и не слышал чужих слов. В первые несколько секунд кажется, а затем Сун Цютун все же соизволяет открыть рот. Чеканит: — У меня нет времени на пустой треп. Я работаю. И это… Это правильно. Это правильно и абсолютно закономерно. Иначе и быть не могло. Это правильно. Это Чу Ваньнину ответка. Это Чу Ваньнину бумерангом промеж глаз. Это Чу Ваньнину за все и сразу. Чу Ваньнину, который лишь принимающе-покорно склоняет подбородок. Он и не ждал ничего другого… Сун Цютун имеет полное право так себя вести. Склоняет подбородок и выдыхает тихое: — Тогда не отвлекаю. Выдыхает и, не видя больше ни одной причины задерживаться в холле хоть на минуту, собирается уйти… Делает шаг… Еще один… — Эй! — его окликают. Его окликают, и он медленно, словно сдерживаемый не воздухом, а толщей плотной соленой воды, оборачивается. Оборачивается и, не глядя, смотрит на протянутую ему уже знакомую упаковку в чужих наманикюренных пальцах. Смотрит и словно застывает. Тормозит. Глючит. Но смотрит… Смотрит на уже знакомую упаковку экспресс-теста на беременность. Смотрит и отмирает только тогда, когда Сун Цютун металлически-ледяным голосом задает ему вопрос: — Ты же за этим пришел?Архив памяти
Два дня назад
Аудиозапись
Чу Ваньнин: — Чего ты добиваешься?
Сун Цютун: — Прошу прощения?
Чу Ваньнин: — Задам вопрос конкретнее. Что тебе от меня надо? Все эти таблетки, записочки, еда… Теперь это?
*громкий треск издевательски-кричащей розовой упаковки, приземляющейся со всего размаха на высокую стойку администрации*
Чу Ваньнин: — Я же доходчиво когда-то объяснил, что ничего общего иметь с человеком вроде тебя не желаю.
Сун Цютун: — По-моему, это ты сейчас ко мне подошел.
Чу Ваньнин: — Хочешь сказать, что и не в курсе, почему?
Сун Цютун: — Просвяти.
Чу Ваньнин: — Ты думаешь, я не замечаю твоих действий? Не раздражай меня! Отстань от меня! Не лезь ко мне, так ясно?
Сун Цютун: — Не больно-то и хотелось.
Чу Ваньнин: — Надеюсь, ты меня услышал! Ты слишком много на себя берешь. Ты ничего не понимаешь и не знаешь обо мне. Придумал себе что-то и решил поиграть в заботу. Так вот. Даже если бы это было правдой, что совершенно не так, ты последний человек на этой гребаной Земле, от которого я бы согласился принять помощь. То, что ты теперь думаешь, что в привилегированном положении, не дает тебе права…
Сун Цютун: — Прошу прощения, в каком положении?
Чу Ваньнин: — Мне тебе рассказать или сам догадаешься? Только ты не забывай, что тебе, как наскучишь, укажут на дверь не только спальни.
Сун Цютун: — Может быть, и укажут. Но ты за меня не переживай, я не пропаду. А теперь… Как и обещал, избавь меня от своего общества.
Запись завершена
(Несколько минут спустя)
Чу Ваньнин… Чу Ваньнин сидит на заднем дворе. Сидит на заднем дворе, припорошенном тонким слоем снега. Сидит, ощущая, как мороз покалывает щеки. Чу Ваньнин сидит на заднем дворе. Сидит на той самой лавке, на которой когда-то они вместе с Мо Жанем курили. Курили, еще и не подозревая, что совсем скоро их жизни изменятся навсегда. Что совсем скоро им будет суждено быть вместе. И не только им двоим… Чу Ваньнин сидит на заднем дворе. Сидит недвижимо. Сидит… Увидь его кто-то со стороны, точно бы подумал, что разрядившийся андроид. Сидит и думает лишь об оставленном в мусорном ведре завернутом в несколько слоев бумаги положительном тесте на беременность. Думает и не может отделаться от чувства, что летит в пропасть. Летит предательски медленно. Хотя, собственно, какая к черту разница, с какой скоростью он это делает… Ведь он все равно не сможет упасть. Нет ни конца ни края. Есть только звон в ушах, помутненность не принимающего реальность сознания, полная потеря контроля над собственной жизнью и… Страх…Голос из прошлого: — Сердцебиение у плода не визуализируется. Нам нужно провести несколько дополнительных тестов, сдать анализы на определенные показатели, но… Скажу сразу… Прогноз не утешительный.
