Killer.

На следующий день Арсений просыпается в кресле в холле собственного дома. С пролитым виски на полу, потому что даже не удосужился убрать из рук стакан, с потухшим камином, потому что не дал дворецкому его растопить, когда последние поленья сгорели дотла, и с тошнотворным чувством вины. Оно преследовало его уже больше года, поэтому, это единственное, что оказалось привычным. Остальное всегда контролировалось: мужчина не позволял себе напиваться до состояния, когда не может поставить бокал на стол и всегда позволял Виктору держать опору дома. А вот что его действительно удивило с самого утра, которое для Арсения началось ближе к двух часа дня, — звонок в дверь. У Арсения не бывало гостей. Дворецкий отпущен до следующего дня, да и, в конце концов, имеет собственные ключи, друзей в Петербурге Попов не заводил и не заводит до сих пор, родственников у мужчины нет, а налоговая служба всегда оплачена. Виктор почему-то двери не открывает. Кажется, Попов сам вчера заставил его уйти, отчаявшись и надеясь, что сегодня у него получится. Сегодня он сможет. Что сможет? Взять в руки пистолет и закончить все это. Закончить извечные кошмары, закончить мысли о том, что он мог успеть, закончить себя. Но не смог. Каждый раз что-то его останавливает, от чего брюнет пьет, крушит вокруг себя вещи, снова пьет, лезет на стену от безысходности, и в конце концов вырубается, потому что организм мало того, что не выдерживает алкоголь, он не выдерживает жизнь в принципе. «Не выдерживает жизнь». Как забавно это звучит в концепте смерти, но как страшно в роли действительности. Попов, действительно, слишком сильно подпортил своё здоровье отказом от еды, злоупотреблением табаком и алкоголем. Единственное, на что он никогда бы не подписался — наркотики. Звонок демонстративно продолжает звенеть, до тех пор, пока мужчина с усталым вздохом не встаёт с кресла, направляясь ближе к выходу. Запинается о собственный ковёр, обтряхивает фантомную пыль на рубашке, которую со вчерашнего вечера так и не снял, запускает пятерню в волосы, чтобы хоть как-то придать им божеский вид, а затем распахивает дверь, тут же ошарашено приоткрывая рот. Вот уж кого он точно не ожидал увидеть в своём поместье, так это мальчишку, которого нанимал. Передумал…? Нет. Потому как в руках демонстративно красуется его же сумка. — Вы? — как-то непонятливо спрашивает Арсений, хлопая глазами и глядя на парня перед собой. Антон, кажется? Зеленоглазый шатен, который разрушил его последнюю надежду. Сначала брюнет удивляется, даже слегка рад этой встрече, но позже, когда именно мысль про надежду приходит в его голову, хмурит брови, поворачиваясь спиной и отходя от двери. — Можете оставить деньги себе. С этими словами мужчина возвращается в спальню, не особо обращая внимание на то, что младший входит в дом. Шастун обеспокоен. Почему? Да кто же его знает. Перед ним секунду назад стоял затравленный жизнью человек, совершенно погрязший в болоте самобичевания и абсурда, до болезненности исхудавший, совершенно не видящий смысла. Безусловно, его это волновать не должно, но волнует. Может быть, он видит себя пару лет назад, может быть, ищет собственное спасение в помощи другому, а может быть просто рехнулся. Шастуну и самому нелегко давались все эти годы после смерти семьи, однако он себя вытащил. Может быть, где-то внутри зародился синдром спасателя, который не может оставить «прошлого себя» в таком состоянии, а может ситуация просто кажется интересной со стороны психологического восприятия. — Я отказался от работы, а значит её же не выполнил, — чеканит шатен, скидывая сумку на стол. Та приземляется прямо рядом с оружием и Шастун в изумлении открывает рот. — Это револьвер SMITH & WESSON? Тот самый? Парня даже не удивляет наличие этого пистолета прямо на журнальном столике. Он знал, что так будет. И знал, что старший не сможет. Потому что чрезмерно обеспокоен тем, что будет дальше. Когда тебя убивают, или ты умираешь спонтанно, не думая об этом, ты не успеваешь задаться вопросом: что там дальше? Не успеваешь задуматься в какой момент жизни свернул не туда, не думаешь о том, могло ли все быть иначе. А занеся пистолет над собственным виском — успеваешь. От этого и не решаешься. Арсений хмурит брови, оглядываясь на парня, хмыкает, а затем подходит к столу, перенимая вещицу в руки. 4,2-линейный револьвер системы Смита-Вессона брюнет выкупал на аукционе ещё до начала чёрной полосы в своей жизни. Его всегда привлекало оружие, особенно, памятное оружие, которое составляло безмерную ценность. С десять лет назад он отдал за него целое состояние, потому как именно этим револьвером утром 3 апреля 1882 года был застрелен Джесси Джеймс. Мужчина повернулся спиной, чтобы поправить картину, которая висела на стене, и тогда Форд выстрелил ему в затылок. — Нравится? — хмыкает Попов, прокручивая безделушку на пальцах. Да, сейчас это кажется безделушкой, абсолютно бесполезной вещью, которой он даже воспользоваться не может. — Можете забрать, если сделаете из него один