Сожженные крылья

Нисемоно оступился. На мгновение. Этого мгновения Юките вполне могло хватить, но она заметила в чужих глазах бледно-красные ниточки лопнувших капилляров. Застыла. Неуверенно. Нисемоно нетвердо поставил ногу назад, — попытался сохранить равновесие — но даже свойственные ему легкость и пластичность юго-восточного ветра не уберегли его от судьбы штормующей лодки. Разворот. Яркие огни на потолке, неуклюже танцуя, превратились в цветные, размытые пятна краски на мокрой футболке. «Какая разница? Я скоро умру. А ее постирают». — Вам легче? Юките казалось, что она падает. — Вы ведете себя, как идиот. Прекратите. — Но вам же легче. — Легче. — Ну вот видите. Нисемоно не скрывал дрожь. Тени, что мимолетно ложились на его лицо и руки и в вихре сменялись полутенями, прятали дрожь за него. — Я сказала, что мне легче. Но не сказала, что мне нравится… танец, — заметила Ишимори. И вдруг добавила: — Вы глубоко дышите. Нисемоно остановился. Так плавно, как только мог, он постепенно перенес на губы усмешку в глазах. — Это все яд. — Яд? Кривые линии царапин на белом навесе расплывались вместе со всполохами, поглощались их кислотным сиянием, и Юкита опустила веки. Словно ей было больно видеть. Сосчитала до трех, но из-за шума в ушах ей показалось, что до пяти. Вновь посмотрела на мир, но под другим углом. Увидела спокойный серый. Глаза. Ничем не примечательный, но слишком густой черный. Ресницы. Юкита старалась не смотреть на окружение. Только в лицо Нисемоно, в разрез его глаз. Потому что, казалось, на них проще сфокусироваться. Но не получалось. Тошнило. Она сжала губы. — Яд, — произнес Нисемоно, коснувшись большим пальцем вены на ее запястье. Он все еще держал Юкиту за руку. — Впрочем, я бы не хотел тратить наше время дальше. И раз уж вы не хотите пройтись по парку, и вам явно не интересны подробности моей личной жизни, давайте пропустим эту часть. И перейдем к обсуждению самого вкусного. Ишимори рассеянно оглянулась на упавшую сумку. — А как же Куросава-сан и Тсумики? — Из того, что я выяснил у Тсумики-тян… Вы знаете, о чем я. — Нисемоно медленно улыбнулся. — Скажите, вы уже поняли, что это был Акира-сан? Он не ответил на ее вопрос. — Это не мог быть Акира-сан. — Юкита покачнулась. — Труп был теплым. — Но вы думали об этом. — Да. — И вы не спросите, откуда я знаю. — Да. Ветер холодной поступью прошелся по лицу Юкиты. — Замечательно. — Нисемоно внезапно отпустил ее руку; так легко и, в то же время, с усилием над собой, словно отпускал сожаления. — А теперь слушайте внимательно. Я поведаю вам соображения, к которым сам пришел, когда Тсумики рассказала мне о ваших похождениях, а тела в морге недосчитались… Значит, тело было теплым, да? — Да. — И поэтому вы решили, что это не мог быть Акира-сан? — Да. — Логично. — Нисемоно склонил голову к плечу. — И в то же время, вы сделали этот логичный вывод слишком просто, Ишимори-сан. Не хотите подумать еще? — Нет. Вы просто ухватились за историю с безымянным телом, потому что вашему мозгу нужно объяснение. — Но ведь у трупа была записка. Такая же, как у тела Ватанабэ-сан. Юкита промолчала. — Разглядывая ту инсталляцию, я пришел к выводу, что наш убийца любит играть, — произнес Нисемоно и запрокинул голову, будто пытался рассмотреть в навесе над ними слова считалочки о негритятах. — Неужели вы правда хотите думать, что первое убийство должно укладываться в правила примитивной логики, если второе доказало обратное? — Нет, просто… — Юкита осеклась. Шум в ушах стих, но какое-то странное и чужое чувство царапало сердце. Будто его заперли в маленькой и душной коробке. Нельзя