Часовых дел мастер

Часы идут, отмеряя секунды: тик-тик-тик. Их ход кажется бесконечным. Но все знают: каждому механизму даётся свой срок службы — длиною в одну мимолётную жизнь. И однажды часы запоют соловьиной трелью и через оборот секундной стрелки замолчат — навсегда. И только искренне любящий человек может успеть перезавести часы: ещё хотя бы на пару минут, а в особых случаях — и на долгие годы. Главное — искренне желать чьей-то жизни. Часы у каждого были разные. Оксана гордилась своим изящным кулоном с цветочной резьбой. Горох трепетно чистил и менял ремешки у простых наручных часов с лаконичными чёрными стрелками. Антон вечно терял своё кольцо с крохотными, но массивными часиками. Артём обожал свои карманные часы. Через круглое стёклышко на задней стороне можно было разглядеть тончайшие шестерёнки и пружинки, вечно находящиеся в движении — подобно самому парню. Циферблат прятался за латунной крышкой с изящным узором: нажми на заводную головку — и пластинка откинется, являя взгляду золотистый диск с тонкими римскими цифрами. Цепочка в цвет корпуса — идеально удобной длины. Макс всегда хмыкал: "Выпендрёжник", — когда Артём пафосным движением извлекал часы из кармана и со щелчком откидывал тонкую крышечку, чтобы взглянуть на время. — Зато красиво, — ухмылялся он и, удостоверившись, что секундная стрелка не отстаёт и не замирает на полпути, снова прятал механизм в карман. Они с Максом вообще плохо понимали друг друга. Сведённые дружбой с Горохом, во время одной из вечеринок парни даже успели поцапаться по поводу предпочтений в алкоголе и дизайна их судьбоносных часов. Тревел-фотограф и стендапер. Оба называли профессии друг друга ненастоящими и несерьёзными, воротили носы от чужих привычек и закатывали глаза на мимолётные шутки. "И этим ты зарабатываешь?" — "Над твоими вообще никто не смеётся." — "Просто для их понимания нужен мозг". — Как кошка с собакой честное слово, ну, — вздыхал Горох, втискиваясь между не-друзьями и стремясь устроить временное перемирие. — Спасибо, я хоть не псина дворовая. — Что-то имеешь против собак? — Ничего такого. Просто кошки лучше. И спор вспыхивал вновь, а Горох с тихим стоном возвращался к хихикающему Шевелеву. — За что мне друзья-дебилы, Серёж? — Зато с ними не соскучишься. Да и ставлю сотку, что они через пару месяцев сойдутся. Я таких сценариев штук сорок написал. Но жизнь всегда сложнее того, что о ней пишут. Особенно в мире, где всё твоё время заключено в маленьком металлическом корпусе. Макса нервировали его наручные часы. Они громко тикали, мешая спать, ускоряя его собственные шаг и речь, сбивая в тишине пауз после неудавшихся шуток. Вечно напоминая: когда-нибудь они запоют в первый и последний раз, сыграют ему похоронный марш и остановят буйное сердце. Когда это случится? Во время одного из стендапов? В кафе? Или вовсе когда он будет дома один, и некому будет даже попытаться спасти его? Макс не знал. Он невыносимо боялся смерти, и часы на запятье были для него не символом жизни, а обещанием неизбежного её конца. И он завидовал Гаусу, чей механизм вечно прятался за крышкой и тканью брюк, тихо шёл — секунда за секундой, не мешая своему владельцу и не мозоля глаз. Наверное, Артём даже клал его на стол, ложась спать, и не слышал настойчивого зова смерти. Счастливый путешественник. Тьфу. Макс начал оставлять свои часы повсюду: в спальне, в офисе, за кулисами после концертов. Казалось, должно было стать проще. Зайца окружала долгожданная тишина. Только вот она пугала не хуже назойливого тиканья: парень вечно хватался за запястье в поисках пропажи и плохо спал, мучаясь кошмарами о том, как стрелки замерли и его жизнь оборвалась безмолвием. И однажды часов на месте не оказалось. Максим перерыл все полки в офисе, где они с друзьями работали на полставки — писали сценарии для рекламы на ютуб-канал их старого приятеля Антона. Он даже залез за диван, шаря по полу ладонями и задыхаясь то ли от поднявшейся пыли, то ли от собственной паники. — А я думал, тут никто не убирается. Хвалю, — донеслось из-за спины насмешливым голосом. Максим тут же распрямился, стукнувшись затылком о настенную полку, и, потирая ушиб, обернулся. В дверях расслабленно стоял Артём. Руки скрещены на груди, мягкий свитер в тон носкам, из кармана свисает латунная цепочка. Как всегда идеален. — Пошёл ты, — Макс, сверкнув глазами, возвращается к своему делу, краем уха различая громкое тикание со стороны двери. — Это потерял? — не отстаёт Гаус, садясь на отодвинутый диван и за ремешок протягивая часы Зайца. — Ах ты сука! — вскакивает тот и вновь ударяется о полку, со стоном сгибаясь пополам. Артём взволнованно прячет часы в карман и тянется к чужой макушке, но Макс отталкивает его и, перехмахнув через диван, выставляет ладонь. — Верни. Быстро. — Я их не крал, — спокойно поясняет парень, отдавая часы. — Ты их вчера здесь оставил, а я взял, чтобы вернуть. Заодно почистил от пыли: у тебя там корпус разошёлся, и все шестерёнки загрязнились. Поэтому тикали так громко и шли неровно. Но сейчас всё нормально. Макс подозрительно вертит пропажу в пальцах и прислушивается. И правда, надрывный "тик-так" доносится не из его механизма, а из карманных часов Гауса. Собственные же часы идут непривычно плавно и тихо. — А тебе вообще норм в чужом механизме жизни копаться? А если бы сломал, и я умер? — У меня отец — часовых дел мастер. Я с этими шестерёнками с пяти лет вожусь. — А свои чего не подкрутил? — Макс недоверчиво косится на друга, стараясь поскорее застегнуть ремешок на запястье. — Они всегда так громко идут, — пожимает плечами Артём и откидывается на спинку дивана, бездумно глядя в потолок. Заяц замирает. — В смысле? — Что? — И тебе нормально постоянно слышать, как твоё время истекает? — Каждому дано столько, сколько нужно. Для меня это напоминание, что надо жить так, чтобы потом не жалеть и оставить после себя много классных историй. Они сидят в тишине ещё несколько минут, прислушиваясь к отсчёту бегущих мгновений. Максим думает над чужими словами, прислушивается к своему пульсу и ходу чужих часов. Он никогда не рассуждал так, как Гаус. Они были слишком разные. Но Заяц вдруг подумал: а может, это не так уж и плохо?

