Killer.

Шастун, за время, пока брюнет пребывает в отключке, успевает осторожно перенести его в спальню, донельзя искусать собственные губы, в прострации от ситуации и незнание что ему делать, перенести встречу с одним человеком и остаться сидеть напротив в кресле, наблюдая за беспокойным сном старшего. Тот во сне что-то шепчет, хмурится, переодически ведёт головой, словно злясь или опасаясь чего-то, задерживает дыхание, но от сна не пробуждается. Вообще-то он даже… красив? При нынешнем состоянии его здоровья, он выглядит вполне себе привлекательно. Смолистые черные волосы, странная форма носа, будто кто-то демонстративно откусил кончик, тонкие, но широкие губы. Бледный, правда, с мешками под глазами, с морщинкой между бровей, очевидно, из-за того, что часто хмурится, но все это в общей сумме не портит. Даже придаёт шарма. Шастун даже не задумывается о том, что рассматривает нового знакомого. Это становится явным лишь спустя полтора часа после начала событий, когда Арсений все же открывает веки, дезориентировано глядя на собственную спальню. Ему снились кошмары. Снова. Снилось, как он стоит на коленях над безжизненным маленьким телом, как кто-то кричит ему, что это его вина, как его руки, окрашенные в красный, демонстративно оглаживают белоснежные щёки. Собственные щёки оказываются мокрыми. Он привык просыпаться в слезах, потому что не контролирует это во сне. Поэтому и мало спит: боится. Сны ему не снятся лишь когда он в хлам упивается или глотает пачками снотворное, стараясь забыться. Но каждый раз по пробуждение, брюнет вновь окунается в собственный мир. Мир, в котором он не живет, а выживает, стараясь найти из него хоть какой-то выход. Мужчина садится на кровати, пытаясь понять что происходит и как он оказался в собственной постели, потому что последнее, что всплывает в его памяти — заведённый над его лбом курок. В какой-то момент проскальзывает мысль: может, да? Может быть, выстрел все же состоялся, и сейчас он не «проснулся», а… А что? Из раздумий выводит лишь знакомый голос, доносящийся из угла комнаты. — Вы как? — осторожно интересуется Антон, прочищая горло и вставая с удобного ложа и шагая по направлению к кровати. Голубоглазый как-то заминается, услышав обращение, прячет лицо в сгибе локтя, стараясь не привлекать внимания к своему состоянию и бегает глазами по противоположной стене, стараясь понять что ему нужно ответить. — Простите, что задержался, просто.. Не смог оставить вас в таком состоянии, вот. — Вы чрезмерно проницательны для убийцы, — все же проморгавшись ото сна подаёт голос Арсений, поднимая запылённый и уставший взгляд на Шастуна. Он действительно пробыл тут все время, пока Попов спал? Действительно тревожился? — А вы чрезмерно язвительны для человека, который боится собственных желаний, — прыскает в ответ юноша, складывая руки на груди. — Мне стоит извиниться за то, что напугал вас? — Я не боялся выстрела, — лаконично выдает старший, спуская замёрзшие ноги с кровати. Странная тенденция его организма: руки и ноги всегда леденели даже при высокой температуре, в то время как самому мужчине всегда было жарко. Именно поэтому в доме все окна всегда были распахнуты даже зимой. Антон недоуменно выдёргивает брови, когда слышит ответ, наблюдает за плавными движениями брюнета, а затем заинтересованно склоняет голову вбок. Так делают коты, когда слышат незнакомый специфичный звук на высоких тонах, от чего натура младшего тут же проскальзывает, но остаётся незамеченной. — И чего же вы испугались тогда? — хмыкает он, двигаясь вслед за Арсением, который тут же подходит к стеллажу с книгами. — Что я ваш антиквариат утащу? Да больно надо, верну я вам вашу игрушку. — Ты выполнил условие, оружие твоё, — коротко выдает Попов, пролистывая страницы в массивной книге, которую выудил с верхней полки. Антон отмечает две вещи: резкий переход на «ты» и то, что мужчине даже не пришлось вставать на носочки, как всему окружению шатена. — И все же? — настаивает Шастун, облокачиваясь на стол. — Что стало причиной твоего инфаркта? — Мне кажется, не в вашей компетенции вести светские беседы, а уж тем более проводить сеансы психотерапии с вашими же клиентами, — Арсений снова скачет на обращениях, заставляя младшего слегка повести