Потерянный рай

Дверь номера с протяжным скрипом отворилась, Апшер, держа пакет из магазина, зашел в маленькую прихожую, тряхнув пятками, скинул с ног кожаные туфли. Те с приглушенным быстрым свистом полетели угол, и в это мгновение бронзовая ручка повернулась, из приоткрытой ванны донесся расслабленный выдох, сменившийся потом удивленным воскликом вышедшего Даниэля. Туман, сочившийся через щель между полом и дверным полотном, отдающим стойким запахом из смеси гостиничного геля для душа, шампуня с мятой, ментолом и лавандой вырвался наружу клубами пара. Парень, стоя практически абсолютно в неглиже перед Апшером, который, беззастенчиво улыбаясь, без малейшего стеснения рассматривал раскрасневшееся от возмущения личико, соблазнительные изгибы обнажённого жилистого торса, мокрого от стекавшей на пол воды, вздымающейся от жары груди, напряженных худых плеч, слегка выступающих тазовых костей, выглядывавших из съехавшего вниз полотенца. Юноша, побагровев до кончиков ушей, скрылся за стеной, наполовину ограждавшей прихожую от спальной зоны. "Пресвятая Дева!- воскликнул юноша.- Майлз! А ну сейчас же отвернись! Живо!"- пытаясь прикрыть оголенные участки тела, прикрикнул он и показался из-за укрытия. Не став перечить, журналист, пожав плечами, повернулся к стене, слыша, как за спиной раздавались мерные звуки капель воды, приглушенный скрип подошвы банных тапочек и негодующее бурчание, сменившееся затем неловким замешательством, повисшим в воздухе стесненной тишиной. Даниэль, бросив взгляд на подвешенные на веревке зеленую жилетку, рубашку, кальсоны, брюки и домашний наряд, тайно переданный Апшером через медсестру в больнице, сердито поморщив носик, развернулся на пятках к лукаво улыбавшемуся журналисту. -Эм...,- неловко замялся юноша.- У тебя остались еще те ночные рубахи с короткими рукавами? -Конечно же остались,- кивнул Майлз. -Кхм! Если не сложно, то... можно взять одну?- тактильно кашлянув, осторожно спросил он.- А то не очень удобно ходить голым... -Ах, я бы с радостью,- с наигранной тоской вздохнул журналист,- но тогда придется развернуться и увидеть тебя совершенно нагим! -Просто обхохочешься,- поджав нижнюю губу, буркнул Даниэль, но после, сложив руки на груди добавил:- Ладно, можешь разворачиваться. Но только прошу, не пожирай меня такими блудливыми глазами! Победно задрав подбородок, преисполненный гордостью, Апшер, лишь кинув мимолетный нахальный взор на хмурого юношу, наклонился над чемоданом, открыв крышку, достал серую футболку свободного кроя и мешковатые темно-синие шорты до колен. Шорохи от маленьких ворсинок влажного полотенца, быстро спавшего с бедер, аккуратненьких стоп, с влажным плеском коснувшихся гладких досок деревянного мозаичного пола, возбудили в Майлзе излишнее озорное любопытство, зажгли пылкий огонь в игриво переливающихся янтарным сиянием глазах, что тут же, потухнув, наполнились нескрываемым, застывшим в них, животным ужасом, при виде чудовищных ран. Его замеревшая в оцепенении грудь, сотрясаясь дрожью и подступившим в горле коме, сжалась, когда он, переменившись в лице, оглядывал бороздящие вплоть до копчика глубокие шрамы, спускавшиеся длинными изогнутыми полосами вдоль лопаток до поясницы, что будто загустели под кожным покровом от обрушившейся безжалостными ударами плети, высекшей на чрезмерно чувствительном теле беспрерывную череду рваных толстых рубцов, беспорядочно пересекавшихся царапин и ссадин, наслаивавшихся друг на друга. Старые синяки, обезобразив нежную фарфоровую кожу, устилали темно-фиолетовыми следами нижнюю часть затылка, всегда тщательно прикрытую накрахмаленным воротником рубашки, и спускались по позвоночнику ниже, оставляя за собой страшные отметины, которые через миг накрыла хлопковая ткань футболки. Даниэль, уловив исходящее сзади напряжение, обернулся к мертвенно-бледному журналисту, непонимающе свел брови к переносице и робко спросил: -Все в порядке, Майлз? Тот, какое-то время в нерешимости потупив взгляд в пол, лишь подошел к оторопевшему юноше, молча прижал его к себе за талию и положил ладони на те места, где проступали самые чудовищные и безобразные увечья, одаривая их знакомым юноше нежным теплом. Апшер, глубже вдыхая навязчивый аромат дамасской розы, то утопающий в запахе лаванды, ментола и мяты, то скоротечной дымкой вновь и вновь пробивающийся через них, не нашел в себе сил спросить его о происхождении кошмарных ран, не смог побороть подступившие к горлу слезы, не дающие возможности говорить, и оттого он в тот момент возненавидел себя так сильно, что готов был вечно проклинать эту возникшую слабость, что трясущиеся ладони гневно сами непроизвольно сжали податливую ткань в кулаки, но легшие ему на короткие волосы тонкие длинные пальцы, ласковая полуулыбка, заменяющая тысячи слов утешения, прочь отогнали от него эту злость, отравляющую сердце. Трепетавшее между ними чувство благоговения прервало повторное голодное урчание в животе Даниэля, поэтому Майлз пододвинул к изножью кровати продолговатую прикроватную тумбочку, взял пакет из магазина и выложил на нее почти все покупки. -Н-но как же чай?- встревожено вопросил парень, смотря на две бутылки вина. -Пфф! Чай- для богачей! А мы с тобой лучше,- журналист ехидно подмигнул,- выпьем вина. Не беспокойся, мы не будем нажираться в слюни. Мы всего лишь культурно посидим и просто немного расслабимся,- добавил он, снял с буклета скрепку и, согнув ее крючком, поместил между стеклом горлышка и пробкой, после чего та со звонким залпом свистнула и упала обратно на ровное покрытие.- Доставка будет нескоро, так что, если сильно голоден, можешь сделать бутерброды. Пока Даниэль старательно раскладывал на пластмассовой тарелке хлеб, клал на каждый ломтик аппетитно розовый кусочек свежей ветчины и поверх плавленый ароматный сыр, Майлз, откинувшись на спинку стула, достав телефон из кармана поношенной куртки и открыв приложение, особо долго не думая, заказал пиццу с ветчиной и грибами, с сыром и одну пепперони. Когда журналист, положив устройство на край тумбы, подошел к столу и, наклонившись, нашел под крышкой стола мини-холодильник, то оказался приятно удивлен, удачно обнаружив на полке в морозильной камере два прозрачных бокала с тонкими стеклянными ножками. Сев на кровать рядом с парнем, Апшер поставил их на гладкое деревянное покрытие, чуть наклонив вниз кисть руки, наполнил пузатые чаши поочередно сапфировой искрящейся жидкостью, испускавшей вьющиеся тоненькими ниточками пузырьки и, готовясь отпить вина, прислонил гладкую кромку бокала к губам, но неожиданная вибрация сотового его прервала. Он, раздосадовано фыркнув, разблокировал экран и увидал присланное от Вейлона сообщение, напоминавшее журналисту, чтобы тот завтра утром пришел в строго отведенное время и не опоздал. Майлз, почувствовав осторожно обвившую его предплечье ладонь и прислоненную к плечу щеку, ухмыльнувшись, быстро напечатал Парку короткий ответ и повернулся к юноше, скромно подергивающего за оборванный рукав куртки. -Что-то не так, Даниэль?- отложив телефон, спросил он, взяв его руку в свою и нежно поцеловав тоненькие пальчики. -Н-ну...,-неловко пробубнил парень, краснея.- Фильмы ужасов. Ты обещал еще в Бренненбурге. -Ой! А я и забыть успел!- хлопнув себя по лбу, воскликнул Апшер Майлз потянулся к пульту, но заметив напряжение на лице Даниэля, тут же замер, тихо, понизив голос практически до шепота, некоторое время спокойно убеждал, что все происходящее ранее на экране- это было не более, чем обыкновенные изображения, никоим образом неспособные ему навредить. Юноша, недоверчиво хмурясь, поближе прижался к Апшеру, прячась за его плечом, но при этом и не отрывая горящих испугом пытливых глаз с черного экрана. Журналист, выдержав долгую паузу и взяв парня за дрожащую руку, включил телевизор и принялся долго листать каналы, переключая передачи на непонятном ему языке одни за другими до тех пор, пока из шипящих динамиков не послышалась звучная английская речь, а на небольшом экране не показался неизвестный фильм, ныне идущий в эфире. Взяв с тарелки бутерброд, Даниэль, закинув ноги на матрас и скрестив их по-турецки, впился внимательным взглядом в окно телевизора, на мгновение позабыв о нетронутом им шардоне и даже о Майлзе. Сосредоточенно наблюдая за сюжетом происходящего перед ним своего рода спектакля, наполненного крайне жестокими сценами насилия, безумными отвратительными оргиями, он, видя, как убийца, не церемонясь, на пополам распилил жертву странным орудием пытки, напоминавшим ручную пилу, чьи лезвия под влиянием неясной ему силы резали и кромсали сами по себе, брезгливо морщился и отворачивался, но все равно, преодолевая омерзение и страх, поворачивался вновь, кусая ногти от нетерпения. В подобную минуту Апшер изредка замечал, как Даниэль, затаив дыхания от восхищения, в спешке ощупывал рукой то покрывало, то карманы шорт, то футболку, будто торопясь на записать увиденные им явления на бумагу, но, вспоминая о потерянной записной книжке, печально вздыхая, с грустью продолжал дальше смотреть фильм. Когда парень подрагивал, Майлз, решив не упускать момент, храбрясь, всячески двусмысленно приобнимал, не в слишком приличной манере якобы невзначай касался ладонью коленки, приподнимая вверх штанину шорт и зачастую задевая оголенные части бедра, неторопливо водил то вверх, то вниз и при любом удобном случае лез целоваться, но юноша, жуя бутерброд, был так увлечен просмотром, что даже не оборачивался в его сторону, подсовывал к губам руку и отпихивал лицо настырного журналиста от себя, с упоением ожидая развязки. Апшер, обиженно нахохлившись, фыркнул и, демонстративно встав с постели и захватив из открытого чемодана сменную одежду, направился в ванную комнату, где примерно пробыл не больше пятнадцати минут. Быстро ополоснувшись теплой водой, он, одетый в черную майку и шорты-бермуды синевато-серого оттенка, расслабленный, довольный и чистый, вернулся, повесив одежду на спинку стула, снова забрался на кровать к Даниэлю, открывшего упаковку овсяного печенья с шоколадной крошкой. -Много не наедайся. Скоро должны принести пиццу,- предупредил Апшер. -Хах? Пиццу? Что это? Это как-то связано с фильмами?- затараторил он. -Скоро узнаешь,- рассмеявшись, ответил он, взъерошив волосы бурчащего юноши. Вскоре фильм, оставивший у Даниэля после себя много неоднозначных смешанных ощущений и незабываемых впечатлений, подошел к концу, на экране высветились долгожданные для журналиста, успевшего за сеанс пару раз задремать, титры. Парень, какое-то время колеблясь, неуверенно взяв бокал с тумбочки, испил маленький глоток искрящегося шардоне и зажмурился от яркого вкуса винограда с дубовыми нотками, после чего без устали принялся посыпать Майлза многочисленными вопросами о нынешнем строении мира, а тот терпеливо отвечал. Юноша, замерев в волнении, слушал про произошедшие за два века величайшие перемены: раздел мира, известные крупные сражения, поражающие его воображение, открытия в области физики и химии, развитие литературы, ныне имевшей множество ответвлений, жанров, поджанров, стилей, изменившуюся с викторианской эпохи культуру быта, внимая каждому сказанному Апшером слову, не подозревая, что в половине из перечисленных дисциплин тот даже и вовсе не разбирался, а лишь опирался на поверхностные знания. Все больше и больше Даниэлю окружавшая его действительность казалась фантастическим сном, он не знал, за какую мысль ему стоило ухватиться первым в этом бурном потоке познаний, кружащих голову, в котором все слилось воедино. Поэзия, математика, искусство театра и живописи, философия и политика- все это невидимыми нитями переплеталось между собой, расплеталось, рвалось и сплеталось вновь в одно взаимосвязанное целое. Темы для разговора не иссекали, юноша все с прежним энтузиастом продолжал спрашивать, ничего не подозревая о нарастающей, давящей на журналиста тяжким грузом утомленности от задаваемых им глобальных вопросов, от которых у него уже голова шла кругом. Поэтому Майлз, придумав одну незамысловатую хитрость, частенько в конце обсуждения, отойдя к окну, раскрывал форточку и курил, охлаждая разум, но парню, каждый раз морщившего нос от удушающего никотинного дыма, заносящегося ветром обратно в помещение, это очень не нравилось. Когда Апшер вновь нараспашку открыл створки, Даниэль, поднявшись с кровати, встал рядом с журналистом, держащим в правой руке тлеющую сигарету, опершись грудью о пластиковый подоконник. -Мне кажется, ты слишком много куришь,- после недолгого молчания с укором сказал юноша. -Ну и что? Не вижу никаких проблем в этом,- скептически ответил он. -Одна пожилая леди мне рассказывала, что это плохо сказывается на легких и вредит здоровью!- воскликнул парень. -Женщины, особенно в преклонном возрасте, любят много чего говорить. Им лишь бы кости пересчитать и почитать подрастающему поколению нравоучительные лекции,- закурив, хмыкнул Майлз. -Она еще предостерегла, что...,- внезапно запнулся Даниэль, порозовев,- если злоупотреблять курением, то твое arbor vitae увянет. -Мое че?- непонимающе уставившись на юношу, вопросил Апшер. -Ум... Pego твое зачахнет,- произнес парень, взяв из его рук дымящийся окурок и затушив его об раму.- А сам ты превратишься в каплуна. -А человеческим языком можно? -Эм...! Н-ну...!- замешкался он, багровея от неловкости.- Достоинство засохнет! -А! Господи, так бы сразу и сказал: член не встанет, да импотентом стану!- рассмеявшись, воскликнул Апшер. -Агх! Молчи, дурак! Молчи! Услышат же!