Потерянный рай

Утро в тот злополучный день выдалось пасмурным и ненастным, мрачные тучи нависли над городом, полностью закрыв собой ясный небосвод. Лучи солнца, как бы они не старались, не могли пробиться сквозь плотную завесу черных облаков и осветить серые улицы города. Влажность, витавшая в воздухе, предвещала начало долгого проливного дождя. В добавок ко всему разбушевавшийся сильный порывистый ветер, неприятно дующий в лицо, чуть ли не сбивал прохожих с ног. Каждый уже успел ощутить на себе мерзкий, неприятный холодок от предстоящей бури, что оставит после себя лишь грязные лужи, да мокрые, покрытые слякотью дороги. Погода будто так и шептала жителям, чтобы те не высовывали свои любопытные лица из теплых квартир, дабы избежать различных неприятностей, поджидающих на каждом углу. Конечно, остались и те немногие "счастливчики", вынужденные самой судьбой оставить родные дома в такой омерзительно холодный день. Среди них и оказался главный герой этой странной, поистине удивляющей, истории, в правдоподобность которой очень трудно было поверить как и закоренелым скептикам, боящихся подобных богословских и философских учений, практик как огня, твердо убежденных в своих непоколебимых, не таящих и капли мистицизма суждениях, так и глубоко верующим и суеверным, чьи устоявшиеся догматы о таких понятиях как добро и зло, не позволяющих им понять происхождения столь противоречивых, полных аморальности, неоднозначных действий и решений, не могли полностью объяснить все произошедшее не иначе, как проявления чего-то потустороннего и нечистого, толкающего порой на безрассудные и необдуманные поступки. В убогой полуразвалившейся кафешке на окраине, где не было ни единого посетителя за исключением двух-трех местных старых пьяниц, не протрезвевших еще со вчерашнего вечера, сидел молодой парень и с недовольным видом, нахмурив брови, попивал мерзкий на вкус кофе, который было сложно даже и назвать таковым. Коричневая жижа, больше напоминая вязкий комок жидкого куска земли, болтыхающийся на дне чашки, имела необъяснимый омерзительный привкус и тошнотворный запах, чья вся внутренняя, почерневшая от налета и готовая вот-вот потрескаться на части, поверхность, казалось, была уже не в силах больше терпеть всей той зловонной грязи, скопившейся на ее дне. Темные глаза цвета молодого, только недавно созревшего и прорезавшего салатовую оболочку, каштана, с раздражением поглядывали по сторонам, и мысленно парень проклинал каждого встречного на его пути в это захолустье, проклинал и гадкую погоду, и жуткое похмелье, из-за которого голова болела так сильно, что была готова вот-вот расколоться прямо сейчас. Сильная жажда не давала ему покоя с момента пробуждения, вынуждая мучаться его на протяжении утра. Все во внешнем виде парня говорило о том, что человеком он был хоть и приличным, но и также любящим погулять на славу. Он был одет в старую, местами потертую и выцвевшую, но вполне чистую и опрятную, подходящую по его фигуре и подчеркивающую ее, кожаную потрепанную куртку. Светло-белая рубашка скромно выглядывала из-под грубой ткани верхней одежды, но несмотря на свою опрятность, застегнута она была кое-как, будто в спешке. Парень клялся самому себе, что если бы в пять утра в его телефонной трубке не раздался звонок от давнего друга, требующего о немедленной встрече, то возможно выглядел бы он чуть лучше. Молодой человек, осматривая местное общество, с горечью пришел к выводу, что сейчас почти ничем не отличался от них, отчего ему стало невыносимо гадко на душе, и терзающая совесть дала о себе знать, напоминая тому о лишнем выпитом стакане виски. Если бы какого-нибудь незнакомца попросили найти различия между пьяницей и сидящем за столом угрюмым парнем, то он бы сказал, что они идентичны друг другу. Но это бы являлось чистой ложью со стороны отвечающего, ведь, как всем жителям города было известно, что в отличии от ущербных выпивох, хмурый гость был достаточно неплохим, и даже своего рода знаменитым журналистом и репортером, знающим толк в своей нелегкой работе. Чего только стоил его репортаж о Маунт-Мессиве, который открыл людям глаза на все те ужасы и бесчеловечные зверства, творящиеся внутри серых стен больницы. После этого случая имя и фамилия Майлз Апшер долго еще были у любопытной публике на слуху. "Да сколько же можно ждать!"