было сбежать — лишь смотреть вперед. И оправдываться, попутно задыхаясь от каждого лишнего слова, но, как ни парадоксально, продолжая говорить все больше. Смотреть в глаза Нисемоно — невыносимо. Невыносимо было не понимать, почему. — Да, у убийцы есть склонность к театрализации и усложнению. Вы правы. Но стоит сказать… — Через игру дети познают мир. И, хотя детство конечно, игры не кончаются вместе с детством. Они растут и меняются, как растет и меняется наше тело. — Лицо Нисемоно в вечерних красках казалось спокойнее обычного. — Нет ничего более симпатичного людям, чем конфликт. Это слабость, которую на подсознательном уровне лелеют все. Даже одаренные нравственностью люди. А игра — это легальный конфликт. Но, что важно для нас, — она без лишних рисков вскрывает человеческую сущность. Некоторым безумным теоретикам игр, что особо неравнодушны к так называемым, настоящим — социальным — играм, нравится просчитывать слова-ходы соперников и наблюдать за ними. Но что, если наш убийца пошел дальше и захотел создать игру, риски в которой соразмерны настоящей игре, а форма остается непринужденной? Даже не так. Что, если цель убийцы — не эпатаж, не театрализация, как вы, Ишимори-сан, выразились, а, скажем, поставить людей в условия ролевой игры и со стороны наблюдать за тем, как каждый из них себя поведет? Нисемоно медленно опустил взгляд на сумку Ишимори. — Странная мысль… Ничтожный писатель пишет о гениальном главном герое. Но позволить себе говорить так категорично будет… оскорблением авторов детективов. — Тихий-тихий смех вдруг вырвался из его груди, словно то, что он сейчас сказал, было одному ему понятной шуткой. — Впрочем… А почему нет? Это мысль… — Я одновременно понимаю и не понимаю, что вы пытаетесь сказать. — Перед нами «детектив», Ишимори-сан. Жанр, — ответил Нисемоно, не переставая смеяться. — Чтобы читателям не было скучно, авторы добавляют в сюжет нестандартного героя, чаще всего, даже не раскрытого. Вспомните Киеси Митараи, к примеру. Загадочный, с тараканами в голове, но, что главное, — гениальный черт… Люди любят таких героев! А писателей, что их придумали, вряд ли назовут ничтожными. Скажите, я подхожу на роль такого персонажа? — Вполне. — Надо же… Такой талант пропадает. — Он быстро отвел взгляд. — Но я отвлекся. Суть у детективов часто одна: больше действий и расследования — меньше лишних чувств и раскрытия героев. Но автор нашего сюжета отошел от этого концепта. Для него лишних эмоций не бывает. Понимаете, что я говорю? Как будто детектив для него не самоцель, а просто средство… выбранное им, возможно, чтобы… не заскучать? Более убедительной причины я пока не придумал. Каюсь. — То есть вы склоняетесь к тому, что мы играем в детектив? — Конечно, играем. В социальный. В небе раздался хлопок. Юкита вздрогнула и посмотрела наверх — туда, где зеленые искры расползлись по небосводу. И Нисемоно, задержав взгляд на ее лице, повторил за ней. — Разве вы не почувствовали некоторый азарт или интерес в процессе? Лично я — да. — Всполохи фейерверка отразились в его глазах, точно лихорадочные огни. — Это игра. Квест. Пойди туда, куда скажут — найди то, что попросят. И продвинешься дальше! Очень просто, но красиво. А главное, проверяет ваши способности в нестандартной форме… Прямо как на вступительных экзаменах в академию. А ведь они не такие уж нестандартные, знаете. Ах, конечно, знаете. Вы же справились с ними отлично… И ведь каждый может также. Просто люди полагаются на серебряные книжки, не замечая, что они, на самом деле, грязно-серые. А потом не могут решить простую задачу, в которой надо