Ему не нужно прибегать к использованию архивов памяти. Он и сам помнит все. Прекрасно помнит. И никогда не забудет. Это невозможно выбросить из головы. Это нельзя стереть. Это его бремя. Это его крест. Это его вина…Голос из прошлого: — Отдыхайте, господин Чу. Завтра все пройдет наилучшим образом, поверьте. У нас высококлассные специалисты, которые несколько раз на дню сталкиваются с проблемами, подобными вашей. К величайшему сожалению, не Вы первый — не Вы последний проходите через это.
Это его вина…Голос из прошлого: — Восемь пулевых ранений. Когда прибыла бригада скорой помощи, его мозг был уже мёртв. Нам очень жаль.
Это его вина…Голос из прошлого: — Подтвердите Вашу личность. Идентификационный номер и подпись, пожалуйста. Личные вещи погибшего 000279000 будут доставлены в ближайшее время в постомат по зарегистрированному адресу.
Это его вина. И только его… Это его… Вдруг… В паре шагов раздается: — Могу поздравить? Раздается, и Чу Ваньнин, увлекаемый все дальше и дальше потоком собственных мыслей, с трудом признается самому себе, что и не заметил, как Сун Цютун оказался рядом. Словно бы он просто возник из-под земли или беззвучно телепортировался в конкретную точку. Словно бы он и не человек вовсе — голограмма. Но это лишь домыслы. Сун Цютун реальнее некуда. Сун Цютун, стоящий от него по левую руку в темно-серебряном респираторе. Сун-Цютун, плотнее запахивающий длинное фиалковое пальто. Сун Цютун, который после изящно присаживается на самый край обледенелой лавки. Присаживается на самый край, не то, чтобы личное пространство Чу Ваньнина не нарушать, не то потому что сам не горит желанием придвигаться ближе, сохраняя дистанцию. Присаживается и, так и не получив ответа на свой ранее озвученный вопрос, но явно расценив затянувшуюся звенящую паузу как согласие, делает вывод: — Значит, да. И… После… После они молчат… Сидят в тишине, нарушаемой лишь отдаленным еле различимым гулом машин. Они молчат… Молчат, и, скорее всего, думают каждый о своем. Хотя… Возможно… Существует вероятность, что… В одном аспекте их мысли все же сходятся. Они молчат… Но в какой-то момент Чу Ваньнин, не в силах больше сдерживать все то, что натурально пожирает его изнутри, признается: — Я не знаю, что делать, — признается, буквально одной фразой раздевая душу догола. Признается, потому что ему, правда, кажется, что теперь ему нечего терять. Теперь он один на один со своим прошлым. Один на один со своими страхами. — Я не знаю, что делать. Этого не должно было случиться. «Этого не должно было случиться». А он… Он не должен всего этого говорить. Не должен — это жалко. Он не должен этого говорить. Однако… Сделанного не воротишь. Сделанного не воротишь, и остается только мириться с негативными последствиями своего длинного языка. С негативными последствиями, которые в этот раз, к счастью или же к сожалению, обходят его стороной. Сун Цютун с секунду думает над ответом, а затем: — Во-первых, начать нормально и регулярно питаться. — Он не произносит это нравоучительно, не произносит как приказ или незамедлительное руководство к