-недовольно про себя думал он. Терпение оставалось на исходе, и журналист стал подумывать, что пора бы уже встать и пойти домой, наплевав на уговоры друга. Но лишь эта мысль посетила его голову, как дверь в кафе, тихо скрипнув, открылась. За ней стоял мужчина достаточно высокого роста, примерно с журналиста. Ранее его светлые волосы были аккуратно расчесаны и уложены на безупречный пробор и тщательно зачесаны назад, но ветер, разбушевавшийся на улице, испортил всю ту красоту, что он навел перед выходом, и теперь они были слегка растрепаны, неряшливо ложась тому на лоб. Серые, отливающие плавленым чистым серебром глаза шустро рыскали по убогому заведению в поисках нужного ему человека, пока наконец не остановились на репортере. Это был его давний друг- Вейлон Парк, более известный как программист, когда-то давно работавший в Меркоф и являвшийся одним из немногих, кто осмелился противостоять корпорации ценой всего, что только у него было, а если быть точным, то семьей, работой и здоровьем, как и физическим, так и моральным. Парк неторопливо засеменил к столику, за которым сидел его недовольный друг, гневно посматривающего на него, скрестившего руки на груди. -Доброго утра, Майлз. Как ты поживаешь?- учтиво спросил Вейлон, отодвинув стул. -Жилось прекрасно, пока надоедливый айтишник не позвонил мне в пять утра и не заставил ехать в какой-то богом забытый глушняк!- сердито фыркнул Апшер, отпив приторно-сладкого кофе и прижмурившись от скверного привкуса.- Ты еще позже прийти не мог? -Майлз, кончай жаловаться,- устало вздохнув, проговорил программист.- Я, между прочим, вызвал тебя по очень важному делу... -Неужели оно настолько важное, что стоило будить меня в такую рань?!- огрызнулся он. -Да, оно настолько важное, идиот! Я бы не стал гнать тебя на другой конец города только веселья ради! Будто у меня своих дел нет! -Агх! Да куда уж там,- пробубнил журналист, раздраженно глянув на Парка.- Эх, говори, какое чертово дело у тебя ко мне есть. -Не хочу тебя огорчать, но оно вновь касается Меркоф,- нахмурившись, серьезно произнес Вейлон. -Пфф! Не может быть. Ты врешь,- усмехнувшись, ответил Майлз.- История Меркоф оборвалась три года назад, когда наши с тобой записи из больницы успешно оказались в открытом доступе на всеобщее обозрение. С тех пор от них ни слуху ни духу. -Если бы, Майлз, если бы,- причитал он.- Эти гады всего лишь ушли в подполье. Наверняка найдут еще способ выкрутиться, опровергнуть все доказательства и выйти сухими из воды. Твари,- прошипел он.- Но не это сейчас главное, мой друг, а то, что они вновь собираются возобновить проект "Волрайдер", только работая уже с более мощными материалами. -Ничему их жизнь не учит,- покачал головой Апшер.- И что это, интересно мне, за "более мощные материалы"?- спросил он, в недоумении приподняв бровь. -Витае,- пояснил Вейлон.- Эликсир жизни. -Это мало мне о чем говорит, Вей. С химией я не в очень хороших отношениях. -Ставлю все состояние и свою машину сверху, что ты вообще ничего и не учил, бестолочь. -Так, во-первых,- возмущенно возразил Майлз,- это была моя машина! Ты спер ее после нашего побега из Маунт-Мессива и так мне ее и не отдал, между прочим! Во-вторых, раз уж такой умный, то сам расскажи об этом "Витае". -Ну...Эммм...Честно....,- замямлил он, судорожно стараясь вспомнить хоть что-либо, связанное с курсом химии. -Вот-вот. Тоже мне, профессор,- ехидно улыбнувшись, произнес Апшер, чувствуя себя победителем. -Я просто в подробности не вникал, вот и все,- оправдывался Вейлон, чье лицо успело приобрести розоватый оттенок от стыда.- Пикок иногда так запутанно рассказывает. Сложно его понять. -Пикок? А он тут причем? -Он-то как раз и передал мне информацию. Также сказал, что для этих исследований им нужны документы, содержащие подробные сведения о "Витае" и его свойствах, а также добыче. И...,- программист затих, на миг задумавшись.- Ах, да! Чуть не забыл! Он хочет, чтобы этим занялся именно ты. -Это, конечно, прекрасно и замечательно, но при чем здесь я? Я журналист, а не охотник за сокровищами. -Майлз, посуди сам, если ты возьмешься за это дело, то сможешь написать хорошенькую такую статью,- пытался убедить его Вейлон.