бровью, выуживает какой-то конверт, находящийся меж блеклых желтых страниц, а затем поднимает глаза на незнакомца. — Я признателен, что вы проявили заботу, не покинув меня в состоянии, когда мне это было необходимо, однако… В голове почему-то флешбеком всплывает момент, когда воздуха стало непозволительно мало. Яркими вспышками бьют воспоминания о том, что было пару часов назад, и Попов, буквально, фантомом ощущает прикосновение чужих рук на собственных щеках, от чего те сразу же рдеют, выдавая его замешательство. Тот Антон Андреевич не был похож на того, что стоит перед ним. Это вот так вот людей меняют экстренные ситуации..? — Однако? — переспрашивает парень, замечая, как его «клиент» запинается и зависает. Чего это он? Покраснел, замешкался, словно вообразил что-то неприличное. — Однако, вы можете быть свободны, если у вас ко мне не осталось вопросов, — кое как проваривает мужчина, закусывая собственную нижнюю губу и таращась голубыми радужками на собеседника. — Или если у вас нет желания задержаться. Зачем Попов выдает последнюю фразу — неизвестно. Он и сам не до конца понимает, но после вспышек воспоминаний, его гнев и возмущение куда-то пропадают, а внутри что-то молоточками стучит о том, что в компании этого человека будет лучше. Будет спокойнее. Шастун в лице меняется, когда слышит предложение, но тут же надевает маску безразличия. Он сам не до конца отпустил ситуацию, а после неё и оставлять брюнета наедине с собой страшно, но что-то внутри берет над ним верх. — Нет, вопросов больше нет, — выдает младший, тут же отталкиваясь от стола и направляясь в сторону выхода из спальни. У него отличная координация в пространстве, поэтому выход он точно найдёт. — Можете не провожать. Шастун хмурится, не понимая почему он так себя ведёт. Кажется, парень ничего плохого не сделал? Напротив, помог ему, донёс до этой кровати, старался успокоить, защитить. А в итоге, оказался козлом отпущения, на которого вместо благодарности, наорали. Ну, не наорали, но претензии высказали достаточно неприятным тоном. Разве так это делается, когда ты оказываешь услугу? Нет, понятное дело, брюнет не в лучшем состоянии, но контролировать собственные…. — Антон, — тут же прерывает его мысли звонкий голос со спины, на что шатен невольно оборачивается. — Я же сказал, не нужно меня провожать, — цедит парень, демонстративно хмуря брови. Да, недоволен, и пусть это будет заметно. Он совсем не скрывает, что ему такое отношение неприятно. — Или вы не все претензии высказали? — Я прошу у вас прощения, — на выдохе выдает Арсений, поднимая глаза на парня. Он не боится извиняться: сотни раз извинялся в свои снах. Не боится смотреть в глаза, чтобы действительно показать, что ему жаль. — Мне очень, правда очень жаль, что я сорвался на вас. Вы не заслужили этого, с учётом того, что проявили заботу. Господи, да вы и без учета этого не заслужили, просто я абсолютный эгоист, который не умеет контролировать свои слова и поступки. Шастун хмурится ещё сильнее. Настолько ему не все равно на то, что он обидел какого-то — цитата — «убийцу»? Зеленоглазый никогда н не отрицал, что он им и является, но в этот раз фраза прозвучала слишком… грубо? Неприятно. Глядя на то, как после финальной фразы плечи брюнета опускаются, а сам он кидает взгляд вниз, пряча глаза, Антон слегка расслабляется. Закусывает губу в незнании что сказать дальше, бегает глазами по комнате, но все же нарушает тишину. — Расскажешь? — зачем-то выдает он, пожимая плечами, на что Попов тут же поднимает глаза, еле заметно кивая. — Мы можем выпить чай или что-то вроде того, чтобы тебе было комфортнее. — Вы действительно очень проницатель… — Ты. Давай на «ты», надоело скакать по обращениям, у нас не такая большая разница в возрасте, — перебивает Антон, снова пожимая плечами и подходя к мужчине. — Побуду твоим личным психологом сегодня. Мужчина усмехается. Он сменил столько психологов, что уже устал разговаривать. Все так и норовили спросить «зачем?» да «почему?», пытаясь вытащить из него хоть каплю информации, заставляли писать какие-то списки из обид и переживаний, рисовать их, но на все «не знаю», что выдавал им Арсений, твердили что «не знаю — не существует». Объясняли это тем, что либо он знает, но не хочет