- строго шикнул он, в смущении отвернувшись. -Если ты переживаешь за активность моего "дружка", то мы можем проверить прямо сейчас, на что он способен,- усмехнулся журналист, притянув парня к себе за талию. -Неслыханная наглость,- ловко выскользнув из рук Майлза, притворно фыркнул Даниэль и встал чуть поодаль от него, вглядываясь в едва видимые во мгле очертания многоэтажных панельных домов с одиноко горящими окошками, небольшого сонного дворика напротив них, пустых скрипучих качелей, стоянки с металлическими каретами, закрытой от посторонних раскидистыми кронами деревьев, и расстилавшийся перед ним меланхоличный пейзаж застроенного города навевал странное чувство тягостного уныния и глубокой печали. Оглядывая местность, он улавливал в этих неброских серых видах нечто притягательное и своеобразное, какое-то особое причудливое очарование присутствовало во всех простых, невзрачных постройках, плотно теснящихся друг к другу, отсвечивающих на листьях переливчатым жемчужно-белым оттенком огнях фонарей, под чьими лампами, кружа, порхали бледные мотыльки. Плененный столь необычной красотой ночи парень с упоением поднял глаза на небо, на полукруглую луну, сияющую в окружении тысячи мерцающих звезд, замерев в нескрываемом восхищении, когда до него откуда-то издалека донесся протяжный плач скрипки, походящий на горькое девичье стенание. В серебристом сиянии на крыше самого дальнего дома показалась нечеткая фигура мужчины, придерживающая подбородком музыкальный инструмент, и смычка в его правой руке, что плавно, почти невесомо, не дотрагиваясь, скользил по туго натянутым поющим струнам. Одинокая чистая песнь проносилась по безлюдной улицы, на миг залетала в квартиры, притягивая внимание домочадцев, и несла эту грустную балтийскую песнь дальше, убаюкивая строгий, грозный Калининград, эту неприступную колыбель двух народов, двух самобытных культур, сосуществующих друг с другом. Многие, отвлекшись от рутинных забот, вышли на балконы, открыли окна, желая послушать завораживающее пение скрипки, и неизвестный музыкант играл для них, играл так, как ни один живший на свете признанный мастер искусства. Он, без имени и рода, незваный и никем не узнанный, не страшился иногда проскальзывающих через восторженные вздохи угроз в его адрес и лишь, отдавая всего себя без остатка горячей, страстной безграничной любви к музыке, так мастерски и так ловко водил смычком по тонкоголосым струнам, наделяя каждую легким дыханием, будто в этом заключалась вся его жизнь. -Так красиво играет...,- чуть вставая на цыпочки, произнес Даниэль. -Да..., очень красиво,- согласился журналист, покрыв своей ладонью его собственную.- Он играет для нас. Почувствовав укрывшее его кисть тепло, юноша, судорожно обернувшись, многозначительно посмотрел в лицо Апшера и встретил смелый, горящий дерзостью, спокойный трепетный взгляд, нечаянно соприкоснувшись с ним плечом, застыл перед ним в нерешительности, сжав пальцы в кулак на краю белого подоконника. В спешке парень отвел взор в окно, ничего не произнеся в ответ, притворился, будто был так заворожен игрой музыканта, что не услышал сказанных слов. -Ты все такой же скованный, как и раньше,- улыбаясь, задумчиво протянул журналист, касаясь его выступавших костяшек пальцев. -Нас могут увидеть...,- тихо прошептал он. -Не бойся, Даниэль,- твердо сказал Майлз, крепче сжав его пясть.- Ничего не бойся. Пока я здесь, с тобой рядом, тебе нечего бояться. Никто тебя не посмеет и пальцем тронуть, а если осмелится, то сильно пожалеет. -Н-но ведь смотрят...! -Пусть смотрят!- усмехнувшись, без капли стыда улыбнулся Апшер, намереваясь обнять юношу. -Н-нет,- едва вздыхая от страха, возразил он и с мольбой посмотрел в яркие янтарные глаза.- Не отпускай меня, держи мою руку крепче. Иначе этот чудный волшебный сон рассеется как пустынный мираж. А я так не хочу просыпаться... Журналист, усмехнувшись уголком рта, погладил большим пальцем тыльную сторону бархатной ручки, с трудом сопротивляясь бушующему внутри искушающему желанию без смущения и стыда пылко поцеловать его прямо сейчас, снять с него футболку, коснуться чистой нетронутой кожи и жадно прильнуть к невинному телу, но он оставался непоколебим, стойко подавляя запретное вожделение, понимая, что было еще слишком рано, и парень пока не готов. Майлз, несмотря на безумное влечение, терпеливо выжидал, ограничиваясь лишь одними безобидными прикосновениями, ведь кроткая улыбка, нежный румянец, игравший на его точенном личике, и заботливые руки дарили ему гораздо больше трепетных и волнующих ощущений, чем мимолетная вспышка физической близости. Апшер, повернувшись к Даниэлю, слегка коснулся губами его щеки и тихо на ухо прошептал: -Тогда пусть эта ночь длится для нас вечность... Неожиданно в эту секунду под окнами раздался беспечный смех нескольких девушек и парней и звонкие, немного хмельные голоса. Одна из компании, светло-русая улыбчивая девчушка, самая низенькая и бойкая, не побоясь, с интересом подняла озорные, затуманенные алкоголем, бирюзовые хитрые глазки вверх, пытаясь найти в окне на третьем этаже источник пламенных речей и томных вздохов. -Ну и долго будешь ждать?! Чего тянуть!? Целуй его!- заливисто расхохоталась она.- Целуй! -Да! Целуй! Целуй! Целуй!- выглядывая у той из-за спины, воодушевленно подхватил второй.- Kiss! Kiss him! Майлз, перегнувшись через раму, дерзко усмехнулся молодым людям. "Quam humilis! Quam obscena! Ах, что это за дерзость!?- взвинтился побагровевший от злости Даниэль, резко выдернув пясть, и, грозя кулаком, под хохот высунулся из окна.- А ну, прочь отсюда, школяры да полудурки! Я вашим деканам все донесу, и вы уж точно получите как минимум десять ударов плеткой по спине! Уж помяни...!" Бурный поток недосказанных бранных ругательств и предостережений прервал раздразненный журналист, который, ухватив брюзжащего юношу за подбородок и притянув за талию, ловко оплел правой рукой гибкий торс, спустившись к пояснице, стиснул мягкую упругую ягодицу. Порывистый горячий поцелуй, скрепивший их губы, заглушил протестующие громкие возгласы настырно сопротивляющегося парня, которые вскоре превратились в невнятные мычания. Он, утробно и злостно рыча, брыкаясь, возмущенным и злостным взглядом посматривал на него снизу вверх, пока ловкий язык Апшера, плавно двигаясь, тщательно проводил по ряду его ровных нижних зубов, плотно прижимался к небу и боковым стенкам полости рта. Потрясенный, Даниэль, задыхаясь, застыл в неясном холодном оцепенении, улавливая на улице свист, подстрекательные вопли и аплодисменты, позорно зажмурил глаза, не желая ни видеть, не слышать ничего вокруг себя, схватил Майлза за затылок, в некоем беспамятном исступлении и панике рванул его голову на себя, не разрывая сладкого поцелуя, с резкостью впился в губы и дернул за вырез футболки, поскорее оттаскивая журналиста от подоконника, который, вытянув руку из окна, беззастенчиво показал подросткам средний палец, вызвав подобным жестом у них бурю пьяного неуместного гогота и смеха, после чего только повернул ручку в вертикальное положение, захлопнув створку. Юноша, оттолкнув журналиста от себя, легким взмахом стер с губ чужую слюну, и звонкая пощечина, со свистом разбившая воздух, соприкоснулась с щекой, оставив на ней горящий пунцовый след в форме ладони. "Какая же ты свинья, Майлз!"- гневно рыкнул парень, покрасневший до ушей, на что довольный Апшер, потирая багряную от удара кожу, глуповато улыбнулся, не чувствуя ни капли вины. Майлз с умилением и интересом, словно завороженный, глядел на стоявшего перед ним грозного юношу, с нескрываемым презрением хмуро смотрящего на него в ответ, воинственно скрестившего руки на груди. В линиях гневно сведенных к переносице тонких медных бровей, плотно сомкнутых в узкую полоску губ, напряженных высоких плеч, пленительных, блестящих от скопившихся в уголках век слезинок досады и смущения, малахитовых глазах, выражающих крайнее недоумение, растерянность и ярость, заострившейся от смятения и крайнего недоумения точенной нижней челюсти- во всей этой опасной красоте злости и дикого неистовства мелькало необыкновенное очарование, при виде которого внутри журналиста все приятно трепетало от благоговейного тепла. "Знаешь, а в гневе ты еще прекраснее",- касаясь алой отметины на щеке, мечтательно проговорил журналист, изумив юношу, что, томясь в болезненных терзаниях и муках совести, переводил обеспокоенный взгляд то на пясть, оставившую затрещину, то вновь на Майлза. В комнате наступила тревожная натянутая тишина, изредка прерываемая только веселым хохотом за окном, проклятиями горожан в сторону задорных молодых ребят и скрипача, тоскливым пением скрипки, и оба, стоя друг напротив друга, погрузившись в это тягостное безмолвие, долго молчали, не смея проронить ни одного мельчайшего звука, в каком-то странном ожидании тайно желали услышать сладостные слова прощения и сокровенные, казавшиеся недосягаемыми слова признания, заветное для них обоих "люблю", но не были готовы идти на уступки. Через секунду во входную дверь раздался громкий стук, нарушив томительную паузу между ними, Апшер, пробудившись от полудремы, потирая виски, вышел в прихожую, прислонился к глазку и весьма удивился, увидав на пороге доставщика пиццы, после чего отодвинул защелку. Тот, извинившись за задержку, протянул журналисту три плоских коробки, которые Майлз быстро принял и, скрывшись за стеной, положил на прикроватную тумбу неподалеку от недоеденных бутербродов, немного порывшись в кошельке, вытянул несколько купюр, после чего, вернувшись обратно, отдал их курьеру, который, пожелав им хорошего вечера, направился вниз по лестнице к выходу. Ароматный запах теплого испеченного теста заполнил прохладный воздух, Даниэль, громко сглотнув слюну, восторженно таращился со стороны на две белые картонные упаковки, но не осмеливался подойти, все еще слегка обижаясь за неуместный публичный поцелуй. Журналист, сев на край кровати, хитро заулыбался, подзывая все еще дувшегося юношу к себе. Парень, раздраженно фыркнув, пристроился рядом, старательно притворяясь, что круглые дрожжевые лепешки, восхищавшие его поразительной необыкновенной начинкой из аппетитных, недешевых для его эпохи, ингредиентов, поначалу казавшихся никак не связанных между собой: тягучего горячего сыра, покрытого сверху пологой спиралью из аппетитных подрумяненных солений, сочащегося поверх лакомого слоя моцареллы цвета яркой лимонной стружки, томатного соуса, смесей пряных приправ, тонко нарезанных мелкими ломтиками шампиньонов и кусочков нежно-розовой бархатистой ветчины. "Кушать подано, Дэни",- проговорил Майлз, захватив руками из коробки один шматок лепешки. Юноша, придя в искреннее изумление от варварских манер Апшера, спокойно запивающего закуску белым вином, смутился и неловко положил ладони на колени, влеченный душистыми, дразнящими его рецепторы манящими парами свежего теста, безумно хотел попробовать вкуснейший, никогда не виданный им ранее негде, изысканный деликатес, но он даже не притронулся к горячей закуске, сжимая в кулаки приятную на ощупь ткань шорт в каком-то необъяснимом смущении. -Ты чего? Все в порядке?- обеспокоенно осведомился журналист, положив парню руку на плечо.- Ты и кусочка не съел. -Ух... Столовые приборы, видимо, забыли положить. Но не есть же руками!- возмущенно воскликнул юноша.- Может, пойти попросить у трактирщицы?- добавив, спросил он, на что Майлз негромко рассмеялся.- Эй! Ну что я опять сказал не так!? -Ох, ну думаю стоит начать с того,- пытаясь отдышаться от смеха, проговорил Апшер,- что женщина за стойкой не трактирщица. Она просто администратор, нанятая работница, не более. А во-вторых, пиццу едят руками, а не вилкой. Есть пиццу столовыми приборами- мазохизм. -П-правда?- недоверчиво переспросил он. -Разве я посмею обмануть тебя? -Ах, ну...! Т-тогда ты не возражаешь, если я...,- неловко пробубнил Даниэль, растерянно протягивая руку к ближнему большому ломтику. -Конечно можно,- кивнул в ответ Майлз, с интересом наблюдая за его реакцией со стороны. Даниэль аккуратно ухватил уплотненные, шершавые под пальцами, вымазанные подсолнечным маслом и присыпанные сверху частичками крупки бортики пиццы. Горячий сыр, тянущий за собой тончайшие длинные нити, чуть скатывался по краям, немного обжигая кожу ладони. Он, предвкушающее облизнув сухие губы, в нерешимости поднес ко рту кусочек, зажал кромкой зубов мягкое тесто, слегка надкусил кончик и зажмурился в неге от пикантной перчинки сочного томатного соуса, пестроты бархатистого привкуса податливо расходящихся волокон ветчины и грибов, тающих на языке, после чего в небывалом восторге от изумительного послевкусия блюда, легкого, приятного, равномерно распределенного по всему рту, залпом проглотил кусочек, обглодав, а затем без сомнений съел корочку, забыв о маленькой, прилагавшейся к заказу коробочке с дополнительным соусом из ядрёного корня хрена. В восхищении юноша положил на тарелку из двух других коробок по одному ломтику и с зверским аппетитом, непроизвольно чавкая, жадно уплетал их, изредка попивая вино из стеклянного бокала. -Вижу, тебе очень нравится,- довольно ощерился Майлз, клюнув его в испачканную щеку.- Ты теперь не дуешься на меня? Простишь мою маленькую шалость?- сладко говорил он нараспев. -Мм! Хм! Я долфем подумать,- встрепенувшись, невнятно протараторил Даниэль, пережевывая пиццу.- Мофет и прощу. -Не подавись, прожуй сначала хорошенько,- отчитал Апшер и, глядя на точечные красные пятнышки в уголках губ, на подбородке и щеках, взял с тумбочки бумажную салфетку.- Ты испачкался, грязнуля,- мило улыбнувшись, добавил он, вытирая с лица парня, забавно сощурившего веки, остатки соуса и сыра, и тут посмотрел сначала на наполовину опустевшие за короткий период коробки, затем на Даниэля, доедающего очередной кусочек.- Такой маленький, а с таким волчьим аппетитом. Так скоро в дверь не протиснешься,- рассмеялся Майлз, трепля мягкие волосы на затылке юноши и целуя их.- И как в тебя столько вмещается? -А что?- облизнув грязные пальцы, шутливо вопросил он.- Если я пополнею, то перестану тебе нравиться? -Ты мне любым нравишься,- положив голову ему на плечо, ответил Апшер, и Даниэль, отвлекшись, быстро чмокнул его в темя.- Мгновения, когда ты вот так меня целуешь- самые прекрасные и счастливые, что мне доводилось ощущать. Я бы очень хотел, чтобы так происходило чаще...,- прошептал журналист и потянулся за поцелуем, но вместо тонких уст встретился с преградой в виде указательного пальца, всего на несколько сантиметров отделяющего его от миловидного личика. -Ах, нет-нет,- хихикая, открыто, без чувства стеснения, приглушенного туманной дымкой от вина, чуточку любезничая, возразил юноша.- Ты еще не научился вести себя подобающе. Подобным я так только больше разбалую тебя. -Ну Дэ-эни,- в мольбе протянул Майлз, прислонившись щекой к его коленям и обнимая их.- Ну детка, что мне сделать, чтобы ты смягчил свой суровый нрав? -Мм-м...,- коварно ухмыляясь, произнес Даниэль, в раздумьях поглаживая его непослушную, шальную, черную прядку, выбивающуюся из прически.- Когда мы будем выходить на улицу или находиться в присутствии посторонних, тебе придется соблюдать определенные правила. Никаких заигрываний, кокетства, грязных словечек и намеков. Никаких объятий, поцелуев, нежностей и в особенности прикосновений к руке. Все должны думать, что мы просто друзья. -Но это же настоящее наказание!- возразил Апшер.