всего лишь подумать. Забавно, да? — спросил он и хрипло продолжил. — Впрочем, вступительные экзамены в академию не слишком далеко ушли от стандарта. Думать в них особо-то и не надо. Может, убийца такого же мнения и хочет… проверить, достойны ли вы называться талантливыми? Хах. Но раскрытие героев для него куда важнее. Раскрытие… как бы вам сказать… возможно, не в той форме, в которой оно понимается в литературе… Я пока сам не знаю, как сформулировать… Но проще объяснить именно так. На мысль о ролевой игре и вполне конкретных персонажах меня впервые натолкнул отрывок из дневника, который вы нашли в игрушке. Почему-то мне показалось, что он должен был достаться именно вам… Поток мыслей прервался. Нисемоно закашлялся, прочищая горло. — В сценарии ролевой игры… есть все, кто необходим для детективного сюжета. Гениальный сыщик с проблемами — это вы, Ишимори-сан. Человеческое сердце — даже ваше — точно осеннее небо, а разум зимнему ветру подобен. Помощник, на фоне которого интеллект сыщика сияет… хах, ярче солнца — тоже имеется. За этот титул борются Тсумики-тян и Хаттори-сан и, боюсь, кому-то из них придется исчезнуть… Остальные роли — как пойдет. Но ключевые персонажи, которые требуют раскрытия, должны продержаться дольше всего… Вот такая у меня теория. А может, все куда проще. — Странная даже по меркам Нисемоно улыбка медленно тронула его губы. — Или… сложнее. Как думаете, бред ли я сказал? Мои слова — пустые размышления, пока нет доказательств. Что в них правда? Что ложь? Думайте, Ишимори-сан. Формулируйте мысль в своей светлой голове. Не мне же одному это делать, в самом деле. Юкита в растерянности от легкого неприятного чувства, какое бывает, когда что-то тонкое упирается в кожу, скользнула по правому запястью взглядом. Задержала его на пальцах, сжатых в твердом кулаке. — Вы считаете, что Тсумики и Хитоми-сан могут умереть? — Кто-то из них. — И поэтому мы сейчас стоим здесь, пока Тсумики находится непонятно с кем, непонятно где. Юкита медленно спрятала кулак за спину. — С Сатору-куном на колесе обозрения. — Нисемоно отвернулся от Ишимори и наступил на траву, коснулся коленом листвы куста. Схватился за перила, и те тихо скрипнули под тяжестью его тела. — Для успеха им лучше побыть вместе какое-то время. Если мои догадки верны, вне академии мы не играем в «игру». А значит, все хорошо. Случай с Накахарой-саном — исключение. — Для успеха чего? — медленно, выделяя каждое слово, спросила Юкита. — А Хитоми-сан… Если вы собрали нас здесь, то что насчет нее? Перила скрипнули снова, когда пальцы Нисемоно напряглись. Мгновение. И он снова стоял от перил на расстоянии; смотрел на свою руку и слегка дергал пальцами, склонив голову над ними, как над окуляром микроскопа. — А Хаттори-сан вам не безразлична. Его отстраненный, но как будто немного удивленный голос не показался Юките странным. Только знакомым. — Она мое отражение. — Юкита с сомнением повторила мысль, которую когда-то высказал Акайо. — Все люди — мое отражение. А я — их отражение. Это естественно, беспокоиться о части себя. Становилось все холоднее. Нисемоно засунул руку в карман, не с первого раза нащупав его. — Отражение… Любопытный вы человек, Ишимори-сан. Сами не до конца понимаете, что говорите. Или делаете, — сказал он, почти восхищенно. — Давайте начнем с начала. — Что значит, труп нагрели?! Сатору вжался в стенку кабины колеса обозрения и вдруг посмотрел на вечерний Токио вдалеке, такой маленький, как игрушечная панорама в Одайба с искусственными лампочками. По очкам Куросавы и отражению города в них медленно прошлись блики от голубой гирлянды, что