говорить, либо его подсознание пытается его защитить, выдавая эту фразу. С тех пор он вообще ее не произносит. Оба проходят в спальню — снова, — в которой разворошена кровать из-за тревожного сна старшего, усаживаются на неё, однако, если Антон просто присаживается на край, устремляя взгляд вперёд, на мужчину, то второй, в свою очередь, натягивает на себя помятое одеяло, словно стараясь спрятаться от всего мира, прячется в него и смотрит куда-то сквозь свои же руки. Это странно описать, но… он как будто боится? С психологами такого не бывает: ты рассказываешь, они спрашивают, ты снова рассказываешь. А тут… Вопрос поставлен, да. Но ни одного наводящего, только какой-то странный взгляд. — Не смотри на меня так, — прочищает горло Попов, не поднимая глаза наверх. Он чисто интуитивно понимает, что его прожигают взглядом. — Как? — тут же непонятливо переспрашивает шатен, уводя взгляд в сторону. Тот же не смотрел на него, как он вообще понял, как он смотрит? Странный. Очень странный. — Как будто я самый жалкий на этой планете, — выдает брюнет, все же впиваясь взглядов в зелёные радужки. — Это не так. Я пытаюсь с этим бороться, но у меня не получается. Никогда не получалось. И я просто устал. Разве меня можно за это винить? Разве можно винить человека за то, что он больше не может терпеть ежедневную боль от всего, что произошло в его жизни? Антон молчит. Знает, по себе знает, что в такие моменты лучше не лезть. Дать выговориться, накричать, возможно, даже выплакаться, но не начинать спорить. Тогда, в кафе, он мог ответить, потому что Попов держал себя в руках и был спокоен. Сейчас же, он молчит, потому что видит в нем себя в тем самые минуты отчаяния. Видит себя в те времена, когда ногтями царапал стены, лишь бы почувствовать, когда разбивал все, что видел, чтобы унять свою боль. — Молчишь.. Правильно. Не нужно. Не нужно пытаться успокоить, или наоборот - убедить в том, что я неправ, нет. Потому что это бесполезно. Меня от жизни тошнит. От факта моего существования. Тебе интересно почему мне плохо стало? Потому что ты не выстрелил. Потому что в момент, когда я услышал выстрел, я думал, что все. Что все закончено. Я не испугался смерти, нет. А должен был! Но я просто… Просто подумал, что теперь все будет хорошо. Я почувствовал себя счастливым. Свободным. А потом открыл глаза. И снова оказался в центре всего, в чем я живу. Брюнет выдыхает. Судорожно, рвано, как будто и не замечал, что все это время говорил на одном дыхании. Все ещё смотрит на парня, а затем чувствует чужую руку на собственной. Его словно отталкивает в тот момент, когда он находился в своей импровизированной «панике», когда тот сидел перед ним на коленях и оглаживал его щеки. Снова. Второй раз за последние полчаса Арсений бросает в жар от воспоминаний. — Все нормально, ладно? — спокойно проговаривает Антон, касаясь чужой ладони и крепко её сжимая. Шатен вообще по натуре чрезмерно тактильный человек, он считает, что так проще. Проще показать, рассказать, успокоить. Поэтому и сейчас не задумывается о последствиях. — Ты не должен оправдываться. Я понимаю что ты чувствуешь, но это не выход, правда. Я слишком часто видел смерть, и твоя… она не должна быть такой. Не сейчас. Не время. Арсений гнёт бровки домиком, сжимая чужую руку чуть крепче, закрывает глаза и шумно выдыхает. Устал. Не может. Надоело. Хочется спрятаться. Хочется закрыться в какой-нибудь маленькой темной комнате, в которой никто и никогда его не достанет. Хочется просто не быть. Не существовать. Может, хоть тогда он будет в порядке? Может быть, хоть в этом случае, его боль его же покинет? — Иди сюда, придурок, — проваривает Шастун, замечая, как брюнет дрожит и бегает взглядом по комнате в поисках «спасения», а затем тянет на себя, прижимая темную макушку к груди. Возможно, сейчас его ударят за нарушение личных границ, но это уже будет позднее. — Спасибо, — еле выдыхает Попов, утыкаясь носом в чужую грудь. Цепляется пальцами за края худи, стараясь найти в этом оплот, жмётся ближе, потому что слишком давно никто не проявлял по отношению к нему тактильных действий, и просто молчит. Сейчас говорить что-то не хочется. Важно, что конкретно в этот момент он чувствует себя хоть немного более защищённым, чем раньше.