- Я не смогу так долго терпеть! -И зноем дня не будет опален Тот, кто в терпенье гордом закален,- не обращая внимания, нараспев вполголоса сказал юноша стихами Руми. -Ничего не понял. Сжалься надо мной, прошу. Не обрекай на такую муку,- положив затылок на колено, упрашивал Майлз, жалостливо глядя на юношу. -Если будешь слушаться- получишь поощрение. И когда, уединившись в отдалении от чужих глаз и любопытства, мы будем полностью предоставлены друг другу...,- Даниэль, коснувшись тыльной стороной фарфоровой ладони его правой щеки, наклонился к сухим устам и ласково их поцеловал, щекоча кожу концом медного локона,- Я, может, щедро вознагражу твое терпение. -Ох, вы, англичане, всегда так любите все усложнять,- поднявшись, вздохнул Апшер, налил в оба бокала немного вина и передал один из них юноше.- Я иногда вас не понимаю... Зачем так усложнять? Зачем намеренно ставить этот бессмысленный барьер? Почему нельзя любить открыто? К чему вся эта строгость? Даниэль, отпив глоток искрящегося золотистыми бликами в стекле бокала вина, мягко засмеялся, начал размеренно и неторопливо говорить певучими стихами Джалаладдина Руми- персидского поэта-суфия. "Я предпочитаю любить тебя в тишине… Потому что в тишине нет отказа, Я выбираю любить тебя в одиночестве, … Потому что в одиночестве ты никому не принадлежишь, кроме меня, Я выбираю обожать тебя на расстоянии.… Потому что расстояние защитит меня от боли, Я выбираю поцеловать тебя на ветру, … Потому что ветер тоньше моих уст Я выбираю, чтобы ты был в моих мечтах… Потому что моим мечтам нет предела." -Очень... красивые,- с замиранием улавливая каждое слово, слетавшее с приоткрытых запекшихся губ, сказал Майлз.- Если не возражаешь, то... ты расскажешь мне еще стихи? Даниэль, взволнованно заулыбавшись, с трепетом в голосе увлеченно начал читать Апшеру вслух стихи Хафиза Ширази, Саади, Омара Хайама, Мухаммеда Физули, завораживающие звучной, насыщенной различными олицетворениями, метафорами и красочными эпитетами речью, мусульманской философией, красотой и изяществом, от которых веяло особым восточным волшебством, одаривающем воображение яркими образами, отчасти создаваемые постепенно заволакивающим сознание вином. Юноша, не замолкая ни на миг, сверкая малахитовыми воодушевленными глазами, пылко и со страстью говорил о величии, непостижимых смыслах, значимости и гениальности рубаи, поразивших его своей краткостью и глубиной мысли, недооцененных строгой английской публикой, не принимавшей столь прямолинейный, но такой удивительный и понятный для каждого слог, изумляющей своей простотой и легкостью. Залпом осушая очередной бокал до дна, юноша, весь красный от прилившей к разгорячившемуся лицу краске, теряя нить своего повествования, забывался, отчего решил отойти от поэзии и перевести внимание на правление османской династии, коварные интриги и козни членов османской династии, обитателей дворца Топкапы, хитрых фавориток и их слуг, ловко одурачивающих своих соперниц, а Майлз, не смея прерывать, очарованный им всем, слушал и лишь молча смотрел на игривые зеленые искры вокруг расширенного зрачка, согнутые в полуулыбке запекшиеся пунцовые губы, багряный румянец, опаливший щеки. Когда парень стал совсем хмельным от дурмана алкоголя, непривычным для восприимчивого молодого организма, разговор перешел на более щекотливые темы. Оба слегка лукавили, умалчивая подробности случившихся с ними происшествий, но если они касались безобидных ситуаций, то тогда говорили совершенно откровенно и без всякой малейшей утайки. Игристое белое вино, замутняя, сладко пьянило, обнажало недвусмысленные намеки, несдержанные жесты, потаенные истинные желания, сильнее раскрепощало разум и молодое жаркое тело юноши в отличии от журналиста, который, имея немалый опыт в ночных кутежах, хмелел намного медленнее. -Ну покажи еще раз! Ну Дэни, пожа-алуйста! Покажи!- с розовым румянцем на щеках упрашивал Майлз. -Ах, ну я, ик...! Уже показывал много раз!- запрокинув голову, буркнул Даниэль, осушив до дна бокал. -Ну пожалу-уйста! Мне очень нравится твоя эта история!- хихикая, продолжал настаивать Апшер. -Ха-ха! Раз так просишь! Ладно-ладно!- вздохнув, ответил он, встал с кровати и поставил фужер на прикроватную тумбу.- Но после не проси! Он, чуть пошатываясь, отрывистой поступью прошел в центр комнаты, театрально развернулся на носках, напрягшись словно туго натянутая на колку струнка орехового саза. "Когда команда только сошла с борта корабля на брег Алжира, професс-сор Герберт, будучи человеком крайне небезызвестным, вместо того, чтобы заниматься организацией дальнейшей экспедиции, закупкой припасов, воды и верблюдов, перед отправкой в форт Аль-Мамару, послужившей нам ночлегом на несколько дней, пошел навещать знакомого рейс-эфенди! О, и конечно же! Как же не взять своего верного прислужника Даниэля! Как же не нацепить для нелепости на него тот самый пресловутый розовый зонтик, при виде которого смеялась вся встретившая нас прислуга во дворце! Зонтик, который еще долго преследовал меня в алжирских пустынях и смешил арабов! Как же, как же!- говоря это, он, возмущенно фыркая, бурно жестикулировал руками, вымещая скопившееся внутри негодование.- Ах, благо долго это унижение не длилось. Рейс-эфенди решил похвастаться нам своими богатыми владениями и повел нас на экскурсию по дворцу. Не буду забивать тебе голову величием роскошных залов, приемных, опочивален, но скажу, что жил он не хуже аристократов в Лондоне, а может местами даже и лучше. От знойной африканской жары, конечно, цветущие навесы в садах и длинные анфилады комнат не спасали, но немного смягчали мои страдания. А неожиданный сюрприз в конце так и вовсе оставил столько незабываемых впечатлений...!- сказав это, он хитровато прищурил глазки, смотря на предвкушающее оскалившегося Апшера.- О-о-о, нет-нет, это, Майлз, не просто поглазеть на хорошеньких одалисок, исполняющих для тебя восточные танцы в вызывающих полупрозрачных одеяниях, едва прикрывающих наготу и просвечивающих их сладкие прелести. Это как побывать в раю наяву, окруженным прекрасными гуриями! Только смотря на них, их красоту и страсть, вкушая восточные сладости и щербет, чувствуя, как тебя омывают из ковша бархатные ручки этих черноволосых и смуглолицых красавиц, поистине можно испытать высшее из наслаждений! О, ты бы знал, Майлз, я так обожаю пахлаву! Это было та-а-ак вкусно! Ох, иногда мне казалось, что вся экспедиция затеивалась только ради алжирской пахлавы на базаре. Ха-ха, шучу, шучу!- прибавил он.- Ах, а танцовщицы... Смотреть да, но ни в коем случае не касаться, а не то стража тебе голову отсечет,- гоготнул Даниэль.- Ведь восток, понимаешь, дело, ик, тонкое. Мужчины и женщины вообще должны ходить в баню по отдельности,- дерзко хмыкнул парень.- Про посягательство на честь даже какой-то служанки не идет и речи, ведь она- собственность господина, которой распоряжается только он сам. А посягнуть на самое святое, гарем- настоящее предательство. Поэтому особо не церемонились и не разбирались. Клали голову на плаху и чик топором- нет тебя,- хохотнул парень и черкнул пальцем по шее.- Обитательниц гарема так-то никто из посторонних не должен видеть, кроме как евнухов, семьи господина и самого господина, но, видимо, когда хочется угодить иностранным гостям, то порядками можно и пренебречь немного. Зато как они танцевали... Во-о-от так...,- соблазнительно протянул он, медленно ладонью обвел в воздухе полукруг, и, натянув носок, приподнял колено, слегка выгнул спину дугой, став походить на полумесяц, покачиваясь, неторопливо начал вращать бедрами, описывая восьмерку.- Нежно... Нежно...",- разведя локти и запястья, держа их в полусгибе, юноша неторопливо и с толикой благородного изящества опустил их вдоль груди, к корпусу, затем поднял руки вверх, скрестив кисти над головой, из-за чего серая футболка чуть задралась, оголив участок подчревья. Наслаждаясь дубовой пряностью вина и эротическими изгибами гибкого жилистого торса, Майлз, сощурившись, с неподдельным удовольствием наблюдал за грациозным пленяющим танцем Даниэля, умело выгибающегося при каждом пружинистом движении, искренне изумляясь тому, насколько его молодое тело было подвижно и пластично. Двумя полусогнутыми ладонями он, сверкая дразнящим взглядом, очертил у лица две уходящие вверх волны, закружился вихрем вокруг себя, в коротких паузах замирая перед журналистом, попеременно потряхивая то правым, то левым бедром, вызывающими жестами подзывал его к себе. Он, ублажая желанный взор Апшера, танцевал достаточно долго, пока не почувствовал свинцовую усталость в мышцах. Перенеся вес на опорную ногу, нетрезвый парень не рассчитал сил, и стопа, скользнув по деревянной доске, подогнулась, из-за чего Даниэль коротко пискнул, приготовившись больно упасть на пол, но тут же облегченно выдохнул, едва сумев удержать равновесие, посмотрев на обеспокоенного Майлза, подскочившего с края постели, мило хихикнул и прыгнул к нему, чуть не завалив на матрас. -В конце, когда мы вдоволь напарились в хаммаме, откушали кофе с пахлавой и уже стояли около выхода, одетые и отдохнувшие, рейз-эфенди так расщедрился, что захотел преподнести нам еще один из своих даров. О, ты не поверишь! К нам выводят молодую рабу, закрытую белой чадрой! Да что там девушку- девочку! Девочку! Ей на вид едва исполнилось шестнадцать! Майлз, моей сестре Хейзел пятнадцать! Пятнадцать! Она и то далеко не на выданье ягодка была! А тут, представь, нам привели ребенка и говорят: "Господин рабыню подготовил для вас, молодую, красивую молдаванку, хозяйственную, образованную- просто дивный тюльпан. Подарок в знак тесной дружбы между эфенди и профессором, которой суждено продлится еще на очень долгие годы, ин ша Алла́х". Конечно, Герберт, попеременно смотря то на меня, то на нее, чуть ли не прыгал от радости рядом с рейс-эфенди, приговаривая: "О, благодарю за щедрость, да пошлет Аллах вам долгих лет жизни. Но я-то, поймите, стар и вдов уже, поздно мне заводить семью. А мой напарник, смотрите, как молод, умен, красив и полон энергии! Но только одинок он, заберу я девушку себе, и что же с ним станется? Зачахнет же в одиночестве! Некому будет его пожалеть и приласкать. Если вы изволите, то, может, поможем двум любящим сердцам обрести счастье?". -Ну а ты че? -А я что? Конечно же не был в восторге. Я бы и пальцем не тронул это бедное дитя! Естественно, я начал всячески отказываться, но... Посмотрев на нее... в ее несчастные, затуманенные слезами, карие глаза, я прочитал в них немую мольбу о помощи. Она едва держалась, чтобы не броситься в ноги и не просить освободить ее. И я согласился...,- Даниэль затих, с минуту молчал.- Когда мы вышли в город, чтобы уже снарядить караваны, помню, держал я в руках длинную веревку, обмотанную вокруг ее рук. Пока Герберт занимался всеми приготовлениями, я, черт возьми, как Цербер у врат в преисподнюю остался сторожить эту рабыню. Внезапно она повернулась ко мне и так жалобно, как козочка, будто заблеяла наполовину на арабском, наполовину на своем, румынском: "Молодой господин, ты же есть же добренький, правда? Ты не такой, как есть они, жестокие и кровожадные. Ты другой, у тебя глаза добрые. Отпусти меня, cu plăcere. Я умолять тебя. Я домой хочу, к маме и папе обратно хочу, к Луке хочу! Лука- жених! Лука ждет меня в Стамбуле! У меня нет ничего, чем я могу платить тебе. Нет бакшиша, совсем нет. Если освободишь, до конца жизни помнить буду и молиться за тебя, только отпусти. Родненький, прошу, пустить домой. Ты хороший, но я тебя не люблю". Я не стал ее дальше слушать, вытащил небольшой кортик из сумки, перерезал веревки, дал ей этот самый кортик для обороны и немного акче в мешочке, чтобы хватило на корабль до Стамбула. Хах, на прощание она приспустила белую чадру, быстро поцеловала меня в щеку и, снова закрывшись, скрылась в толпе... Надеюсь, что в городе контрастов она нашла того Луку, и уже вместе они вернулись к брегам Дуная, обвенчались и прожили до конца дней в мире и согласии. -И как этот Герберт отнесся? -Ба! Я просто сказал, что отвернулся на две секунды, а она, своровав кортик, развязала себе руки и убежала. Профессор бесспорно расстроился и долго негодовал по этому поводу, даже уже в пустыне попрекал за мою рассеянность. Нет, он человек умный, не спорю. Но порой мне казалось, что разного рода увеселения так кружили ему голову, что он совсем не думал о последствиях своих решений. Вот на что я эту несчастную рабыню буду содержать? Одна комната в Мэйфейре для двоих будет тесновата! А что она будет есть, пить? А если у нее поселится Ганс в подвале? Что тогда мне делать? Куда бежать? -Эм... Ганс че? -Не заставляй меня говорить это вслух!- побагровел Даниэль только при одной мысли о подобной низости.- В общем Герберт человек хоть и неплохой, хочет сделать, как лучше, помочь, чем умеет, но иногда слишком легкомысленный. "О, Даниэль, ты же наверняка не слышал о прекрасной и обаятельной мадемуазель Флорбель- самой красивой девушке Парижа? Я бы вас познакомил и свел бы, и мне абсолютно безразлично, что у тебя есть другие заботы!"- манерно добавил он, передразнивая голос профессора. -Ха-ха, Даниэль, а та девушка была права,- добродушно рассмеялся Майлз.- Ты и правда очень добрый, и такой умный, и столько видел... О-ох, я даже немного завидую тебе. Хотелось бы хоть раз погреться в хаммаме с полураздетыми привлекательными невольницами, готовыми выполнить любое твое пожелание... Хоть на день бы побыть таким господином. Придаться любви сразу с несколькими красавицами... -Как же ты блудлив, Майлз! Если бы у тебя был гарем, то любая наложница была бы возмущена, услыхав просьбу разделить ложе одновременно с ней и другой! К тому же гарем- услада недешевая!- вскрикнул он, плеснув в бокал алкоголя.- А уж женщины...,- задумчиво проговорил парень, выпивая новую порцию вина.- Агх! Да что, ик, эти женщины! От женщин голова кругом! -А что? Не любишь женщин?- усмехнулся Апшер. -Женщин я-то люблю, только они меня не любят, видимо,- ядовито хмыкнул юноша.- Была одна, но... -И кто же она?- вопросил журналист. -Тц, пустая болтовня,-отмахнулся Даниэль. -Ну-ну, может полегчает. Расскажи о ней. Я не из тех идиотов, что обижаются о разговорах о бывших. -Да рассказывать особо и нечего,- фыркнул он.- Дурак я, Майлз, понимаешь? Согласился пойти однажды на этот проклятый бал-маскарад вместе с профессором, и там повстречался с ней. Дочь графа, Луиза де Сент-Арно...,- произнеся ее имя, он, вспоминая миниатюрные ручки в кружевных белых перчатках, в трепетном исступлении вздрогнул, его обида немного утихла, сменившись горькой болью в сердце.