***

Но это не один из сценариев Шевелева, поэтому парни не становятся сразу же лучшими друзьями и не начинают меньше спорить. Однако теперь все подколы произносятся с лёгкими ухмылками и блеском в глазах, а общая работа становится более слаженной. Пока Артём не улетает в очередное путешествие. Его ждёт Венгрия, Будапешт, а Макса ждёт только красная штора в Стендап Клубе и одинокий микрофон. Они не видятся почти месяц — и Заяц не против. Ему хорошо с друзьями и коллегами. Только немного не хватает саркастичных перебранок, занудства и серых глаз. Совсем чуть-чуть. Капельку. Так, что он лишь раз в неделю открывает чужой инстаграм или гуглит новые статьи с чужими фотографиями. Артём действительно красиво снимает. Когда Гаус возвращается, парни едут встречать друга и его коллег в аэропорт. Не то чтобы Максу больше заняться нечем, просто его уговорили. Артём выходит каким-то бледным и тусклым, будто не из путешествия вернулся, а с того света. Макс успевает пошутить на эту тему, но в ответ слышит лишь тишину. А ещё замечает: из кармана Гауса не свисает привычная латунная цепочка. — Ты что, часы потерял? — стараясь скрыть тревогу в голосе, спрашивает Шевелев, тоже уловивший несоответствие и пустоту чужих глаз. — А..? Да нет, в сумку убрал просто, — трое друзей после этих слов взволнованно переглядываются: Артём слишком любил свои часы, чтобы так просто спрятать их. На следующий день Макс опаздывает в офис. Когда он залетает в помещение, распахивая дверь, Серёжи с Артёмом замирают на полуслове, встревоженно глядя на него тремя парами глаз. — Вы чего тут? — Да не, просто Шаст новое задание дал. Посмотришь? Но Заяц не дурак: видит, что теперь не только у Артёма морщинка меж бровей пролегла и Шевелев уж как-то больно сочувственно глядит на Гауса, постоянно предлагая тому какао или перерыв. В конце концов Заяц не выдерживает, утаскивает Гороха на перекур и прямо спрашивает: "Чё за хуйня?" Друг мнётся, крутит в пальцах сигарету и смотрит на чужие кроссовки. А потом вдруг поднимает взгляд и после секундной паузы выдаёт: — У подруги Артёма в Будапеште заиграли часы. Прямо во время одной из съёмок. Её жених перезавёл их, но этого хватило только на сто двадцать минут. Часы встали. Она умерла. Девчонка ещё, двадцать пять лет. Хотела печататься в National Geographic. Тёма просил тебе не рассказывать, мол, тебя это... триггернёт. Максим замирает и в тишине слышит едва уловимое тикание двух наручных часов. Утекающих мгновений, каждое из которых может в любой момент смениться предсмертной песней и последующей тишиной. Так вот почему Артём стал прятать часы подальше. Они с Максом поменялись ролями. И Заяц готов отыграть новое амплуа на все сто. Потому что он больше не боится бегущих секунд. Артём показал ему, что можно жить иначе. Макс несётся обратно в офис, распахивает дверь, пугая друзей, и, порывшись в чужой сумке, выуживает оттуда изящную цепочку с круглым корпусом. Широко шагает к шокированному Гаусу, садится перед ним на корточки и вкладывает часы в его руки, прикрывая своей ладонью. А потом шепчет: "Они идут — а значит, ты ещё жив. И неважно, что будет после". Артём благодарно сжимает чужие пальцы и глядит грозовыми глазами с какой-то тоскливой нежностью. У Макса сердце падает куда-то в закрытый подвал. Допрыгался.