действию. Он советует. Советует, исходя (у Чу Ваньнина об одной мысли об этом пробегает холодок по спине) из лучших побуждений. — Во-вторых, обратиться к врачу за дальнейшими указаниями. В-третьих, рассказать обо всем Цзян Си, ты же работаешь с разными растворами, компонентами, мало ли как они влияют… Поэтому не затягивай и все обсуди с ним. При упоминании их общего слишком хорошего знакомого Чу Ваньнин морщится. Морщится, как от боли. Как от удара. Морщится, потому что совсем забыл о том, что теперь подводит еще и человека, который когда-то буквально дал ему все. Все, что у Чу Ваньнина есть в настоящем. Бескорыстно подарил ему новую жизнь вне высоких стен корпораций. И работа на него была тем немногим, чем Чу Ваньнин мог ему отплатить. Чем мог его отблагодарить. А теперь… Все повторится вновь… Теперь из-за какой-то одной своей ошибки при использовании контрацепции… Все повторится вновь… Ошибки, которую ни в коем случае нельзя было допускать… Все повторится вновь… Теперь из-за какой-то одной своей ошибки он запустил цепь событий, которые в любом случае очень сильно повлияют на его собственную жизнь и жизни других людей. Все повторится вновь… Все только… Все только от силы несколько недель, как начало постепенно налаживаться… Начало налаживаться мелкими крохотными шажками, после того как Мо Вэйюй наконец покинул стены душной подсобки… А сейчас… Сейчас, когда из-за совсем недавно допущенной Чу Ваньнином ошибки в нем снова зародилась жизнь. Сейчас нельзя быть уверенным в том, что принесет завтрашний день. Нельзя, потому что Чу Ваньнин умеет только разрушать. Сейчас же… Сейчас, когда из-за совсем недавно допущенной Чу Ваньнином ошибки в нем снова зародилась жизнь, которой, к сожалению, не повезло выбрать его… Все повторится вновь… Чу Ваньнин просит: — Не говори пока Цзян Си, — просит хоть и привычно сухо, но надеется, что Сун Цютун прочтет меж строк его внутреннюю мольбу. — Я скажу, как буду точно уверен. Я скажу, как буду готов. И почему-то… Почему-то в нем нет ни капли сомнения, что Сун Цютун еще ничего не рассказал Цзян Си. Не рассказал, хоть и раньше всех догадался, что происходит. Простая логика. Плевый двоичный код. Если бы Цзян Си все знал, Чу Ваньнин бы с большой долей вероятности здесь бы сейчас не сидел… Простая логика, но очень странная. Уж кто-кто, а Сун Цютун должен был воспользоваться своим шансом избавиться от бельма на глазу. Избавиться от того, кто на протяжении долгих лет нарушал его покой. Однако… Не стал. Не стал и, судя по следующим словам, и не собирается так поступать в будущем: — Ладно. Но предупрежу тебе сразу, — не ставит условие — вносит ясность. — Чтобы потом не было недопониманий между нами, я проведу черту. Чу Ваньнин, не разжимая губ, кивает, поощряя продолжать. Что Сун Цютун и делает: — Я здесь только из-за него. — Делает, для красочности указательно взмахивая рукой в область плоского, ничем не выдающего деликатного положения Чу Ваньнина, живота. — Я все это делал и делаю только из-за него. Это ты мне не нравишься. Он же ни в чем не виноват. Очевидная истина. Очевидная