- Она сразу поняла, что я не из ее общества, сразу раскрыла мою истинную натуру, но не отвергла, а, наоборот, приняла как своего. Да, она была очень необычной девушкой... Почти всегда весела, милостива и так ласкова с мной. Ее пшеничные волосы, которые я так любил нарочно распускать, всегда были убраны в высокую прическу и отсвечивали золотом в свете канделябров. Ее пухлые губы, что я любил целовать, подобны были спелым вишням. Ее бездонные голубые глаза, в которые я мог заглядываться часами... Ее девичий голос, заставляющий мое сердце поминутно подпрыгивать в груди... Ее звонкий смех... Ее плечи, аккуратные груди, округлые бедра, ноги...! Я любил в ней все! Я любил ее всю! Я был готов утонуть в ней, полностью раствориться, отдать ей все, что у меня было, стать навеки ее послушным грешным рабом, лишь бы иногда касаться ее нежной ручки... лишь бы быть одаренным ее хотя бы одним мимолетным взглядом. Она была как благословение свыше. Она- ангел! О, а как я был счастлив, когда она обнимала меня...! И даже не утаю, мы... часто закрывались на ключ в библиотеке и читали вместе втайне от ее семьи... Много чего читали: Виктора Гюго, Оноре де Бальзака, Француа Рабле, Вальтера Скотта, Джейн Остин... Можно перечислять бесконечно. Ах, она, шалунья, подначивала меня читать Маркиза де Сада, его похабный роман "Сто двадцать дней Содома"! Ох, ну я тогда и настрадался! Брр! Читать такое...! Фу, мерзко! А она, ах она, баловница, дразнит, обнимает, ластится кошкой, пока я читаю эту похабщину, и все так сладко шепчет: "О, милый Даниэль, вы то бледны, то красны. Не заболели ли вы?",- говоря о ней, юноша мягко улыбался, не замечая наворачивающихся на глазах слезы.- Да... для меня она была всем миром, но похоже, рано или поздно любому счастью суждено однажды рухнуть. -И что же могло встать между вами?- с небольшой язвительной насмешкой спросил Майлз. -Нас разделили континенты, страны, города, моря, бескрайние пустыни,- целые расстояния, тянущиеся на сотни и тысячи миль. В тот день она не хотела меня отпускать, а я не хотел от нее уходить. Но я был вынужден... И несмотря на все восточные соблазны я был верен ей. Я всегда помнил ее и думал о ней, бредил по ночам тоже ею... И думал, что и она тоже скучает и так же изнывает от тоски, но как бы не так...,- подрагивая, юноша долил себе в бокал остатки вина и залпом выпил, не закусив.- Когда я вернулся, ее уже предложили в мужья консула Соединённых Королевств. И я всей душой желал, чтобы Луиза убежала вместе со мной далеко-далеко, туда, где мы могли бы жить счастливо, как та плененная молдаванка и ее Лука, но она отказалась... -Пф! Не мудрено! -Да, я знаю, что не мог бы предложить такой же роскошной жизни, как консул. Но я бы весь мир положил у ее ног, лишь бы она того захотела!- продолжал громко говорить абсолютно захмелевший Даниэль, облокотивши голову на плечо Апшера.- Она, ик, говорила, что любит меня! И любила, да! Я знаю это! Майлз, ну что я делал не так? Чем я стал ей не мил? -Я знал многих женщин. Встречал и таких, как и эта Луиза. Ветряные, любопытные, веселые, задорные,- хмыкнул журналист, оглаживая раскаленную от зноя щеку юноши.- Ты был не аристократом, а обычным студентом. И ей было интересно узнать, отличается ли любовь плебея от любви дворянина. Она хотела понять, как сильно ты можешь ее полюбить и каким образом любовь эту ты можешь к ней выразить. Но такие, как она, не любят. Они интересуются, внимательно присматриваются, изучают, а как только узнают ответ- бросают. Ты все делал правильно, оттого и поплатился, потому что наскучил ей. -Н-нет... Это не так! Не так! -Почему же? Не находишь странным, что она так быстро охладела к тебе после недолгой разлуки? Это все был животный интерес, не больше не меньше. -Луиза не животное!- рыкнул он, отпрянув от журналиста, как от огня. -Пусть так,- с холодной презрительностью бросил Майлз.- Правда режет тебе глаза. Она бы при любом раскладе не осталась с тобой, потому что хоть и несерьезна, но хитра, расчетлива и даже зачатки ума есть. Удобно устроилась, заарканила одного, чтобы поразвлечься, а второго охмурила для небедного будущего, сучка. -Не смей говорить о ней так!- взбесился парень. -Хм! Как хочу, так и говорю о ней,- взяв разъяренного Даниэля за подбородок, дерзко усмехнулся Апшер.- Ведь она причинила тебе столько боли, столько страданий и мук, как я могу говорить о ней по-другому? Ты доверился ей, а она выбрала богатое приданное, а не твою любовь. Ведь участь потерять статус в обществе гораздо страшнее, чем пожертвовать маленьким наивным человечком, восхваляющем тебя как богиню. -Майлз...,- опустив взор вниз, с печалью прошептал парень и привалился к журналисту, закрывая невольно текущие по щекам слезы.- Ты думаешь, она правда была... такой? -Все мы ошибаемся в людях, малыш,- вздохнул он, целуя юношу в очаровательную горбинку на носу.- Это совершенно нормально... -Скажи мне...,- серьезно взглянув на Апшера, сказал он.- Ты любил когда-нибудь? Майлз на мгновение затих, отведя от него янтарные глаза, озадаченно свел брови к переносице, замер в каком-то пугающем оцепенении, слегка раскрыв бескровные губы в немом напряжении, и неясная мертвая бледность накрыла его красивое белое лицо, ныне уродливо искаженное болезненной желтизной и паническим ужасом. "Майлз, ну же! Ах ты, соня, вставай! Сегодня прекрасный день, чтобы провести его вдвоем!" Апшер, отгоняя навязчивый образ рыжеволосой, светло улыбающейся девушки, это странное и раздражающее его наваждение, крепко засевшее в его разуме, потряс головой, жмурясь, потер переносицу указательным пальцем левой руки и в отчаянии посмотрел на собственный бокал, желая как можно скорее заглушить глухую, бушующую внутри, душевную боль, не дающую покоя, но лишь с нескрываемой горечью усмехнулся, увидав, что тот оказался пуст. -Майлз...?- неуверенно окликнул Даниэль, взяв его ладонь в свою и жалостливо прижав ее к своей груди. -Да, делил постель я со многими,- прямо и откровенно ответил журналист, стараясь не встречаться с молящим, полным нежного и трепетного сострадания взглядом парня.- Но по-настоящему любил только двух девушек в своей жизни, и ни одну из них я не смог сделать счастливой. -Майлз... -Сару я повстречал незадолго до той злополучной поездке в больницу. По началу все было прекрасно. Мы частенько веселились в ночных клубах, ходили в кино, рестораны, ездили по штатам, болтали, дурачились, проводили долгие страстные ночи у меня дома. Я любил ее открытость, умение поддержать любой разговор, ее живость и энергичность. Она была настоящей душой компании, живым огоньком, да и вообще очень горячей штучкой во всех отношениях. Но я, ослепленный придурок, не хотел видеть, насколько она была жадной и все время ненасытной. И стоило нам только съехаться, как быстро ее аппетит и требования начали расти, доходя порой до абсурда. Нет, не думай, что я был скупердяем и не мог подарить ей колье или что-то в этом роде. Нет, я одаривал ее так, как мог и умел. Дело не в этом. А в том, что она стала просить невозможного. Постоянно и всегда находиться рядом с ней круглосуточно, оборвать общение с друзьями и знакомыми девушками, потому что, видите ли, они ей не нравятся. И, естественно, при этом всем еще давать денег на очередное кольцо и поход в клуб. И если я не потакал ее капризам, то она закатывала мне настоящие истерики, что якобы я ее не люблю, не ценю, не уважаю, встречаюсь только ради секса с ней и подобный бред. Доходило до того, что иногда мы дрались прямо на улице. Она частенько любила разбивать об меня посуду, бить всем, что ей под руку попадется. Разбила мне по итогу один раз губу. Любила обвинять в том, что я ужасен в постели. А когда настал тот злополучный день... Ей было плевать, сдохну я в той Маунт-Мэссиве или нет. -Это безумие!- воскликнул Даниэль.- Так не подобает вести себя девушке! Почему ты не выгнал ее? -Я глупо надеялся на лучшее. Знаешь, я.… очень хотел все вернуть, чтобы стало все как раньше. Хотел вернуть ту прежнюю Сару, которую я знал и любил, но я, как и ты, ошибся. Когда я ни живой ни мертвый вернулся домой, я застал эту шлюху с каким-то парнем. Он трахал ее прямо на той кровати, где я вместе с ней спал. От услышанной грубой брани юноша от неприязни поморщился, сильнее сжимая четырехпалую пясть. -Только тогда, убедившись, что ей нужен не я, а власть надо мной, я вышвырнул ее вон из моей квартиры. После этого началась моя реабилитация. За разоблачительную статью мне заплатили жалкие гроши, а за выложенные материалы, которые Меркоф всячески пытались выдать за фальсификацию и провокацию, сделали выговор. Я едва мог оплатить свет и воду, не говоря уже о своем лечении. Про еду вообще промолчу. Оставаться без ужина стало для меня привычным явлением. И после, когда концы с концами стало сводить просто невозможно, я решил, что с меня хватит и уволился ко всем чертям собачим. Выживал как мог, брал заказы у каких-то мелких организаций, у которых изначально обговоренную сумму приходилось зубами выгрызать, сам искал себе работенку, чтобы хоть хватало на оплату гребенного жилья. Приходилось крутиться как белке в колесе ради лишнего цента. В какую бы редакцию я не посылал заявки, мне везде отказывали. Хах! И вот она, людская благодарность за правду! Хочешь открыть глаза на происходящий вокруг кошмар, кроющийся за личиной "благотворительной" организации, а тебя посылают куда подальше в пеший эротический путь. Признаюсь, со мной работать довольно-таки сложно, потому как заставить меня лить людям в уши то, что удобно, продаваемо и приятно слуху нереально. Сочти меня наивным, но журналистика существует не для того, чтобы пудрить людям мозги, искажать факты, выдавать желаемое за действительное и отравлять их сознание, а для того, чтобы они видели настоящее расположение дел и уже потом сами судили, анализировали, приходили к согласию или несогласию. Да, порой правда жестока и беспощадна, но она лучше всяких настроенных воздушных замков, фальши и обмана. Не зря говорят, что средства массовой информации- это четвертая ветвь власти. Мы способны как поднять кого-то до вершин небес, так и опустить на самое дно, поэтому многоуважаемые "слуги народа" очень опасаются нашего влияния на общественность. Из этого и вытекают подкупы, угрозы физической расправой, увольнения, заключение под стражу и похожие не слишком приятные вещи. В лучшем случае все закончится тюрьмой, а в худшем пулей во лбу. Клянусь оставшимися пальцами, уж лучше я помру от голода, чем буду вешать лапшу на уши. Так я и прошатался до зимы, пока однажды мне подвернулась удача. Мне на почту пришло письмо от одного крупного издательства. Их очень заинтересовали мои последние статьи. Как я понял, у них были какие-то терки с Меркоф, раз они обратили на меня внимания. Честно, долго я не медлил с ответом, ведь и заработок предлагали немалый, и защиту на всякий случай обещали предоставить. Начальство работой оставалось всегда довольным, платили своевременно, коллектив относительно адекватный, даже писем с угрозами стал получать чуть поменьше- жизнь стала налаживаться. Вот так я и спокойно проработал где-то до весны, а потом... -А что же потом?- с детской наивностью пролопотал Даниэль. -Потом я встретил ее,- вздрогнув от пробежавшего под кожей мерзкого холодка, коротко ответил Майлз, плотнее жавшись к парню. -Неужто все было так ужасно? -Нет…,- отрицательно покачал головой он.- Это были самые счастливые мгновения жизни. Ха-ха... Тогда мне даже казалось, что рай на земле существует, и он был рядом с ней,- добавил Апшер, набрав в легкие побольше воздуха.- Я помню нашу первую встречу. Ох, однажды ко мне привели молодую-премолодую девушку. -Насколько молодую? -Двадцать два года, на вид неопытная студентка, едва окончившая университет, немного моложе меня. Сначала она не слишком уж мне приглянулась. Была как-то неестественно худа, с болезненным беломраморным лицом, слегка усыпанным веснушками, с отрешенными, застывшими в безразличии, неподвижными глаза, схожими с двумя драгоценными камнями полупрозрачного султанита с золотистыми переливами, которые закрывали круглые очки в золотистой оправе. Маленькую, не очень красивую грудь стягивал черный топик, тощие плечи укрывал жемчужно-белый пиджак, а тощие бедра стягивали брюки с заниженной талией того же цвета. И вьющиеся рыжие волосы, которые, если были распущены, спускались чуть ниже плеч, она всегда убирала в растрепанный пучок,- с грустью продолжал говорить журналист, чувствуя учащенное сердцебиение под собственными пальцами.- Ах, я совсем отвлекся, извини. В общем привели ее ко мне, та представилась Мией. После сообщили, что за ней по первой нужен присмотр. А еще нужно учить тонкостям работы здесь и прочее. И конечно, на роль няньки выбрали меня. -Таких девушек не очень часто выбирают для совместной жизни,- ответил Даниэль с ледяной невозмутимостью, властно поглаживая запястье Апшера.- Веснушки и уж тем более рыжие волосы считают уродством. Что же тебя в ней привлекло? -Мм-м...,- задумчиво протянул Майлз.- Как бы элементарно это не звучало- ее душа. Да-да, я знаю, что на меня это совсем не похоже, но ты дослушай,- смущенно протараторил он, видя, как парень недоверчиво улыбался.- Поначалу я тоже к ней очень скептически отнесся. Учить ее писать статьи я не собирался. Максимум, что ей поручал- это сварить мне кофе и не мозолить глаза. А она прилипает как банный лист и все не отстает. "Мистер Апшер, а как мне лучше начать? Мистер Апшер, а на интервью надо задавать определенные вопросы или какие угодно? Мистер Апшер, а главный редактор очень строг к работам, которые вы пишите? А долго мне нужно будет писать для газет? А когда можно переходить будет на глянцевые журналы?"- вот этими и многими другими вопросами моя неугомонная Миа посыпала меня постоянно. Меня, признаюсь, это невероятно сильно раздражало. Но при виде ее извиняющейся улыбки я, сам того не замечая, как-то постепенно успокаивался, находясь рядом с ней. Даже мои статьи, казалось, преображались, становились какими-то до глупости романтичными и легкими, когда она просто сидела со мной рядом за рабочим местом,- говоря о ней, убрав ладонь опечаленного парня с груди, Майлз, поминутно вздыхая словно от недостатка воздуха в легких и трепетно касаясь шелковой кожи лица, смотрел на Даниэля с таким сильным, невиданным ранее обожанием, безмерной любовью и слепой надеждой, что тому от этого влюбленного, в некотором роде одержимого взгляда, невольно стало не по себе; а его гладкие щеки то наливались густым багрянцем, то белели до призрачно-белой бледности.