вскоре осталась позади, как и его громкие ругательства. В самой кабинке была полутьма, и только мысль об этой гирлянде и множестве других, что там, внизу, создавали собой море праздничного мерцания, не давала Сатору утонуть в желании умереть. Внезапно им овладела странная задумчивость. Он прислонился щекой к стеклу с легким стуком, и тут же вздрогнул, без особой надобности поправив оправу. — Это Нисемоно-кун сказал. — Тсумики пожала плечами. — Предположил, точнее. — Да такое только исиинутому извращенцу в голову придет! — Тише, тише. Сатору захотелось проснуться. — Это возможно. Но даже если убийце хотелось, чтобы вы думали, мол, парень умер недавно, это все равно звучит… как бред. Зачем? Черное небо заполняли плотные темно-серые и коричневые облака с небольшими просветами. Небо словно закрывало глаза на человеческую дерзость. Позволяло ненадолго почувствовать иллюзию единения с ним, подняться над яркими точками разных цветов, поравняться с красными огнями на крышах далеких небоскребов и спеть проникновенную песню. Сатору мысленно обрадовался, что Тсумики не полезла в кабинку с караоке. — Слушай. Нисемоно-кун просил меня ввести тебя в курс дела. Я не могу сказать, прав он, или нет! — А у тебя вообще критическое мышление отсутствует? Ты каждое его слово на веру принимаешь? Купи себе свое мнение, что ли! — Сатору раздраженно оперся ладонями о расставленные колени и наклонился. Все-таки понизил голос. — Монохромный фрик может нести высокопарную хрень. Или просто ляпнуть что-то ради прикола. А потом наблюдать за твоими мучениями. Здесь, в этой кабинке, что отвратительно медленно поднималась все выше и выше, отдаляясь от цивилизации, оставляя где-то далеко внизу родную школьную лабораторию, Сатору снова чувствовал себя заложником. Не иначе как порочного круга. Тсумики улыбалась куда более искренне, чем монохромный фрик. Даже злилась, и тогда злость так естественно стирала улыбку с ее еще живого лица. Но Сатору хотелось кричать. — Неужели ты не понимаешь? — спросил он тихо. Чужие крики, отдаленные, полные страха и счастья принесли ему некоторое облегчение. Должно быть, через кольцо Большого О по рельсам пронеслись очередные вагоны. Тсумики, улыбаясь, смотрела в окошко. — Ты странный. Но забавный. Посмотри, мы почти на самой вершине… Разве не весело? — Монохромный фрик опять пытается втянуть меня в какую-то дичь. — Кабинка качнулась, — или ему только показалось (ну конечно же, показалось, с чего бы кабинке, управляемой таким безопасным механизмом, раскачиваться!) — и Сатору вновь перешел на громкий шепот: — Еще и с трупами. С какого хрена мне должно быть весело? Ямада не ответила, продолжая смотреть в окно. Слабые полоски света ложились на ее накрашенное лицо словно нехотя. Дарили блики ее глянцевым губам, едва уловимо шепчущим что-то. Сатору вдруг, не без иронии, подумалось, что стоит Тсумики выйти на свет, и вся живость с ее лица пропадет. Лопнет, как пузырьки морской пены. И ее милое личико станет похоже на идеальное лицо монохромного фрика. С таким же эффектом глянца, как у ее помады. Было ли в них на самом деле что-то живое? Монохромный фрик дышал, Тсумики тоже дышала. Они, наверное, любили друг друга, а значит, могли обуздать свойство всего живого — способность к размножению. Но для Сатору жизнь в них лишь на время зажигалась и гасла, как гаснут фонари с наступлением рассвета. Если Нисемоно играл роль живого — Сатору не мог с научной точки зрения объяснить, почему ему так казалось, ведь он даже не мог объяснить, что такое жизнь, — то Тсумики словно пыталась разорвать связь с жизнью. Словно стыдилась, что