истина, которую не составляет никакого труда принять: — Я понимаю. Я все понимаю, Цютун. Даже лучше, чем ты думаешь. — Это хорошо. — Сун Цютун явно удовлетворен услышанным. — Раз понимаешь то… просто не делай глупостей… И впредь, пожалуйста, носи респиратор. Ты все же не только за себя в ответе. А теперь… — делает паузу, видимо взвешивая все за и против. Делает паузу и только потом, тяжело вздохнув, говорит: — Пойдем пообедаем. Позже же… Уже… По дороге домой Чу Ваньнин все равно покупает еще несколько тестов… Покупает, потому что все еще не верит. Не верит, что его главный кошмар… Может повториться с ним вновь… Его главный кошмар, что он снова… Снова подведет и не убережет тех, кого он больше всего любит…***
Настоящее
***
Чу Ваньнин испытывает странное, какое-то липкое даже, чувство дежавю. Испытывает… Думает: «Мы тогда с Сун Цютуном и сидели-то точно так же… Я справа, он по левую руку от меня. И расстояние было примерно то же»… Чу Ваньнин испытывает странное, какое-то липкое даже, чувство дежавю. Испытывает… И не сказать, чтобы ему это нравилось. Нет. Совсем нет. Ведь это… Это лишнее напоминание, что во многих своих проблемах он виноват сам. Он и только он. Он и больше никто. Ни на кого не переложить ответственность. Не с кого спросить. Однако… Как бы ни было тошнотворно-очевидно, но… Уже большой шаг, что он осознает это. Ведь приняв столь неприятную истину и научившись с этим жить, можно избежать большого количества трудностей в будущем. Что Чу Ваньнин и учится делать. Учится делать постепенно. Неторопливо. Шаг за шагом. Да, не без ошибок и не самых удачных выборов. Не без сложностей и «падений». Но он учится. Учится быть тем, кто не отгоняет от себя людей, а живет с ними хоть и в шатком, но все же мире. Учится тому, что когда-то пытался донести до него его слабостатусный родитель. Учится не судить по обложке. Учится принимать то, что иногда лучше отступить и быть счастливым, чем гнаться за чужими недостижимыми идеалами, чтобы в итоге остаться ни с чем. Учится не быть одиноким. Учится и в каком-то смысле уже делает успехи. Поэтому… Поэтому, когда вдруг со стороны водительского сидения звучит: — Все будет хорошо. Что бы ни случилось, я уверен, что в итоге все будет хорошо. Звучит так наивно. Так вынуждено-успокаивающе… Звучит так наивно… До зубного скрежета по-киношному сладко… Но Чу Ваньнин все же учится быть тем, кто не отгоняет от себя людей, а живет с ними хоть и в шатком, но все же мире. Поэтому… Поэтому, когда вдруг со стороны водительского сидения звучит: «Все будет хорошо. Что бы ни случилось, я уверен, что в итоге все будет хорошо», и у Чу Ваньнина в ответ на это открываются сотни самых разных опций, чтобы съязвить, сиронизировать, подколоть, унизить… Он не останавливается ни на одной из них. Он идет иным путем. Не тем, что выбирал бы раньше. Он идет иным путем и просто говорит: — Спасибо. Просто говорит и сам искренне хочет поверить хоть на секунду, что все действительно так просто…(Сорок минут спустя)
Сун Цютун: — Помощь потребуется?
Чу Ваньнин: — Думаю, что нет.
Сун Цютун: — Ладно.