- Всякий раз, ненароком заглядывая выше своего монитора, я всегда встречал эту рассеянную улыбку и эти странные неподвижные глаза... Я, как незрелый мальчишка, избегал с ней любых тесных контактов и не понимал, что со мной творилось,- журналист прислонился лбом к высокому плечу, на секунду, поднявшись, зарылся в растрепанную копну медных волос, вдыхая запах дешевого шампуня, обнимал парня.- Я думал, что это лишь какое-то странное любопытство, не более того. Но когда однажды Мии не оказалось на ее рабочем месте, я не мог весь день найти себе места, будто у меня появилась острая нужда в ее присутствии. И где-то к вечеру она, немного растрепанная, запыхавшаяся от беготни, со съехавшими очками набекрень, вернулась... Хах... Я, честно скажу, не смог не сдержать радостного вздоха, на что она... лишь звонко засмеялась, сказав: "Простите, что заставила вас так сильно волноваться. Но впредь я не оставлю вас в одиночестве, и мы больше никогда не расстанемся, если вы того хотите". -Какая проницательная девушка. Она уже будто знала о твоих намерениях. -Да, Миа была очень чутка к чувствам других, сразу же замечала малейшие перемены в поведении собеседника, всегда бросалась на помощь нуждающимся. Естественно, от нее не скрылась и моя потребность в ней...,- тихо произнес Апшер, сильнее обхватывая тонкую талию.- И она стала делать все возможное, чтобы побольше времени проводить со мной. Так мы и сблизились, став хорошими друзьями по работе. Мы часто делились написанным, давали друг другу советы и порой вместе дурачились, пописывая бредовые статейки шутки ради. -И как она писала? -Мм...,- замялся журналист.- Я внимательно прочел ее интервью с той знаменитостью несколько раз. Для новичка она писала очень даже неплохо. Ее манера письма была, как и она сама, легка, невесома и воздушна. Я даже находил некоторые ее приемы и обороты очень милыми. Но это не было недостатком, наоборот, так она только больше располагала к себе читателя. Я видел в ней настоящий талант,- едва дыша, шепотом прибавил он.- И даже начальство оставалось ей довольным и дало добро на публикацию многих ее работы. Эх, она, глупышка, очень переживала, что я, часто нянчась с ней, не успею сделать свою работу, не знала тогда, что дедлайны я всегда просрочиваю и что главный редактор успел привыкнуть к моей бестолковости. Приближались сроки сдачи, а я, не написав и половины, забил на это и ушел домой. На следующий день, приехав раньше других, я, войдя, чуть не упал замертво, когда увидел ее в таком ужасном состоянии, обессиленную, всю заслонённую бумагами и черновиками, от измождения лежащую без чувств на моем столе! Ума много не надо, чтобы понять, что ей сейчас нельзя было оставаться на работе. А мимоходом заметив на мониторе полностью написанную за меня статью, мне все сразу стало понятно,- горько усмехнулся журналист.- Я не знал, где она жила, поэтому тихонько разбудил, полусонную укутал потеплее в куртку и на такси повез к себе домой, где она уже до глубокого вечера отсыпалась, а когда проснулась, то сквозь сон, вновь виновато улыбаясь, спросила: " Мистер Апшер, с вами все в порядке? Вы бледны... Вас наругали за позднюю сдачу статьи?" Ну и посмешила она меня тогда. Я приготовил нам обоим кофе, а после мы допоздна разговаривали на кухне. И во время разговора я невольно убеждался, что привязываюсь к ней все сильнее. Привязанность эта была взаимна. Так вместо Мистера Апшера, я стал просто Майлзом и ее милым другом. Так и началась эта до смеха и до горьких слез трагическая история... -Судя по тому, как ты о ней говоришь, тебе было вместе с нею хорошо... Что же могло такого произойти? -Я всегда замечал за ней некоторые странности, но не придавал им особого значения,- продолжал говорить Апшер.- Она была для меня единственной отдушиной, моим спасением. Я никому так сильно не доверял, как ей, никому не мог излить душу, как ей, потому как знал, что она никогда ни в чем меня не упрекнет и не обвинит, а лишь, склонив рыжую голову ко мне, приласкает, обнимет, поцелует и прошепчет: "Мой милый друг... Как ты страдал, мой бедный, об этом только мне и известно... Но все позади, я всегда буду с тобой..." Она делала все возможное, чтобы помочь мне снова стать нормальным человеком: давала контакты хороших недорогих врачей, вместе со мной ходила на терапию, готовила то, что нравилось мне больше всего, всячески поддерживала теплым словом, дарила ласку в постели, часто баловала меня совместными поездками по разным красивым местам и говорила, что сильно любит меня и хочет, чтобы я никогда не знал теперь ни горя, ни нужды. Казалось, она будто вся мною жила. Даже моя неубранная берлога стала походить на уютное жилье, когда она жила у меня... Мы любили гулять по Лафайет-скверу, засиживаться вместе до глубокой ночи за просмотрами фильмов и параллельно обсуждать насущные проблемы, дурачиться и делиться мечтами о будущем и секретами. Я помню, как в шутку называл ее госпожой моего сердца, моей Роксоланой, а она, смеясь, отвечала, что если продолжу ее так звать, то нарожает мне пятерых детей!- произнес он, сердечно рассмеясь, на что Даниэль невольно хохотнул. -Роксолана родила шестерых, но шехзаде Абдула умер еще в младенчестве от оспы,- поправил его парень. -Утром, еще в постели,- будто не слыша юношу, продолжал Апшер,- Миа, в одном лишь кружевном белье и моей футболке, что была ей велика, прикладывалась ко мне рядом, дожидаясь, когда я проснусь, нежно целовала и будила меня со словами: "Майлз, ах ты, соня, вставай! Сегодня прекрасный день, чтобы провести его вдвоем!"... И чем дольше длилась эта странная любовь, тем чаще я замечал в ее неподвижных глазах застывшую подавленность, несмотря на то, что она как и прежде улыбалась мне, шутила, смеялась и вела себя так, будто все было хорошо и ничего с ней не происходит. Мы были очень близки, да. Но меня смущало то, что она, хоть и проводила со мной практически все свое время, никогда не оставалась у меня дольше одного-двух дней. Всегда в этот промежуток куда-то пропадала, не брала трубку и не рассказывала, где она и что делает. Я предполагал, что ночует один день у меня, один у себя, чтобы, может быть, немного отдохнуть от меня и набраться сил. Сначала я не возражал, но, когда наш роман перерос в нечто серьезное, чем просто домашние свидания, я начал переживать по этому поводу. -Неужто оказалась неверна?- взяв наполненный полупрозрачным вином бокал за тонкую хрустальную ножку, спросил юноша. -О, нет-нет,- возразил Апшер.- Она до конца была верна...,- тут он затих, лбом уткнулся ему в плечо и мельком затрясся.- Самой преданной из всех, кого я знал. -Майлз...? Я-я не понимаю...,- рассеяно лаская его свободной рукой, робко проговорил парень. -В один день она стала через раз ходить на работу,- начал он, нервно сжимая ногтями податливую серую ткань футболки.- чаще и дольше пропадать и не брать трубку. И только мне пришла в голову мысль с ней серьезно поговорить на эту тему, как внезапно телефон завибрировал у меня в кармане. Я слышал, как по она всхлипывала и одновременно смеялась… И когда она сквозь слезы прошептала несколько заветных слов, я упал без чувств прямо в редакции... -Что ты имеешь в виду?- непонимающе продолжал Даниэль, потягивая вино. -Случилось то, чего я никак не ожидал, но чему оказался несказанно рад. В общем, Миа была беременна. Оторопев на миг, парень, услыхав подобный ответ, сделав поспешный глоток, подавился вином и зашелся сильным кашлем, весь посинев. -У тебя есть ребенок?!- не чувствуя своего тела, медленно пробормотал он низким шепотом. -Мог бы быть,- мрачно хмыкнул Майлз, отпив остатки из фужера юноши.- Но нет, видимо, мне никогда не суждено было жить нормальной жизнью еще с самого начала. Понимаешь, мне уже было к тому моменту двадцать семь, и, конечно же, я, как бы не хотел, невольно задумывался о том, чтобы остепениться. Разумом я понимал, что с моей зарплатой содержать ребенка будет достаточно проблематично, но в душе я, как бы не пытался это отрицать, очень хотел, чтобы у меня тоже была семья, жена, дети... Хах,- с досадой цыкнул он,- признаться честно, я Вейлону даже в какой-то мере завидовал... Он благополучно живет после своего отправленного сраного письма, растит двое сыновей, озорных, шаловливых проказников. У него есть достойная работа, где ему неплохо так платят, красавица жена, иногда строгая, но в основном хозяйственная и добрая Элизабет, воспитывающая его детей, дарящая ему свою безграничную любовь и супружескую ласку. А что было у меня после инцидента? Сломанная психика, изуродованные тело, ночные кошмары, одиночество и бутылка портвейна... У него было все! Все! У меня же нечего... Интересно, чем же я не заслужил семьи? Чем я хуже него? Черт возьми, да я даже уже планировал жениться на Мии! -Только не говори, что ты ко всему прочему еще и женат...,- едва не теряя сознание, взволнованно пробормотал Даниэль. -Если бы это было так, я бы не сидел сейчас с тобой здесь,- ответил Апшер.- После таких новостей она, конечно же, окончательно переехала ко мне. Только счастье наше длилось тоже недолго... Мне казалось, что совместная жизнь, будущий ребенок и моя забота помогут ей преодолеть нескончаемое состояние подавленности, но ничего не менялось... Все те же неподвижные глаза, все та же виноватая улыбка и все та же застывшая в них непрерывная печаль... Я много раз спрашивал, что ее тревожит, но она будто не слышала меня, все время молчала об этом и сразу же переводила разговор на другую тему. У нас на этой почве возникали небольшие конфликты, но они тут же разрешались, а она давала надежды и обещания, что все изменится к лучшему... А я, кретин, верил ей! И видел...!- журналист, срываясь на крик, зарывшись в складки серой одежды, неожиданно горько зарыдал.- Видел же, что творится что-то неладное! Знал, что скоро наступит нечто страшное! Но я опоздал, Даниэль! Я не успел спасти их... Ни ее, ни нашего с ней ребенка... -Майлз...,- он, касаясь трепетно его угольных прядей на затылке, приник к его лбу губами. -Прошло достаточно много времени. Месяцев пять примерно, и я был на седьмом небе от счастья. Я думал, что теперь Маунт-Мэссив, измена, ложь и унижения позади, что теперь жизнь окончательно наладится и все будет хорошо... но я ошибался,- роптал Апшер.- В тот день ничего не предвещало беды. Я встал как обычно в семь, Миа пожарила мне два тоста с сыром и ветчиной, сварила густой крепкий кофе, упаковала на работу ланч-бокс и около входных дверей внезапно остановилась и на прощание поцеловала. Все в ней на первый взгляд было неизменно, только... ее чуть округлившееся лицо было как-то слишком умиротворенно и безмятежно, без тени страдания и печали, руки расслаблены и опущены вниз, и сама, словно покойница, была спокойна. Меня очень удивило, что она решила остаться дома, ведь, несмотря уже на появившийся живот, которого она стеснялась и прятала под легким свободным свитером, продолжала вместе со мной работать, хоть я ее и часто отговаривал от этой затеи, но она, упрямица, не слушала. Я спросил, не чувствует ли она себя плохо, на что она ответила: "Со мной все будет в порядке. Просто, видимо, переработала. Ты, главное, не переживай за меня, иди, не думай ни о чем дурном. Ни в чем нет твоей вины. Прошу, ни в чем не кори себя, Майлз"... Весь день я был как на иголках, с нетерпением ждал возвращения домой, чтобы снова броситься в нежные объятия... А когда придя домой, я не обнаружил ее в квартире, то весь изнервничался. Я ждал час, два, три... До десяти вечера прождал ее на кухне и после не выдержал, тут же позвонил в полицию, рассказав о случившимся... И мы нашли ее...,- тихо плакал журналист, теснее прижимаясь к парню.- Но было уже слишком поздно...! Я в первый раз увидел, как она жила до встречи со мной. Мне до сих сложно вспоминать это... -Если не хочешь, не мучай себя, прошу. У меня сердце разрывается...,- мягко ответил Даниэль, чувствуя, как ткань одежды становилась влажной от окроплявших ее сверкавших слез. -Нет, я должен рассказать. Потому как иначе покоя мне не будет больше никогда,- возразил Майлз.- Это было сложно назвать квартирой. Так, крохотная, почти пустая, обклеенная сползавшими желтыми обоями, на которые поверх наслаивались исписанные ручкой бумажные листы, засаленная нищенская комнатка размером с чулан. На столе лежало помятое свидетельство о смерти ее отца, скончавшегося, как выяснилось позже, от инсульта несколько дней назад, исписанные бумаги оказались очерками о дальнейшей подпольной деятельности Меркоф после аварии в подземной лаборатории, на полу разбросаны гневные письма с прямыми угрозами от якобы читателей, грубые рецензии на ее другие статьи, кричащие о ее бездарности как журналиста...! И на матрасе, посреди комнаты, она лежала уже мертвая, с закрытыми глазами и той застывшей извиняющейся улыбкой, блаженная, счастливая... И не двигалась...,- заикаясь, последние слова Апшер, будто повторно проходя через боль, говорил настолько тихо, сдавленно и приглушенно, что едва дышал,- а рядом валялся шприц... Позже экспертиза выявила, что... Миа умерла от... передоза опиумом, принятого внутривенно. Юноша непроизвольно содрогнулся, метнув взгляд на стоявшую в углу сумку с прозрачными пузырьками в ней, и невероятный жгучий стыд залил краской все его лицо, искаженное чувством глубокой горести. Он вновь вспомнил больничную палату, вспомнил, как, в нетерпении дожидаясь ночи, перед сном по маленькой капельке выливал на язык дурманящий нектар, что щедро одаривал его сладостной негой, приятными покалывающими ощущениями и наркотическими снами, как грезил в них о Майлзе, жаждая каждый раз прикоснуться к нему наяву хоть на один единственный миг, о любовных, страстных поцелуях и теплоте шершавых руках, как по утрам медсестра, бравшая кровь, напуганная гневом выше стоящих лиц, всегда нервничала, сверяясь с результатами анализов, вспомнил ее страх, нервозность, мольбу, с которыми она смотрела на него просящими глазами. Парень понимал, что мучил ее этим нездоровым и губительным пристрастием до изнеможения, но, как бы не пытался прогнать прочь навязчивые мысли о горьковатом соке несозревшего мака, не мог прекратить, понимал, что так же будет истязать этой губительной привычкой и журналиста, и оттого горькая тоска защемила у него в груди. В его ушах раздался звон, и Даниэль на секунду перестал слышать малейшие звуки вокруг себя, будь то гортанный крик пьяницы с улицы, шум телевизора или шуршание пледа под ним. Из глубокого исступления его вывел лишь надломленный голос журналиста. -Я знаю, Миа не была наркоманкой. Она вынашивала этот план долгие два года... И...,- Апшер, видя, как по щекам парня тоже мелкими гроздями катились блестящие слезы бессилия, остановился. -Майлз!