жива в этот век, в котором нужно напрягаться, думать и неприменно что-то из себя представлять; в котором нет для нее места. Усмешка тронула губы Куросавы, и он повернул голову к окошку с более темной стороны. Было в ярком образе Ямады — девочки без единой по-настоящему яркой черты — что-то неуловимо печальное, как немой крик о помощи. Почти как у него. — Вы с Нисемоно… Тсумики дернулась. От неожиданности или от того, как она на него посмотрела своими потухшими глазами, Сатору аж запнулся. — Вы с монохромным фриком одной маркой косметики пользуетесь? — Нет… Он же мужчина. Тсумики произнесла «Он же мужчина» так уверенно, словно это все объясняло. — Что ты думаешь о всей этой… ситуации с убийствами? — без улыбки спросила она и сжала края голубой юбки, приподняв их чуть выше колен. — Будешь помогать? Сатору вдруг улыбнулся. — А с чего я должен? Полоски синего света на балках впереди медленно гасли, затем резко становились зелеными. И чем ближе кабинка подползала к вершине, тем дольше задерживался зеленый свет перед глазами Сатору, отражался в поцарапанных линзах его очков, очерчивал контур двух глупых синих хвостиков в прическе глупой девочки напротив. — Сама подумай. Намного проще отсидеться. Намно-ого. — Когда Сатору попытался протянуть гласную, голос его неожиданно дрогнул, словно надломился. — Я не знаю, почему эта Ишимори-сан вам помогает, и уж точно не знаю, зачем так рисковать тебе. Но я знаю, что монохромный фрик появляется там, где чувствуется запах пороха. Инфоповод — это не повод безрассудно умереть, пока это исчадие Шредингера вынюхивает порох… — Ты мне нравишься, — вдруг сказала Тсумики. Так просто и легко, что на какие-то пару мгновений в кабинке стало тихо. Лишь поскрипывал механизм колеса. — Чего? — Хочу дружить с тобой. Сатору стало не по себе. — Ты сказала это таким голосом… — Каким? — Будто хочешь меня ментально… — Куросава, едва не рассмеявшись, выпалил первое, что пришло в голову. И тут же закашлялся. — По составу разобрать. Вспомнил, что перед ним не монохромный фрик, а все-таки девчонка. Тсумики грустно улыбнулась в ответ на его пошловатую шутку. — Юки-тян дали папку. Президент дала. Там личные дела проблемных ребят, за которыми стоит приглядывать и… ну… Двое уже все. Зеленый свет на балках больше не гас. Светил сбоку, в уголки глаз. Нежно и осторожно. — Ты тоже есть в этой папке и… я. Нисемоно-кун думает, что ты скоро умрешь. Он хочет спасти тебя. Кабинка незаметно замерла на вершине, и тогда Тсумики схватила Куросаву за руки. Посмотрела ему в глаза — как тогда показалось Сатору — слегка безумно. Погладила его ладони подушечками своих маленьких больших пальцев. — Не волнуйся, это не точно. Просто нужно перестраховаться. Кто-то явно пытается подставить Президента — так он говорит. Пока всего два совпадения с людьми в папке, поэтому не волнуйся… Сатору стало дурно. От тепла ее рук. От плывущего черного горизонта за стеклом. От спертого воздуха и запаха ее духов. От бесконечного и бессмысленного движения по кругу… — Меня тошнит, — совершенно спокойно сказала Юкита, когда, облокотившись на перила рядом с Нисемоно, поняла, что оседает на пол. — Не удивлен. — Не спрашивая, Нисемоно схватил ее за плечо. — С подробностями я перегнул. Вам… стоит… отойти от перил. Да, вот так… Плохо было не из-за подробностей. Теперь мысли о том, что головная боль прекратится сама, казались Юките наивными. Окружение не плыло, но как будто дрожало. И тело тоже дрожало. — Лучше бы поехать домой, — наклонившись к ее уху, тихо сказал Нисемоно. Юкита не ответила. Акира — «первая жертва». Погибший за кадром, до