И обычно «ладно» означает то, что человек соглашается с оппонентом. Но не в этом случае. В этом случае «ладно» должно было бы переводиться как «я все равно сделаю по-своему». Потому что не успевает Чу Ваньнин покинуть кибертрак, как с другой стороны уже хлопает водительская дверь. И почему-то… Почему-то его это совсем не удивляет… У него даже не возникает ни малейшего желания как бы там ни было это прокомментировать вслух. Сейчас не до того. Сейчас все его мысли не здесь. Все его мысли уже внутри полицейского участка. Там, где сейчас ждет его Мо Жань или же Мэ Вэйюй… Когда глючит чип, трудно заранее предположить наверняка, с кем на этот раз ему предстоит встретиться. Да это и не важно. Важно помочь и как можно скорее вернуть альфу домой. Только это имеет значение. Только это имеет значение, когда он, не глядя по сторонам, пересекает дорогу, только это имеет значение, когда равняется с заблокированными раздвижными дверями и выпаливает в ничего не выражающую кибернетическую маску двухметрового андроида-секьюрити свое имя и цель прибытия. Только это имеет значение, когда он в ожидании обработки запроса и момента, пока его пустят на территорию полицейского участка, через плечо бросает пристроившемуся сзади Сун Цютуну: — Я верну деньги за потраченную электроэнергию. Только это имеет значение, когда он слышит: — Ага, и чаевые за комфортное вождение сверху оформить не забудь. — Слышит так и сочащийся иронией словесный укол. — Нет, серьезно? Деньги, Юйхэн, правда? Слышит, но так как в эту секунду перед ним медленно разъезжаются входные двери, полностью игнорирует.***
Архив памяти
***
Неделю назад
— Дай угадаю, — опершись локтями о поверхность рабочего стола, Цзян Си переплетает перед собой длинные, сегодня увитые крупными разноцветными перстнями пальцы. — Ты снова ничего ему не сказал? Он очень внимательно смотрит на Чу Ваньнина. Смотрит поверх почти готового импланта для замены одному из клиентов зубочелюстной системы. Смотрит поверх почти готового импланта, установленного между ними на высокой пластиковой подставке. Смотрит, взглядом так и норовя вгрызться в глазные яблоки напротив. Но Чу Ваньнину не составляет труда выдержать его натиск. Он, не разрывая зрительного контакта, произносит: — Я пытаюсь, но… И пожимает плечами. Пожимает плечами, вкладывая в этот жест все, что не способен выразить словами. Вернее, не желает. Не в его правилах буквально расписываться в собственной слабости. А Цзян Си… Цзян Си все, скорее всего, прекрасно понимая еще до того, как поднять данную тему, вальяжно кивает: — Ясно. — Это «ясно» он растягивает в речи с таким упоением, что волей-неволей в нем слышится: «ничего нового я от тебя не узнал, но спасибо, что подтвердил мои предположения». — Второй раз в жизни вижу тебя в таком замешательстве. — Щелкает ногтем указательного пальца по биомеханической нижней челюсти собранного их совместными усилиями импланта. — Или третий. В любом случае необычное зрелище. Максимально непривычное. А меня сложно чем-то удивить, дорогой, ты знаешь. Но тебе это, кстати, исправно удается. Однако… — добавляет в привычную несерьезно-саркастичную интонацию нотки отдаленно напоминающие отеческую заботу. Сочетание интересное, необычное такое. Уникальное. Солено-сладкое будто. — Юйхэн, это не шутки. Оттягивать себе дороже. Сам же говоришь, сбои происходят все чаще и чаще. Если не получается ему донести мысль, может, попробуешь достучаться до него через Основного… Чу Ваньнин останавливает его. Останавливает, резко выставляя кибернетическую руку ладонью вперед. — Они оба на первом месте, — поясняет хоть и спокойно, но холодно, явно давая понять, что просит Цзян Си запомнить сей факт, как прописную истину. Просит запомнить и больше не совершать подобных ошибок. — Основных, запасных или дополнительных нет. — Прошу прощения, — шутливо мурчит Цзян Си сквозь расплывшуюся на лице широкую улыбку. — Был не прав. При вынесении приговора учитывайте то обстоятельство, что я не разбираюсь в тонкостях ваших взаимоотношений. Не велите казнить. Чу Ваньнин великодушно обещает: — Посмотрю на твое поведение. — Благодарю, господин. — Цзян Си играючи прижимает к груди ладонь на уровне сердца. — Благодарю от всей души.***
Настоящее
***
Мо Жань/Мо Вэйюй за стеклом изолятора. Мо Жань/Мо Вэйюй, бродящий по небольшому помещению кругами, как запрограммированный на потеху детишкам волк-андроид в зоопарке. Мо Жань/Мо Вэйюй за стеклом изолятора. Мо Жань/Мо Вэйюй в джинсах… Нет, не так… Он в одних лишь джинсах… В одних лишь потертых искусственно рваных джинсах… Мо Жань/Мо Вэйюй в джинсах… Чу Ваньнин мысленно огрызнувшись: «Могли бы хоть предупредить, я бы не с пустыми руками приехал», задает совершенно не связанный с происходящим в голове монологом вопрос сопровождающему его полицейскому: — Что он сделал? Полицейскому, имя и должность которого Чу Ваньнин тут же забыл после того как они были произнесены вслух. Полицейскому, не вынимающему даже хотя бы ради приличия изо рта чупа-чупс: — А мне почем знать, — перегоняет тонкую белую палочку из одного уголка рта в другой, обильно сглатывая ягодно-сладкие слюни. — Тот, кто его оформлял, сейчас в вестибюле окучивает вашего эффектного друга.Архив памяти
На него не смотрят…
На него не смотрят, но спрашивают монотонно, незаинтересованно-вынужденно:
— Имя? Цель?