- громко перебил он, кинувшись целовать ему руки.- Клянусь! Я брошу! Я больше не притронусь к этой отраве! Я вылечусь! Я обязательно брошу принимать! Ради тебя...! -Не надо ради меня,- резко выдернул пясть он.- В первую очередь ты должен сделать это для себя. Миа тоже много чего делала ради меня, и каков итог...,- с холодной надменностью фыркнул Майлз.- В первую очередь надо всегда заботиться о себе, а только потом о других. Она всегда помогала окружающим, бросалась решать их проблемы, тем временем как сама не могла элементарно помочь себе... Не можешь спасти себя- не кидайся спасать других. -Ты... злишься на нее из-за этого?- как можно мягче и деликатнее спросил парень, повторно взяв его за запястье. Апшер ненадолго замолчал, потом резко схватил с пола полную бутылку, отвинтил пробку и выпил прямо из горла, притупив жгучую боль от глубоких кровоточащих ран изнывающей в горе и печали души, заглушая гудящую внутри него пустоту. -Мм... Ты первый, кто осмелился спросить меня именно об этом откровенно. За это я тебя уважаю, потому как другие обычно задавались вопросом: "О, ты, наверное, очень скучаешь? Ты сожалеешь? Тебе грустно, не так ли?". Нет, нет, нет и еще раз нет!- срывался на крик он от ощущения горькой обиды.- Может я и бессердечная тварь, но да, я злюсь. Я злюсь на нее до сих пор. Она дала мне ложные надежды, обещания не оставлять меня одного, быть всегда со мной рядом... Лишь мечты и обманчивый мираж... Я доверял ей, старался, лишь бы только ей тоже со мной было хорошо, как и мне с ней, но по итогу жестоко ошибся дважды... Если она знала, что все кончится так, если это было спланировано, зачем же было тогда создавать эту жалкую иллюзию счастья? Я виню себя лишь в том, что не понял раньше и не успел этого предотвратить, а ее... за то, что разрушила то немногое человеческое, что от меня осталось, лишила меня веры в лучшее и моей дочери... Хотя, порой думаю, я был бы не самым хорошим отцом и примерным мужем. Я не дал бы им обеим ничего, кроме страданий. Поэтому... нет больше сожалений...,- он, выдержав долгую паузу, сдержанно стер с густых черных ресницах дрожащие прозрачные капельки. Расчувствовавшись, юноша крепко обнял подавленного журналиста. -Не надо меня жалеть,- чуть раздраженно рыкнул Апшер, но, прижавшись к его талии, не отпустил.- Я этого больше всего ненавижу. Эта жалость... унизительна. Все это давно в прошлом. Это был ее выбор, и вместо меня она выбрала смерть... -Но...!- он было хотел возразить, но журналист, переменившись, глотнув из бутылки еще вина, наигранно улыбнулся и приложил палец к его побледневшим тонким губкам. -Давай сыграем в дурака на желание?- предложил он и достал из кармана шорт карты, парень смущенно кивнул, на что тот двусмысленно усмехнулся.- Ну-с, начнем. Вскрыв колоду и отбросив упаковку в сторону, Апшер ловко перетасовал карты и стал метать, выкладывая по одной рубашкой вверх на покрывало, пока у обоих не набралось по семь, вытащил бубновый валет и показал Даниэлю, после чего заложил этот козырь под толстую стопку. По правилам право первого хода предназначалось парню, имевшему из старшей масти самую малую карту, шестерку. Первую он вытянул трефовую десятку, осторожно положил ее в центр, некоторое время в ожидании смотрел на пристально изучавшего собственный карточный веер Майлза, на чьем лице с минуту выражались полные невозмутимость и спокойствие. Журналист, будто удачно поймав какую-то неясную парню мысль, едва видимо ощерил зубы, метнул поверх трефовую даму, и его рот странным образом изогнулся в плутовской фривольной ухмылке, отчего юноша слегка насторожился, но не предал этому особого значения. Партия продолжалась, пестрая клетчатая колода, устремившись вниз, быстро уменьшалась, подогревая возрастающий азарт обоих игроков с каждой побитой вражеской картой. Оба много пили, делая ходы, хитростно поглядывали друг на друга, спьяну подшучивали, подначивали и всячески подразнивали жестами и остроумными подстрекательными словцами. Когда они взяли по одной последней карте из колоды, козырной валет ушел к Даниэлю, и парень, сверкая зелеными глазами, держа в запотевшей от возбуждения изящной ручке последнюю карту, не смог скрыть предвкушающего смешка, подумав о загаданном наказании для, как он наивно предполагал, вскоре проигравшего в этом ходе Майлза, у которого оставалось еще три карты. Апшер с нескрываемым удовольствием, кладя в центр козырные туз, даму и короля, взирал на милую гримасу удивления и крайнего возмущения, на то, как нижняя губка юноши расстроенно задралась вверх, тонкие брови нахмурились, а щеки зардели хмельным румянцем. -Это нечестно! Нечестно! Ты жульничал! -Да ну! Как я мог!- разведя ладони в стороны, воскликнул он, чуть опасаясь шелеста пары карт в кармане собственных шорт. -Несправедливо! Эх, а я был так близок к победе!- бросив козырь на плед, в смущении буркнул юноша.- Так... ч-что же ты хочешь? Журналист, похотливо осклабившись, подозвал парня придвинуться к нему ближе, похлопав по ноге: -Иди ко мне. Даниэль нерешительно встал со своего места, с опаской подошел к Майлзу, робко опустился на его колено, непроизвольно и неловко заерзал на месте, пытаясь отсесть подальше и не приваливаться к нему слишком близко, но журналист, нахально улыбаясь, обвил руками гибкий торс, притянул назад, вплотную прислоняясь грудью к спине юноше, который, бухнувшись в небольшую ямку между слегка разведенными бедрами, изумленно пискнул. Апшер чуть приподнял край футболки, запустил под свободную ткань ловкие пальцы, дотронулся до нежной кожи, покрывшийся мелкими мурашками, плавно заскользил всей поверхностью ладони вверх и, остановившись, защекотал под ребрами, игриво покрывая поцелуями раскрасневшиеся щечки. Парень, чуть вздрагивая от легких прикосновений, озорно хихикал, закрывался и стряхивал с боков проворные ладони. "Ну Майлз! Хи-хи! Ну мне же щекотно! Прекрати!"- смеялся до слез он, пока журналист чувственно целовал его волосы, а после, аккуратно убрав на левую сторону медные локоны, оголил затылок, положил подбородок на плечо и прислонился щекой к его собственной, скрестив руки примерно на уровне пупка. Даниэль, свободно откинувшись на Апшера, несколько минут понежился в его теплых объятиях, отвечая на ласки редкими встречными поцелуями и приглушенным довольным мычанием, захотел потянуться за бокалом вина, но скрещенные пясти толкнули его обратно, отчего он вновь шлепнулся на журналиста, что высоко задрал ему серую одежду и, наклонившись к нему, опалил правое ухо размеренным сиплым дыханием, оттянул воротник футболки, оголив лопатки, и, причмокивая, осторожно прислонился сухими губами к скату хрупкого плечика, вздрогнувшего от палящего зноя, обжегшего уязвимую кожу. -У-ух... Что ты делаешь?- слыша возбужденное хрипение, будто вмиг протрезвев, переспросил пойманный в ловушку юноша, напряженно наблюдая за плавно скользящей вниз по обнаженному приплюснутому животу ладонью. -Мм...,- задумчиво протянул он.- Скажи мне, ты девственник? -Ч-что!? Н-нет конечно! -Ай-яй-яй,- переместив вторую руку ему на грудь, прицыкнул Майлз.- Какой же ты врушка, Даниэль.- шептал Апшер, чьи ловкие пальцы нырнули под тугую резинку шорт. -Ах... Но это правда!- краснея от вызывающих касаний, томно воскликнул он.- Я не вру! Я... трогал девушку! -Хм, и как же?- приостановился журналист в ожидании ответа. -Н-ну... Я где-то читал, что им очень приятно, когда...,- заикался румяный парень,- когда их... лижут... там. И я т-так и сделал... -Оу, неплохо, неплохо,- эротично прошептал Апшер.- Дай угадаю, эта Луиза, да?- добавил он, на что Даниэль, немного замешкавшись, смущенно кивнул.- И на этом все? -Н-нет, я... хотел уже сделать это с ней, но нас застала ее матушка. Я был близок, чтобы... войти,- стыдливо говорил парень и, крепко зажмурив глаза, удивленно взвизгнул, ощутив, как одной рукой журналист стиснул его чувствительную розовенькую ареолу и принялся, нажимая, покатывать между подушечками.- Игх! М-а-айлз...! Мои...! -Как самонадеянно с твоей стороны,- сладко проговорил Апшер, наслаждаясь ожидаемой реакцией,- решиться трахнуть дочь графа. Вы там хоть, м-м, не знаю, пользовались какими-нибудь презиками? -П-п... Пре... Что? О чем ты? -У-у, как все запущено. Ты хоть понимаешь, какие могли бы быть последствия? -Я бы вовремя остановился! Я смог бы! Честно! -Многие так считали, и по итогу потом по ночам люльку качали. Ох, ты и впрямь неопытный мальчишка, Даниэль,- ласково ответил Майлз. -Но ведь у меня была с ней связь! Я...! -То, что ты ее "там" ласкал, еще не означает, что ты не девственник,- ответил журналист.- Если "это" непосредственно бы произошло, тогда да. А так...,- в предвкушении ухмыльнулся Майлз, сведя третий и большой палец в кружок вокруг немалого достоинства парня,- баловство. -Ах...! Остановись, пожалуйста. М-мы не должны...! Не... должны... -Не нужно беспокоиться,- стискивая сжавшийся под хваткой сосок, проговорил Апшер и ткнулся в тоненькую шею, специально прикусывая и посасывая так, чтобы на нетронутой коже оставалось как можно больше фиолетовых видных отметин.- Просто расслабься, Дэни... -Хах...!- из горла парня, дернувшегося от окатившей его волны приятного возбуждения, вырвался непроизвольный гортанный стон.- Не могу... Хватит... Это неправильно... -Почему же? Мы полностью предоставлены сами себе,- хитровато улыбнулся журналист, проводя кончиком языка по контуру позвоночника вдоль острых лопаток,- Мое желание- это ты... -Но ведь...! Это низко! Нам н-нельзя... Нельзя...,- протараторил он.- Все зашло слишком далеко... Ах... Н-недозволенно... Мы же оба мужчины... -Ох, снова ты об этом!- нахмурил брови Апшер.- Причина тому то, что ты не можешь выкинуть эту чертову Луизу из головы, так ведь?- чуть сердито добавил он, ревностно покусывая зубами изгибы плеч.- Я видел, как ты весь сиял, говоря о ней... Неужели даже после того, что она с тобой сделала, ты до сих ее любишь? -Да, я знаю, что она причинила мне много боли, но... Майлз, пойми, граф ее согласия на брак не спрашивал... С ней никто не считался, у нее просто не было выбора. Она в этом не виновата, я точно уверен. Не будь консула, все, может, все бы было иначе. -Ты так наивен, Даниэль... -Это все так странно...! Почему все так обернулось... Если бы ты мог быть ей, а она тобой... Это безумие. Я будто люблю вас обоих разом и не могу выбрать между вами. -Хм!- с горькой усмешкой самодовольно хмыкнул журналист.- Ну уж нет. Знаешь, я не так ревнив по натуре, как ты. Я спокойно отношусь к тому, что ты разговариваешь с другими девушками или парнями, потому что знаю, что они никогда не смогут забрать тебя у меня, что так ты принадлежишь только мне. А эта Луиза... Она- лишь назойливое воспоминание, преследующее тебя призраком, от которого при всем желании просто так не избавишься... Нет, ей я тебя никогда не отдам. Знай,- отвлекшись от груди, добавил он, повернув лицо Даниэля к себе и властно поцеловав его в сладкие губы,- ты мой. Только мой и больше ничей. Я не собираюсь делить тебя ни с кем, особенно с этой змеей,- спустив тугую веревку, фыркнул Майлз, окончательно сжав хватку вокруг выскочившего из шорт члена, отчего юноша в порыве выгнулся вперед полукруглой дугой. -Ма-а-йлз! Пожалуйста...!- умолял он, непроизвольно разводя ослабшие ноги шире. -И я сделаю все, чтобы ты забыл о ней окончательно,- дерзко оскалившись, произнес Апшер, почмокивая губами и облизывая, запустив проворный язык в ушную раковину, и парень резко толкнулся бедрами вперед в тесно сжатую вокруг ладонь.- О да, стони для меня громче... Твоя тупая Луиза никогда так не удовлетворяла тебя, я прав?- злорадно хихикая, прошептал он ему на ухо.- Она никогда не подарит тебе столько наслаждения, сколько смогу я...,- чувствуя под пальцами усиленную вибрацию, прибавил журналист, в такт двигая рукой навстречу окрепшему, покрывшемуся вязкой предсеменной жидкостью, половому органу.- Поэтому, прошу, стань моим. Полностью моим. Ты согласен? -Да! Да! Да!- в экстазе, током пронизывающим каждую нервную клеточку его тела, взвыл Даниэль, слегка закатывая глаза от ощущения туго затягивающихся в области чуть ниже таза узлов, от которых его подрагивающий от напряжения пах сводило тягучим восхитительным спазмом.- Я твой! Я полностью твой. Мой...,- замялся на секунду парень, но затем, сладко улыбнувшись, томно выдохнул: "Мой господин..." -Хороший мальчик,- убрав за ухо мешавшую ему прядку, одобрительно проговорил Майлз и благосклонно чмокнул в щеку, подтягивая его ближе к себе. -Ох...! В меня что-то утыкается...!- чувствуя, как некая крепкая выпуклость уперлось ему между ягодиц, смущенно пробормотал парень, на что журналист, лукаво усмехнувшись, ускорив движения, проскальзывал от основания от шариков до красной припухшей головки, останавливаясь, потирал большим пальцем скользкое от вытекающей наружу прозрачной склизкой жидкости крохотное отверстие, утопая в наслаждении от каждого долетавшего до него короткого постанывания.- Боже... Майлз! Майлз...! Что ты со мной делаешь? Я так странно себя чувствую! Мое тело все горит! Что со мной...? -Мм?- по блаженным вскрикам и дергающемуся достоинству предугадывая скорую разрядку, вызывающе промычал он, положив подбородок тому на плечо.- Хм... Черт возьми, Даниэль,- заглянув вниз, с возбужденным изумлением воскликнул он.- Твой "дружок" довольно-таки большой. Знали бы дамы, от чего отказываются... Мм... Слушай, а может, иногда будем меняться местами?- развязно посасывая губами мочку уха, сладко спросил он, оттягивая подушечками пальцев влажную крайнюю плоть.- О, ты уже хочешь кончить? -Что...?! Ах! Я...! Нет, я не...!