***

Жизнь — сложная и несправедливая штука, Артём всегда знал это. И всё же она была прекрасна. Добрые люди, пёстрые города и страны, ласковые животные, вкусная еда... Всё это было его стимулом жить: сейчас — и до последних нот предсмертного часового перезвона. Он не боялся смерти. Он знал, что некому будет перезавести его время. Артём среди десятка друзей и сотни знакомых был одуряюще одинок. Если и любил, то до неприличия невзаимно. Поэтому он перестал надеяться. И даже неожиданной заботе Зайца не верил: Максим был стопроцентным гетеро. Вон как с Оксаной — подругой Шаста — флиртовал, стоило ей прийти к ним в офис. Артём его не винил. Он привык не надеяться на чудо и быть готовым к худшему. Поэтому низкий перезвон из кармана во время одной из вечеринок его не испугал. Артём отставил бокал, извинился перед друзьями и вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Он знал, что у него есть около минуты музыки и ещё 60 секунд тишины после, прежде чем часы встанут навечно. Написал родителям о том, что любит их, кинул редактору ссылку на диск с последней съёмкой, поставил в телеграме на таймер сообщение в "минский чат": "Простите, что сорвал вечеринку. Над временем мы не властны. Не грустите и помните только самое весёлое. Например, как мы утопили палатку :)". Парень вздохнул, прислушиваясь к музыке из часов. И как они играли? Он же осматривал механизм, там точно не было никаких колокольчиков. Магия, не иначе. Москва дула ему в лицо прохладным ветром и искрила далёкими редкими звёздами. "Не такие, как за городом, но тоже красивые", — подумал Артём и слегка улыбнулся. Мелодия замедлялась и затихала. Парень закрыл глаза, подставляя лицо весеннему воздуху. Тут дверь сзади хлопнула, заставив Артёма подпрыгнуть и испуганно обернуться. Мгновение, растянувшееся в вечность: Заяц, нагруженный кружкой пива, двумя пачками сигарет, зажигалкой и куском пиццы, и напротив Артём со звенящими в кулаке часами. Музыка умолкла. Макс выронил всю свою поклажу, рывком приближаясь к Артёму и хватая его за грудки. — ОНИ ДОИГРАЛИ? — паническим криком в лицо и широко распахнутыми карими глазами. Артём сдавленно кивает и неожиданно чувствует невыносимую горечь. Нельзя было Зайцу его сейчас видеть. Гаус только смирился. Теперь умирать будет не только более неловко, но и во много раз больнее. — Макс, уйди, пожалуйста, — шепчет Артём, опуская взгляд. Лишь бы не видеть чужие чувства. — Дай часы, — холодно и строго. — Что? — Часы. Сюда. Быстро. Макс, не дожидаясь чужого шевеления, выхватывает механизм из холодных пальцев, цепляет заводную головку и крутит, крутит, крутит. Два оборота, пять, десять... — Пружину сломаешь. — Не сломаю. — Это бессмысленно, заяц... — у Артёма голос срывается, комком слёз в горле застревая. Умирать чертовски обидно. Хотя так всё же лучше, чем совсем одному. Гаус замечает: Макс плачет. Крутит и крутит часы, стремясь завести их на годы вперёд. Лишь бы у них ещё было время. Хоть немного времени. Чтобы он успел признаться Артёму. Чтобы они обязательно слетали куда-нибудь вместе и попробовали себя в жанре импровизации. — Знаешь, а мне ведь действительно нравятся твои шутки... — бормочет, задыхаясь и наконец прекращая мучить чужие часы. — И ты тоже. Нравишься. Артём резко поднимает голову, не веря своим ушам. Макс поджимает губы в болезненной улыбке. Секундная стрелка пересекает число двенадцать.

***

— Тём, а где твои часы? — Серёжа удивлённо осматривает друга, сидящего за рулём. Они мчат по серпантину в Испании, солнце бьёт в глаза, а на заднем сидении спят Горох с Максом. Гаус в ответ только кивает на Зайца, у которого из нагрудного кармана свисает знакомая латунная цепочка. — Часы должны быть у часовых дел мастера. Кто их однажды завёл, тому их и беречь, — слегка улыбается парень и, бросив взгляд на своё взъерошенное сонное счастье, возвращается к петляющей дороге. На запястье у него чёрный ремешок чужих наручных часов. Шевелев тихо улыбается тонкими ямочками на щеках. Всё-таки его сценарии всегда воплощаются в жизнь. Впереди — ещё долгое путешествие в жаркой и солнечной чужой стране и многие годы других приключений. Потому что Макс, как оказалось, очень хороший часовщик.