- Только представь: "Финальное разоблачение Меркоф и тайна эликсира жизни!". Ну как тебе? -Полная хуйня,- отрезал Майлз, с сарказмом смотря на Парка. -Ох, ты как всегда! Разве огромный гонорар от редакции и окончательно разбитый статус Маркоф тебя ничуть не вдохновляют? - Не нравится мне все это. Каковы гарантии, что я не останусь у разбитого корыта? -Если тебя это не устраивает, то Пикок готов щедро оплатить твой "бесценный" труд. Принесешь документы- и вознаграждение твое. А если решишься на статью, то приз, как таковой, еще сверху. Ну как тебе? -Сколько он готов предложить? -Полегче, дружище. Говорю же, сначала бумаги, потом деньги. Между ними повисла долгая тишина, что, казалось, длилась целую вечность. Журналист старался взвесить все "за" и "против". Тревога, зародившаяся где-то в глубине души, рвалась наружу и требовала отказаться от такой сомнительной затеи. Но нехватка в кошелке давала о себе знать намного больше. Хоть Майлз и был вполне себе небедным человеком, но иногда получалось так, что ему не всегда платили столько, сколько он того заслуживал. Проблема заключалась в резкости его слов и порой лишней прямоте. Многие, считающие такой подход в некоторой степени вульгарным, нередко отказывались сотрудничать с ним из-за грубости и вспыльчивости, но тем самым Апшер и отличался от большинства своих коллег по цеху. Он твердо стоял на своем, был всецело убежден, что если и писать, то без всяких прикрас и подхалимства, что могли бы легко пустить ненужную пыль в глаза читателю. И именно по этой причине особо долго в различных редакциях он не задерживался, ведь такие вещи, как статус, должность и авторитет были для него не более, чем пустой звук, а гневные письма, получаемые чуть ли не ежедневно, только смешили и забавили его не меньше, чем сами адресанты. -Эх, что-то мне подсказывает, что потом я об этом сильно пожалею,- задумчиво проговорил он,- но... я согласен. -Превосходно,- одобрительно ответил Вейлон.- Начни паковать чемоданы сегодня же вечером. -И куда я должен ехать? -В Кёнигсберг. Там, неподалеку от города расположен замок Бренненбург, где и хранятся нужные нам и Меркоф бумаги. Местные покажут тебе дорогу, будь в этом уверен. -Кхм, простите, где?! Это же такая даль!- сказал Апшер, поперхнувшись своим кофе. -Не беспокойся, Пикок оплатил твою поездку. Вот, держи,- ответил Вейлон, показывая журналисту билеты.- Вылет в семь утра, не опоздай. Майлз нерешительно протянул руку и взял их себе. Тревога разбушевалась еще больше, внутренний голос разума подсказывал ему, что тот не должен ехать, ведь тем самым совершит самую страшную ошибку в своей жизни. Он шептал, чтобы Апшер отказался, бросил билеты на стол и убрался отсюда поскорее, пока не стало слишком поздно, но жажда наживы взяли вверх, и Майлз, опасливо оглянувшись, положил бумажный документ к себе в карман. -Ты не едешь со мной, Вейлон?- поинтересовался журналист. -А что? Уже скучаешь по мне? -Пфф, тоже мне, нашел по кому скучать,- ответил он.- Но все же, почему нет? Мог бы просто развеяться, а то вон, разваливаешься весь. -Майлз, пойми, у меня жена и двое сыновей. Я должен оберегать и защищать их от тех, кто ещё работает в Меркоф. Это мой долг. -Ну как знаешь, мне больше лавров достанется,- ухмыльнулся Апшер. Встав из-за стола, он кинул пару чаевых официанту и уже собирался выходить, но вдруг в окнах сверкнула яркая вспышка, озарив собой все вокруг белым светом, а за ней, содрогнув хлипкие стены заведение, раздался и грохот грома. Затем до ушей Майлза донеслись тихие постукивания дождя по стеклу, что с каждым ударом становились все сильнее и сильнее, в конце превратившись в грозовой ливень. Головная боль не давала покоя, Апшер раздраженно зарычал, чувствуя колкие удары мигрени, впивающиеся в череп тонкими, но до боли острыми иглами. -Только этого мне не хватало,- проворчал он.- Так еще и голова гудит, будто меня кто-то ударил о кафель. -Пить меньше надо, друг мой, тогда и голова болеть не будет. -Тебя забыли спросить! -На правду не обижаются, Майлз,- с легкой издевательской улыбкой, ответил Вейлон. -Да пошел ты, кретин!- раздраженно бросил Апшер, собираясь поскорее покинуть кафе. -Ну и куда ты в такой ливень? -Подальше от тебя! -Перестань! Не веди себя, как обидчивая девчонка! Я же любя!- продолжал Вейлон, посмеиваясь. -Да ну тебя,- обидчиво пробубнил журналист что-то себе под нос, выходя на улицу. Закрыв за собой дверь кафе, он побежал настолько быстро к остановке, насколько могли унести его ноги. Дождь не щадил никого, и Майлз не был исключением. Апшер промок до нитки, вода, залившаяся ему в ботинки, неприятно хлюпала под ногами, доставляя страшный дискомфорт, вся одежда стала влажной от ливня, начиная от куртки и заканчивая даже носками. Весь продрогший и озябший, он чудом добрался до дома, где оставшуюся половину утра пролежал в кровати, греясь горячим чаем за просмотром черных комедий 90-ых годов, после чего, выпив одну чашку в этот раз уже вкусного кофе, приготовленного собственными руками и не имеющего никаких посторонних привкусов и запахов, что не могло не радовать его, он принялся за свои обыденные, рутинные дела.