- путаясь в мыслях, несвязно полубормотал одурманенный юноша в порыве полного исступления, сглатывая слюну, и весь, извиваясь, содрогался от обволакивающего его тело порочного фантастического наслаждения и нарастающего странного давления. На мгновение яркая вспышка удовольствия ослепила его сознание, бедра пробило сладостными судорогами, граничащими с болью, коленки подогнулись, а он сам, вымотавшийся, вдыхая рваными быстрыми глотками воздух, стоная и трясясь от нахлынувшего волной оргазма, изнуренно откинулся спиной на мягкую грудь Апшера, слегка прикрыл в наслаждении веки, чувствуя, как вниз по стволу неторопливо потекла липкая, покрывающая пенис, белесая жидкость, капая на деревянные доски. Перегнувшись через кровать, Майлз взял из пакета упаковку влажным салфеток, вынул промоченную в водном лосьоне ткань и осторожно вытер остатки семени, удовлетворенно хмыкнул, вынудив юношу в который раз смущенно покраснеть: -Ну что за беспорядок,- сказал он и бросил использованную влажную материю в мусорное ведро. Журналист, быстро клюнув вялого парня в лопатку, плюхнулся навзничь на постель, утаскивая за собой удивленно пискнувшего юношу. Он изворотливо перевернулся, бережно уложил его на мягкую перину, а сам, опершись ладонями о матрас, громко скрипнувший под их весом, навис сверху, с обожанием, теплотой и неодолимым желанием многозначительно смотрел на испуганное худое личико, выражающее крайнюю степень замешательства, плавные изгибы тонких бровей, линии слегка приоткрытого рта, виднеющиеся из-под верхней вздернутой губы нежно-жемчужные зубы, очаровательную, едва видимую складочку под острым подбородком, милую горбинку на носу, затем опустил глаза на тяжело вздымающуюся грудь, плечи, на его скрытые под размашистой, большой по размеру рубашкой очертания соблазнительной талии, к которой тот жаждал прикоснуться. Не в силах удержаться, он, опустив воротник, пылко прильнул к выступающей ключице, покрыл властными поцелуями неглубокую выемку в центре, с чувством собственничества оставляя на них фиолетово-черные метки и ноющие после прикосновения укусы, огладил хрупкие запястья и щекочущие черные волосы на них, придающие парню видимость зрелости и мужественности. Даниэль, плотно зажмурив глаза, отвернул от Майлза лицо, когда тот, поднявшись к шее, ласково лизнул его за ухом. -Пожалуйста…!- впившись короткими ногтями в спину журналиста, пропищал он, пока по мочку, завитку и внутрь ушной раковины усиленно скользил мокрый кончик языка, задевающий самые чувствительные зоны.- Хах... Еще не поздно нам остановиться. -Но я не остановлюсь,- слегка прикусывая зубами хрящик, прорычал Апшер тихим обольстительным голосом, вальяжно лаская стройный торс под серой футболкой.- Не бойся меня, Дэни. Я просто хочу сделать тебе очень-очень приятно. -Ум... А что, если нас услышат?!- тревожно спросил он.- Что, если...! -Пф-ф! Кому не все равно, чем мы тут занимаемся? Ну же, не стесняйся меня,- промурлыкал журналист. -Ах, нет-нет! Хватит! Прекрати!- не размыкая век от страха, просил парень.- Все это так неправильно... Мы зашли слишком далеко. Слишком! -Тц, ты все продолжаешь отрицать очевидное. Признайся, тебе нравится, когда я трогаю тебя. Твое тело само об этом говорит. Ты можешь убеждать и обманывать себя сколько угодно, но я же знаю, что ты жаждешь гораздо больше, чем моих касаний. И я готов дать тебе то, что ты по-настоящему хочешь,- говорил он, обжигая кожу горячим сиплым дыханием.- Но я не держу тебя,- спокойно отпустив запястья, произнес Апшер.- Если ты этого действительно не хочешь, я все пойму и не буду настаивать. Только скажи это вслух: "Я не хочу". -Майлз...,- сглатывая ком в горле, со стыдом всхлипнул юноша, потянув к журналисту руки. -Пойми,- мягко улыбнулся он, прислонил изящную ладошку к своей щеке и затем нежно поцеловал ее тыльную сторону.- Я бы никогда не причинил тебе вреда, потому что ты мне нравишься, Даниэль. Сильно нравишься. И я хочу тебя... Парень в нерешительности поддался вперед, невесомый скромный поцелуй коснулся его губ, изогнутых в победоносной ухмылке. Журналист вновь слегка толкнул робеющего юношу обратно на постель, отчего тот издал приглушенный стонущий звук. -Ты уверен, что хочешь этого?- осведомился Майлз на всякий случай. -Д-да...,- легким и быстрым движением руки, теперь уже без малейших колебаний и сомнений, он чуть кивнул головой и сорвал с шеи нательный крестик, чей узелок податливо развязался, трясущимися побелевшими пальцами положил его на плоское покрытие тумбы, и в этот момент внутри него что-то больно оборвалось, будто, натужно звякнув, разорвалась глубоко в нем некая крепкая металлическая нить, ранее связующая его с чувством набожности, возвышенным, прекрасным, чистым и неосязаемым, таким, от которого дух в нем замирал, а ноги подкашивались, но ныне словно опороченным его же собственным гнусным отрешением. -Отлично,- зажав Даниэля между матрасом и собой, проговорил он.- Мм... Так ты все-таки, оказывается, верующий? Католик? -Англиканец,- вполголоса ответил парень. -Блять! Ничего ведь, что как бы... до этого он принадлежал католичке? -Поначалу да, немного напрягало, но присмотревшись... Не особо есть отличия от того, что разрешает носить наша церковь. Поэтому для себя я принимаю это больше как оберег от нее. Хах... в плане церкви я не слишком консервативен. -Хм! Ну тут я бы с тобой поспорил, Дэни,- хмыкнул журналист. Апшер, вплотную придвинувшись, медленно наклонился к его розовому лицу, игриво боднул лбом и, потянувшись правой рукой, взял одну лежащую у изголовья широкой кровати пуховую подушку, бережно подложил ее под поясницу парня, неторопливо, с интересом разглядывая показывающиеся из-под ткани оголенные участки туловища, поднимал футболку вверх, заставляя юношу, покорно поднявшего руки вверх, все сильнее краснеть, пока окончательно не снял ее через голову и не отбросил в другой угол комнаты. От вида подрагивающего нагого тела внутри Майлза все разом опустилось книзу и взволнованно затрепетало, а он сам, утопая в блаженстве, запечатлел на пунцовых губках жадный затяжной поцелуй. От душного зноя в помещении Даниэль, умиротворенно закрыв глаза, обхватил руками лопатки Апшера, прижимаясь ближе к нему и глухо постанывая. Журналист, ласково огладив большими пальцами ладонь румяные щеки, с мокрым звуком чмокнул юношу в опущенный уголочек рта, наклонился к упругой восхитительной мужской груди, покрытой дорожкой из коротких, таких же черных, как и на запястьях, волосков сверху вниз. Представшая перед ним ангельская невинность, что крылась под плавными чертами худого гибкого туловища и тонкими линиями нежной вытянутой шеи, аккуратных миниатюрных ручек, углубления между ключицами, приплюснутого милого животика, искренне потрясла Майлза, упивавшегося лишь мыслью о том, что он мог докоснуться до его непорочной красоты, полностью завладеть им, вкусив девственного тела, и от подобных раздумий возбуждение становилось сильнее, и он, будучи не слишком терпеливым, едва подавлял желание грубо разорвать на нем шорты, развести ноги и, ткнувшись носом в шею, начать безжалостно кусать и целовать, глубоко врезаясь и наслаждаясь отрывистыми молящими стонами. Но он держал себя в руках, действовал аккуратно, сдержанно, неторопливо, дарил нежную ласку, стараясь не спугнуть Даниэля, ведь знал, что после тот будет окончательно подчинен и готов на любые, даже самые изощренные и пикантные извращения, станет полностью принадлежать ему. От жаркого дыхания, нежных губ на ареоле, издающих мокрые причмокивающие звуки, и влажного языка, что щекотал множество чувствительных нервных окончаний, розовый сосок сразу же потвердел, и парень, мило сморщив носик, замычал от удовольствия и зацепился пальцами за затылок журналиста, пока раскаленный жар растекался по венам. -Малыш, твои соски просто великолепны. -Ах, М-Майлз...,- сжимая черные волосы, прошептал он.- Э-это... М-мои... Господи... -Т-ш-ш,- теребя и оттягивая левой рукой другой мягенький сосочек, остановил журналист и потерся щекой о волосяную дорожку.- Не нужно пустых слов. Расслабься и получай удовольствие,- добавил журналист, спустившись ниже к паху, потянул за шнурок шортов. Приятный холодок прошелся по нижней части туловища, находясь совершенно голым перед голодным, жаждущим взором взрослого мужчины, парень, отпрянув, непроизвольно свел колени, прижал одну руку к груди, прикрывая голые участки, отчего журналист, подумав, что в процессе упустил нечто важное или слишком поторопился, насторожился. -Даниэль...? -Ха-хах... И-извини... Просто я не слишком красив,- ерзая на пледе, неловко ответил он. Звонко смеясь, Майлз повторно и пылко чмокнул оробевшего парня несколько раз в щеку, согревая его теплом своего тела. -Глупыш, ну как ты мог о таком подумать?- с небольшой обидой воскликнул Апшер, а затем обнял его и посмотрел в слезящиеся выразительные глаза.- Ты прекрасен, Даниэль. Прекраснее и красивее любого на этом свете. Для кого-то это может быть не так, но для меня ты самый красивый человек из всех, которых я встречал. Я...,- он не успел договорить, ведь юноша прервал его радостным писком, бросился на шею, обхватил его спину ладонями и вдохнул терпкий возбуждающий запах сигарет, близко нагнулся к уху, щекоча кончиком носа мочку. -Пожалуйста...,- с мольбой и капелькой стыдливости негромко шепнул Даниэль.- Трахни меня... Довольно хихикая, Майлз резко повалил парня обратно, скользнул к сведенным вместе ногам, положил ладони на розовые коленки, чуть надавив, раздвинул их и рывком забросил дрогнувшие голени себе на плечи, придвинувшись ближе. Журналист, находясь посередине между разведенными бедрами юноши, покрасневшего до ушей, держа его таз навесу, прислонился сухими губами к внутренней части ноги в нескольких местах и слегка прикусил кромкой зубов. Сжав плотную ткань в кулак, Даниэль, вскрикнув, в возмущении дернулся и жалобно захныкал, но, ощутив, как сразу же после его недовольного стенания последовали извиняющиеся поцелуи и нежные прикосновения, свободно откинулся на спину, целиком отдавая себя во власть Майлза. Апшер, прижавшись щекой к немалому достоинству, клонящемуся книзу, облизал дырочку уретры, концом, глухо постанывая для усиления эффекта, учащенно натирал ее изнутри, не забывая легонько стимулировать головку приоткрытым ртом, пока парень, порозовев, весь дрожал и шумно выдыхал от ощутимых вибраций, приятными волнами расходящихся по всей нижней части таза. Журналист, хищно облизнувшись, отодвинулся, Даниэль разочарованно замычал и заелозил от ощущения свинцовой тяжести в области тестикул. Когда Апшер, подперев его поясницу коленями и запрокинув ноги еще выше, так, что приходилось упираться только на одни лопатки, юноша удивленно вскрикнул и в непонимании посмотрел на своего опытного партнера. "Ты думал, что все ограничится только этим? Пф-ф! Детские игры! Ты у нас же, как ты часто любишь это повторять, взрослый мальчик, верно? А, значит, и развлекаться мы с тобой должны по-взрослому",- ухмыльнувшись, сказал он и раздвинул большими пальцами упругие ягодицы, оголив небольшое хорошенькое отверстие. Юноша, дернувшись от прикосновений рук к его заднему проходу, запаниковал и хотел возмущенно что-то возразить, но плавно скользнувший внутрь проворный язык, кружась вокруг узкого колечка мышц, вынудил его, выгнув спину, протяжно заскулить и закрыть одной рукой пунцово-красное от смущения лицо. Парень, не веря в то, что сейчас журналист так развязно и вызывающе лизал его сокровенное место, зарываясь носом между ягодиц, теряя над собой контроль, тяжело дышал и постанывал, до крови кусая губы. Невообразимые ощущения волной поглотили разум и разгоряченное тело, окутав дымкой разнузданной похоти, кончик язычка, проходившись по маленькой ложбинке и умело изгибаясь, нырял все глубже, раздвигая внутренние стенки, отчего Даниэль с силой сжимал под собой плед. Никогда он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, ему казалось, что еще немного, и он весь сгорит дотла от жаркого вожделения. От просящих стонов и молящих всхлипов журналист, сосредоточенно прикрывая глаза, лишь сильнее заводился, проталкивал язык дальше внутрь, упиваясь блаженными вскриками, а его собственный член, возбужденно дрожа, покрылся склизкой прозрачной жидкостью, впитывающейся в волокна шорт. Мягко погладив упругий член Даниэля между ног, Апшер нехотя отстранился от симпатичной порозовевшей дырочки, опустил на кровать прелестные бедра и голени, что приятно покалывали судороги, отчего они чуть дергались. Майлз поцеловал лежащего под ним парня в грудь, стесненно смотрящего на него сквозь пальцы, нарочито соблазнительно облизнув губы, нагнулся к стоящему на полу небольшому аптечному пакетику, запустил в него руку и вынул оттуда небольшую пластиковую бутылочку, наполненную полупрозрачным веществом, увидев которую парень приподнялся на локтях, с любопытством оглядел и даже потянул ладонь, но журналист несильным рывком отбросил его обратно на подушку, шутливо погрозив пальцем, хмыкнул: -Какой любопытный. Наберись терпения, Дэни. Он, большим пальцем отвинтив крышку, прыснул на указательный и средний пальцы левой руки небольшое количество текучей субстанции, заметив изучающий, но в то же время пристальный, взор парня, по-доброму усмехнулся, закрыв пузырек, раздвинул ему пошире ноги и наклонился к нему, подбадривающе клюнув в щечку. -Мне будет очень больно?- боязливо спросил парень, обвив его шею руками. -Сначала будет немного больно,- не став обманывать, ответил Апшер.