На него не смотрят…
Но ему плевать на церемонии.
Он отвечает:
— Юйхэн. Мне звонили, нашли моего…
Его прерывают:
— А, да, я вам звонил… — прерывают и наконец неторопливо поднимают голову.
Поднимают голову и вдруг…
Вдруг безразлично-скучающее выражение в мгновение ока слетает с чужого лица.
Слетает, словно и не было.
Слетает, когда «лейтенант Гун» смотрит куда-то за плечо Чу Ваньнина.
Слетает, сменяясь на доброжелательно-восхищенную улыбку:
— Здра-асьте!
— День добрый, — приветливо-елейно отзывается из-за спины Чу Ваньнина подоспевший Сун Цютун. — Нам бы побыстрее решить вопрос, сами знаете, долг не ждет. Если это возможно, конечно.
«Лейтенант Гун» понимающе кивает.
Понимающе кивает, как завороженный больше не сводя немигающих глаз с явно приглянувшегося ему представителя слабого статуса.
«Лейтенант Гун» понимающе кивает и вдруг, громко щелкнув пальцами рядом с собственным виском, отдает кому-то из подчиненных короткий четкий приказ:
— Проводи!
Запись завершена
Чу Ваньнин медленно поворачивает голову к сопровождающему его полицейскому. Медленно поворачивает и вопросительно изламывает брови. Изламывает брови и снизу вверх зыркает отточенным испепеляюще-ледяным взглядом на этого сильностатусного «неотесанного бугая неопределенного возраста» в темной форме стража порядка и с зажатой в зубах детской конфетой. И это… Всегда работает. Всегда и безотказно. Даже говорить больше ничего не приходится. — Окей-окей, — полицейский как-то зябко, будто бы резко почувствовав пронизывающий до костей холод, дергает плечом. — Вроде с кем-то чересчур активно препирался, уверяя, что приехал на правильный адрес, а у него, видите ли, не подходят коды доступа. Если бы не корпоратский район, внимания бы не обратили. Сходит себе тихо с ума и ладно… А тут… Вызвали, вот, пришлось среагировать. Понятно… Мо Вэйюй… Все понятно… — Понятно, — больше не имея ни малейшего желания продолжать общение, Чу Ваньнин указывает кибернетическими пальцами на пока еще заблокированный вход в изоляционную камеру. — Я могу, наконец, войти?***
Архив памяти
***
Несколько дней назад
Вой сирен. Красный. Много красного. Вой сирен. Крики. И… Боль. Нестерпимая боль… — Котенок! Голос из прошлого: — Сердцебиение у плода не визуализируется. Нам нужно провести несколько дополнительных тестов, сдать анализы на определенные показатели, но… Скажу сразу… Прогноз неутешительный. — Котенок! Голос из прошлого: — Отдыхайте, господин Чу. Завтра все пройдёт наилучшим образом, поверьте. У нас высококлассные специалисты, которые несколько раз на дню сталкиваются с проблемами, подобными вашей. К величайшему сожалению, не Вы первый — не Вы последний проходите через это. — Котенок! Чу Ваньнин распахивает глаза. Распахивает глаза, и кибернетические пальцы сами собой инстинктивно касаются живота. Касаются живота, поглаживают… И только лишь когда Чу Ваньнин чувствует изнутри аккуратный несильный пиночек, возвещающий о том, что с Жемчужинкой