единственный выстрел. Шастун стопорится. Сглатывает, щурит глаза, а затем перенимает оружие, скептически его оглядывая. Это точно подлинник. Без сомнений, уж что-что, а в оружие Шаст разбирается лучше, чем в собственной жизни. Может быть, это и послужило выбору профессии. Парень молчит. Вертит в руках бесценную вещь — как разны понятия у людей, — перехватывает рукоятку и поднимает на уровень плечей. Голова лежит скулой на щечке приклада, шея не напряжена, глаз смотрит точно на уровне чужой головы. Правое плечо расслаблено и опущено. Рука держит рукоятку крепко. Сама рука сознательно расслаблена. Верхняя часть тела откидывается от направления прицеливания, тогда, как плечи наклонены по направлению к мишени. Мышцы верхней части туловища находятся в расслабленном состоянии, парень расслабленно дышит, ослабляя дыхание и брюшную полость, заставляя торс «упасть в себя». И производит выстрел. Арсений дергается, тут же зажмуривая глаза и сжимая зубы так крепко, словно это как-то ему поможет. Стойко остаётся на месте, не двигается ни на йоту, но спустя мгновение распахивает глаза. Раздаётся звон стекла, от чего мужчина тут же резво поворачивается назад, наблюдая за тем, как ваза, стоящая прямо за его спиной, безропотно оставляет на паркете царапины от осколков. Шастун стрелял не в него. Демонстративно. Нагло. Бесцеремонно. — Спасибо, — хмыкает Антон, тут же отправляя пистолет в портфель. — Что-то не так? Вы сказали, выстрел. Выстрел был. А куда стрелять - мой выбор. Попов хватает ртом воздух, тут же снова падая в кресло. Самое страшное в ситуации не то, что он мог умереть, а то, что действительно к этому готов. Теперь, под угрозой смерти, он абсолютно точно это понимает. Он был готов к выстрелу. Был готов закончить все это, и в момент, когда раздался спуск затвора, он подумал лишь об одном: он свободен. От этого становится плохо. Начинает подташнивать, внутри как будто чёрной патокой разливается что-то липкое, окутывающее лёгкие, становится труднее дышать, и грудь как будто сдавливает чём-то тяжелым. Такое бывает при сонных параличах, когда от страха не можешь пошевелиться, когда тебя укутывает в ледяной кокон, заставляя из самых темных уголков сознании вытаскивать все свои самые мерзкие мысли. Начинается неосознанный тремор, брюнет чувствует, как где-то в уголках глаз скапливается навязчивая влага, которую он не контролирует, и то, с каким надрывом работают его лёгкие. Арсений задыхается. Шатен сначала хмурится. Настолько испугался? Кажется, он был готов, сам просил себя же убить, так что теперь? Осознал? Младший даже успевает усмехнуться, уже начиная говорить «Что, струсил?». Но спустя пару минут становится не до язвительных шуток. Он наблюдает за тем, как рвано голубоглазый хватает воздух, как цепляется за кресло, впиваясь в него ногтями, и как он, буквально, смотрит в никуда, переодически зажмуривая глаза. — Эй, эй, эй, — тут же резко подаваясь вперёд бегло проговаривает парень, опускаясь на колени перед мужчиной. Он, конечно, знает основы помощи при панических атаках, но в жизни никогда особо не применял. Не приходилось, потому что в его окружении все себя контролируют. — Так, спокойно, дышите. Шастун выравнивает собственное дыхание, дышит глубоко, размеренно, чтобы старший перенял его манеру, цепляется руками за чужие плечи и, буквально, заставляет смотреть на себя. Сам врезается в чужие глаза, показывает что делать, но тут же замечает, как тот отворачивается. Ну, так не пойдёт. Именно поэтому Антон чужой подбородок перехватывает и крепко сжимает, до тех пор, пока Арсений не расширяет глаза от неожиданности. — Тише, все хорошо, — уже мягче шепчет зеленоглазый, ослабляя нажим и мягко проводя ладонью по щеке. Мужчину все ещё трясёт, однако дыхание становится регулярным. Частым, но регулярным, он уже не давится воздухом. — Все хорошо, вы в безопасности, я рядом, тут. Шаст сам не особо понимает почему это говорит, но, кажется, в таких ситуациях так и поступают, да? Стараются уверить, что все в норме, что все так, как должно быть. И, очевидно, срабатывает. Брюнет резко выдыхает, прикрывая глаза, и тут же полностью расслабляется, утыкаясь в чужое плечо лбом. Не очень удобно, потому что Антон стоит на коленях перед креслом, от чего приходится согнуться, но он единственное, что сейчас может послужить опорой. И в физическом, и в моральном смысле. Слова нового знакомого до Попова доносятся как из вакуума. Он абсолютно дезориентирован, не особо понимает где и что происходит, часто дышит, стараясь хоть как-то насытиться кислородом, а затем обессилено закрывает глаза, чувствуя, как его выключает. Так всегда. Каждый раз, после каждой панической атаки, мужчина слишком быстро засыпает. Спит беспокойно, каждый раз дергаясь во сне от кошмаров, пребывает в напряжении, не высыпается, ещё больше устаёт. А затем распахивает глаза, когда все это терпеть уже невозможно. Вот и сейчас: Арсений неосознанно засыпает на чужом плече, в совершенно неестественной позе, чувствуя лишь тепло, исходящее от чужого тела.