- Но я постараюсь быть как можно осторожнее с тобой. Потом будет очень приятно. Даниэль, уткнувшись в шею журналиста, пугливо кивнул, приготовившись к ужасной боли, почувствовав, как шершавая подушечка уперлась в его приоткрытый проход, коротко икнул, плотно зажмурился и стиснул зубы, когда палец плавно проскользнул в него и начал двигаться вперед-назад, а сфинктер туго стискивал его вокруг, вызывая у юноши смешанное и непонятное ощущение, от которого ему хотелось подальше отползти. Майлз, видя болезненную умоляющую гримасу юноши, заботливо поцеловал его медные локоны, тоненькую, всю покрытую алыми отметинами шею, припухшие губки и усталые веки, пытаясь отвлечь молодого партнера от первичного неприятного чувства неудобства, а самого себя от настойчивого желания вонзиться в узкое отверстие, от соблазнительного вида которого его член тек и дергался еще сильнее. Сглотнув ком в горле, он осторожно высунул третий палец и соединил его со вторым, после чего, немного дав трясущемуся парню отдышаться, ввел их вместе, отчего тот, чувствуя, как пальцы растягивали его, не смог сдержать шумного вздоха, смешанного с просительным визгом. Делая ритмичные толчки вперед, Апшер при движении аккуратно пригибал одну из фаланг внутри, будто старался нащупать в нем какую-то неизвестную потаенную точку. Внезапно проворные пальчики разошлись в противоположные стороны, словно лезвия ножниц, делая проход широким и податливым, и Даниэль, зашипев и заерзав, глухо застонал от странного ощущения полноты в нем. Ловко вынув их, Майлз быстро нанес толстый слой смазки на мизинец, с тем же проворством вдавил все три в хлюпнувшую промежность. Тупая боль резко обожгла неподготовленного юношу, он, коротко ахнув, крепко стиснул зубы и отчаянно замотал головой, тихо и часто шепча: -Это слишком много...! Апшер, соблазнительно улыбаясь, продолжал осыпать поцелуями вздрагивающие плечики и изящные ключицы, чтобы немного утолить тугую резь, пока изворотливые пальцы, извиваясь, углублялись и шире раздвигали задний проход. Его мужское достоинство уже болело от гудящего напряжения, быть сдержанным и нежным в порывах страсти становилось для него все труднее, поэтому он, пробубнив под нос нечленораздельные ругательства, в миг высвободил занятую пясть, обмазанную склизкой жидкостью, вытер об край матраса, в спешке сбросил футболку и снял шорты. Даниэль увидал его до неприличия соблазнительное, в некоторой степени даже имеющее выраженные грациозные черты, лишь чуть-чуть усеянное в области лобка редкими, практически невидимыми, темно-серыми короткими волосками, гладкое тело, при виде которого ему стало очень неловко от осознания, что по сравнению с таким красивым мужчиной он выглядел как дикий пушной зверь. Любуясь, парень открыто разглядел чудовищные шрамы от пулевых ранений, что ничуть его не пугали и не вызывали никакого отвращения, а наоборот завораживали, манили прикоснуться и мягко огладить зазубренные рубцы. Взгляд малахитовых взгляд упал на эрекционный половой орган, слегка отличный от его по размеру, но достаточно большой, чтобы заставить юношу густо покраснеть и дрогнуть только от мимолетной мысли, что настолько массивное достоинство вскоре окажется внутри него. Скинув плед на пол, раскрыв одеяло и устроив юношу вместе с подушкой под ним на прохладное мягкое одеяло, Апшер, уловив возникшую на точенном лице растерянность и стесненность, метнулся к нему, нетерпеливо целуя и возбужденно теревшись членом о размягченное от влаги отверстие, раздразнивая. -Даниэль... Даниэль...,- не отрывая потрескавшихся губ от его собственных, в перерыве прошептал журналист.- Я больше не могу терпеть... Пожалуйста... Я могу...? -Сделай это,- обхватив спину руками, моляще заскулил парень. Услышав согласие, Майлз, придерживая член одной рукой, навел головку на сфинктер и, поддавшись вперед, скользнул наполовину внутрь растянувшегося под большим давлением колечка мышц. Короткие ногти юноши резко впились журналисту в лопатки, непроизвольно прорезая нежную кожу до алых полосок крови, Апшер, издав тихий утробный рык, удовлетворенно зашипел и, ощущая, как узкие стенки, плотно стискивая, натирали каждый дюйм его твердого ствола, вошел еще чуть глубже, но сразу же замер, уловив краем уха негромкое хныканье парня. Даниэль, обвив голенями его талию, застонал от боли, обжигающей его чувствительное нутро знойным пламенем, а на уголках век выступили крохотные прозрачные слезинки, похожие на яркие жемчужные бусинки. -Это... больно...,- поморщился он. -Я знаю, в первый раз всегда больно. Но надо еще немножечко потерпеть,- оглаживая медные прядки на затылке, ответил журналист, целуя влажные веки.- Прости... Натужно улыбнувшись, юноша, кротко поцеловал его в губы, и журналист, не удержавшись, закинув голову назад, повторно толкнулся в него, отчего тот глухо вскрикнул и заскрипел зубами. Майлз, отрывисто дыша, в чистом блаженстве приоткрыл рот от невероятной тесноты, окружавшей его со всех сторон, перерастающей в настоящее удовольствия, гулко отзывающееся закручивающимися узлами снизу, не спеша вытащил член и затем толкнулся вперед снова, постанывая в унисон партнеру, слегка закатив горящие янтарным блеском глаза. Вздрагивая, Даниэль решительно нагнул Апшера ближе к себе, примкнув бледными губами, увлек в долгий и страстный поцелуй, жадно переплетая его язык со своим собственным, бессознательно двинулся бедрами навстречу пронзающему его податливый проход достоинству, вновь испытывая неприятные ощущения, но не такие сильные и больные, как раньше. С последующими толчками парень, привыкнув к размеру журналиста, все больше расслаблялся, непроизвольно разводя ноги шире, делая удовольствие устойчивым, равномерным и тягучим. Прежняя боль в нем постепенно утихала, заменяясь на покалывающее чувство растянутости, и половой орган скользил в него все легче и легче. В неясном исступлении юноша, насаживаясь на член, вызывающе прильнул к шее Майлза, последовал внезапный укус, почувствовав который журналист удовлетворенно зарычал. Осознав, что он натворил, Даниэль, целуя, извиняюще лизнул выходящую из раны кровь и невинными глазами виновато посмотрел на Апшера. "Я вижу, ты вошел во вкус,- низким голосом задумчиво ответил он и резко ускорился, соприкасаясь грудью с извивающемся под ним парнем.- Какой непослушный мальчишка". Юноша, вогнав ногти глубже в спину, моляще взвыл от пронзившего его тело насквозь неожиданного сильного наслаждения, будто юркий, беспорядочно вонзавшийся член затронул какую-то особо чувствительную звенящую струнку в передней части таза, дарящую поток невообразимых ощущений. От надавливания на это сокровенное тактильное место его красный набухший член, пульсируя, предвкушающе закапал липким предэякулятом, теревшись о нижнюю часть живота журналиста. Взгляд затуманила пелена дивного удовольствия, парень, чуть робко посмеиваясь, в смущении закрыл пунцовое лицо одной рукой, стряхивая с уголка рта сползшую на подбородок слюну. Апшер, поняв, что наконец нащупал внутри парня простату, дерзко ухмыльнувшись, схватил его за ягодицы и приподнял, сильно толкнулся бедрами в растянутую промежность, усиленно натирая всей длиной уязвимое место. Внутренности, нагреваясь до предела, словно горели и плавились от стимулирующих шустрых движений, странное нарастающее чувство скопилось щекочущем комом внизу живота Даниэля. Он, прогибаясь и сжимаясь, продолжал ритмично двигаться, приближаясь к долгожданной кульминации, параллельно сквозь рваные вздохи и стоны пытался вымолвить имя журналиста и несколько заветных слов, вылетавших обрывистыми невнятными звуками из горла. Сердце Майлза в трепетном волнении забилось чаще и сильнее в предвкушении этих желанных слов, он, теряя над собой всякую власть, неосознанно набирал скорость, беспощадно проникая в пульсирующее от напряженных толчков отверстие. "А-ах! М-а-айлз...! Мгх...! О Боже...! Майлз! Я... ль-лю... т-теб... Игх!- задыхался парень, дергаясь в неге.- Я...!" Вспышка наслаждения на секунду ослепила замеревшего в экстазе юношу, бедра свело сладкой судорогой, и он, ощутив, как хлюпнувший проход заполнила горячая и вязкая субстанция, слегка вытекшая из него небольшим сгустком, как тугое чувство вздутия наполнило его в области таза, удивленно ахнул, и белесая жидкость выплеснулась из уретры. Апшер, шумно хрипя, обессиленно рухнул на парня, на секунду прикрыв глаза от блаженства, лениво мыча, вновь потянулся в аптечный пакет, достал из упаковки еще одну спиртовую салфетку и аккуратно провел ею по тонким изгибам ноющего от давления плоского животика. Юноша, восстанавливая сбивчивое дыхание, присев, взял из его ладони марлевую ткань, отбросил в сторону, нежно погладил обеими руками румяные щеки, тихонько и ласково, едва дотронувшись до него пурпурными припухшими губами, поцеловал в висок и тихо прошептал: -Я... Я люблю тебя, Майлз. Журналист, нежно рассмеявшись, клюнул его в щеку и накрыл одеялом. "А я тебя, Даниэль",- шепотом ответил Апшер, укладываясь рядом с ним. Парень, довольно хихикая, сначала пристроился у Майлза под боком, свернувшись калачиком и какое-то время нежась в согревающем тепле, но затем, перекинув ногу, лег на журналиста всем телом сверху и уткнулся остреньким подбородком в его гладкую грудь, после чего то ли специально, то ли не нарочно заерзал голыми бедрами по паху. Журналист положил руки на худую спину, провел ими вдоль гибкого выгибающегося позвоночника ниже к пояснице и ощупал мягкие ягодицы, чуть мокрые от остатков смазки и семенной жидкости. -М-м, как ты себя чувствуешь? Все в порядке?- пробормотал чуть сонно Апшер, обнимая миниатюрное тельце Даниэля.- Я не слишком перестарался? -Все просто отлично,- привстав, произнес юноша и смущенно добавил:- Ух, и мне... хотелось бы еще. -Ты совсем не устал?- в изумлении спросил Майлз. -Не-а,- задрав нос, ухмыльнулся он. -Ох, видимо, мне нужно было быть с тобой более жестким,- хмыкнул Апшер, чувствуя, как парень энергично терся об его член.- Ну Дэни, дай мне минут пять хоть дух перевести. Тебе-то легче, чем мне. -Эй, ты старше меня всего-то на семь лет, а уже говоришь как дряхлый старик! -Кого это ты тут дедом назвал?- приподнявшись, оскалил зубы в улыбке журналист, протянув руки, намеренно грубо сжал притягательную грудь юноши, слегка колыхнувшегося от ощутимого прикосновения. -Хах...! Н-не сжимай так!- сладко залепетал он, выгнув спину колесом.- Мгх... это так приятно... -Тебе лучше приготовиться,- прислонившись привставшим половым органом к мокрой промежности предвкушающего парня, проворковал Майлз, переместил ладони и и вжался ногтями в тощие ягодицы.- Потому как сейчас я тебя щадить не буду. -Как грубо с твоей стороны!- посмеиваясь, в шутку воскликнул юноша. Утопая в пылающей бездне страсти, Даниэль развязно постанывал и извивался под скользящими ладонями в порыве сладостного наслаждения, в нескрываемой усладе опорочивая свое развращенное тело и честь, отдавал всего себя без остатка каждый волнующий миг и жадно упивался безмерной и трепетной любовью к Апшеру. Ощущение настоящего счастья переполняло его всякий раз, когда Майлз легонько дотрагивался до него, ласкал и обнимал в процессе, касался губами его бледной кожи груди и дрожащих губ. Глядя в карие глаза, пленительные, горящие желанием, жаждой и безмерной нежной любовью, наглые и вызывающие, юноша весь, начиная от макушки и заканчивая мизинцами ног, трепетал от восторга. Нежность, исходящая особенная теплота, чуткая забота и исключительное, обращенное только на него внимание- все это пьянило влюбленный разум сильнее терпкого вина, сильнее тающей на языке капли опиума, сильнее любых на свете существующих удовольствий. Легкая дрема окутала пеленой маленькую спальную комнату, оба, вымотавшись, лежали на удобной кровати, укрытые белым невесомым одеялом. "Все это кажется таким странным...,- думал Даниэль, засыпая в любящих объятиях сопящего на ухо журналиста.- Неужели я правда... счастлив? Разве такова моя новая жизнь? Жизнь во грехе... В какой момент я свернул не туда...? Я весь погряз в пороке, моя честь осквернена! Надо бежать! Спасаться, пока не стало слишком поздно! Подумать только, я сплю с мужчиной...! Какой позор! Нет, мне не жить! Ниже пасть уже некуда! Но...!- он повернулся к Майлзу и крепко прижался к его спасительной голой груди.- Я не хочу... Не хочу никуда убегать... Не хочу этого спасения! Зачем мне это спасение, если рядом не будет того, кого я люблю? Если это гневит Господа... Если эта любовь запретна..., то пусть будет так! Тогда пусть Он придет и убьет меня!" Легкая убаюкивающая дрема, обволакивая маленькую комнатку с включенным светильником, погрузила опустевший разум похрапывающего юноши в безмятежные грезы, вытесняющие из головы возникавшие беспокойные, тревожные мысли, невольно навеваемые мучительным стыдом и необъяснимым чувством едва ощутимого присутствия какого-то свирепого, таящегося в тени, потустороннего существа. Темная гуманоидная фигура подлетела к изголовью, внимательно наблюдая за Апшером, в ленивой неге лежащим на постели под одеялом и обнимающим за талию убогого парня, при виде которого наниты разъяренно зажужжали. "Как же ты стал так слеп, хозяин... Ты абсолютно перестал трезво видеть окружающую тебя действительность. Как же ты не видишь очевидной лжи перед собой? Как ты не можешь понять элементарного? Он что-то скрывает от нас. Он не тот, за кого себя выдает, хозяин. Мне не нравится этот человек. С тех пор, как ты его встретил, он не выходит из твоих мыслей. То, как ты произносишь его имя, как смотришь на него, как касаешься его рук, злит меня. В отличии от тебя я не идиот, которого так легко одурачить фальшивой невинностью. Меня она совсем не трогает. То, как ты трепещешь перед этим жалким червем, лишь посмотрев в его зеленые тошнотворные глаза, меня расстраивает. Не думай, что я не замечаю всего происходящего. Твое тело говорит само за себя. Я чувствую, как твое сердцебиение учащается, дыхание перехватывает, кровь быстрее циркулирует по венам, когда ты просто сидишь рядом с этим ничтожеством, которого я запросто могу порвать на части, сломать ноги, оторвать руки, выпустить его органы наружу, а его мерзкие глаза, в которые ты так желанно смотришь, выдавить. Я мог бы...,- размышляя, Волрайдер острием когтя убрал со лба Майлза упавшую черную прядку, и журналист, раздраженно нахмурившись, отодвинулся от массивной лапы, уткнувшись носом в макушку что-то мило буркнувшего во сне парня.- Но ты этого не хочешь... Для тебя его лицо неотразимо, но мне оно ненавистно настолько, что я хочу превратить его в кровавое месиво. Ты улыбаешься в разговоре с ним, прижимаешь к груди и держишь за руки, и я хочу верить, что хотя бы эта утешающая улыбка предназначена не для него... Это сильное влечение между двумя индивидами вы, люди, называете словом "любовь". Я не понимаю, хозяин. Он не подарит тебе потомство, как та рыжеволосая добрая девушка, не удовлетворит тебя, как те мужчины, с которыми ты совокуплялся ради забавы и личной выгоды. Зачем он тогда тебе? Я не понимаю тебя, хозяин..., и я не знаю, что это за чувство собственничества и обиды и как оно называется. Ужасное чувство, отвратительное, горькое... Мне кажется, от меня ускользает что-то очень важное, что-то, что я хочу сохранить, но я не могу понять, что... Всему виной он, этот ничтожный Даниэль! Я хочу, чтобы он мучился и страдал в агонии! И если ты попытаешься остановить меня... Знай, что рядом с тобой он никогда не будет в безопасности. Он вечность будет жить в страхе за свою жалкую жизнь, пока не сойдет с ума от воя нанитов в своей голове. Я всегда буду наблюдать... И стоит ему хоть немного оступиться и вызвать твой гнев... Я с радостью вырву его лживое сердце,- существо повернулось к окну, глядя на мутное сияние багряного солнца, восходящего из-за крыш бетонных домов.- Рассвет..."