все в порядке, он выдыхает. С ним все хорошо… Это… Сковывающее мысли ощущение перманентного страха. Страха за крохотную жизнь. Это… Сковывающее мысли ощущение перманентного страха. И оно… Оно никуда не уходит. Оно с Чу Ваньнином навсегда. И он мог бы, как раньше, начать мысленно уверять себя, что ни за что больше не допустит, чтобы беременность с ним случилась вновь, но… Теперь он не совершает ошибок прошлого. Он больше не зарекается. Когда-то после первой гестации, всех сопутствующих нервов, родов, он множество раз произносил, словно мантру, что больше никогда ни при каких обстоятельствах не станет проходить через подобное вновь. Ни! Ког! Да! И вот он здесь… В их с Мо Жанем/Мо Вэйюем общей спальне. На кровати… На последнем триместре… «Котенок!»… — Что такое, Вэйюй? — тихо спрашивает темноту, вспомнив причину, по которой он открыл глаза. Вспомнив причину, по которой в принципе очнулся от кошмара… И кажется, не только он один в этой комнате с подобной проблемой… — Мне приснился плохой сон, — голос совсем близко. Голос почти у самого уха. Чу Ваньнин прокатывает голову по подушке. Прокатывает голову и, оказавшись нос к носу с нарушающим его личное пространство Мо Вэйюем, интересуется: — О чем? Интересуется, хоть и заранее знает ответ. Ответ, формулировки которого могут меняться, но суть… Суть всегда остается неизменной: — Мне снилось, что я сам себе не принадлежу, — хрипло выдыхает Мо Вэйюй. — Как будто и хочу что-то сделать, и одновременно нет. Но не могу себя остановить… И… И как будто… Пауза… — Как будто ненавидишь меня? — подсказывает Чу Ваньнин. — Да… Именно… — неохотно-глухо шелестит Мо Вэйюй. Шелестит, словно сознаваясь в страшном преступлении. — Я… — вдруг сбивается и как-то настороженно с шумом втягивает носом воздух. Говорит: — А почему… Почему ты по-другому пахнешь? «Хорошо, что рядом нет отражающих поверхностей, ведь ответить на вопрос, почему ты теперь другой человек, как мы уже когда-то выясняли опытным путем, гораздо сложнее», — вспыхивает в недрах черепной коробки, но не покидает мозговой интерфейс. Вместо этого Чу Ваньнин интуитивно, на автомате даже, приподнимает человеческую (чтобы не напугать) конечность: — Этому есть объяснение, — просит мягко. — Дай мне руку. Просит и, когда чужие пальцы оказываются в его власти, неторопливо подносит ладонь Мо Вэйюя к своему скрытому под невесомым тонким одеялом обнаженному животу. Подносит и уже по привычному сценарию заново знакомит альфу с их общим еще не рожденным, но уже ставшим полноценным членом их странной семьи малышом: — Жемчужинка, это Вэйюй. Вэйюй Жемчужинка. Прозвище придумал ты, поэтому… Чу Ваньнину не нужно включать режим ночного видения, чтобы наверняка знать, с каким лицом сейчас на него смотрят. Ему не нужно, ведь он слышит пораженно-неверящее: — Котенок… У нас… У нас будет?.. Слышит и, усмехнувшись, подтверждает: — Да, Вэйюй, — подтверждает одними губами. — У нас будет…Продолжение следует…