личности которого «сюжету» не должно быть дела. Не должно быть ли? Акира и Нисемоно познакомились, когда тот вступился за Акиру в студенческом совете. Именно Нисемоно предложил не исключать Накахару, а дать ему время прийти в себя, пока действует «мнимое исключение». Именно Нисемоно предложил Акире помощь в поисках отца. И именно Нисемоно позвал Акиру в Санья в тот день, не зная, что на встречу придет кто-то еще. Не зная ли? Акира умер не сразу. Эйми умерла не сразу. Не сразу упала и Юкита. Сначала подкосилась нога, и Нисемоно подхватил Ишимори, прежде чем она поняла: ей не показалось. Она падала. Все это время падала куда-то в кротовую нору. И будто все это происходило бесчисленное множество раз, но каждый раз — под разными углами. Каждый раз она пыталась удержаться за скользкое сознание, чтобы не оказаться в сюрреалистичном мире один на один с Тишиной. Или с этой Хибатой. Или без сознания, в голодной, почему-то страшной и такой же выдуманной, как она сама, пустоте. Юкита не знала, что хуже. Не знала. Но думала, что хотела знать. Хотела ли? — Вы… не включили в сюжет себя, — сказала она тихо. — Все время говорили «вы», «ваше». Почему? Нисемоно с какой-то заботливой нежностью коснулся ее шеи. — Не знаю, поймете ли вы меня… Но в этом «сюжете» я гость. Лишь чужое отражение. Возможно, ваше, Ишимори-сан. А, возможно, нет.

* * *

Акихико медленно втянул носом воздух: густой, как сигаретный дым его студенческих лет, но без едкого табачного послевкусия. Он медленно приложил два пальца к губам, словно собирался в шутку, как часто делал в молодые годы, закурить. Медленно, даже осторожно выдохнул… Побоялся. Побоялся, что пыль, едва заметная в жестком голубом свете, испугается и исчезнет. А вместе с ней исчезнет его последний якорь перед погружением в безумие. Дверь, к которой он давно — где-то, наверное, час — в молчании прижимался спиной. — Руна, Руна… Руна-сан, ты поговоришь со мной сегодня? — наконец спросил Акихико достаточно громко, чтобы она услышала. — Юкита теперь учится в академии Такахиро. Как ты и хотела. Акайо рассказывал? Забытый коридор молчал. Мертвый и мрачный, он угнетал чуть ли не больше, чем угнетала пациентов операционная, в которой Акихико творил. Лампу у двери — единственный источник света в коридоре — включали лишь когда кто-то приходил ее навестить (Акихико) или принести еду (Акайо), и тогда коридор наполнялся жизнью. Но продолжал молчать. Она молчала тоже. Тихо молчала. Не слышно было даже привычного глухого удара и плеска воды — их тайного кода на время холодной войны под названием «супружеская ссора». Он расшифровывался как «уйди отсюда». По крайней мере, Акихико так его расшифровал. Он был не то чтобы уверен в понимании этого тихого — иногда громкого — плеска, но оставался, к собственному удивлению, доволен. Иного общения в последние месяцы у них не было, и даже посыл далеко и надолго пришелся бы кстати. — Ты спишь? — спросил Акихико. Уже тише. — Ну конечно, спишь… Какой я дурак, прости! Прости. Я пришел поздно в этот раз. Без Акайо сложно работать… Все сложнее не забываться, видеть смысл… во всем этом. — Усмешка медленно тронула его губы. — Беря в руки скальпель, я стал забывать… зачем. Может, ты была права? Может, мне правда не стоило одному… погружаться в эту… пучину? На стенах танцевала светло-голубая кайма — причудливый узор каустики, за которым Акихико полусонно наблюдал. Это была дивная геометрия света. Разбитое на множество осколков зеркало. Кривые, которые нельзя потрогать, но можно увидеть в непрерывном движении — параболы, гиперболы, резкие перегибы… Акихико вдруг коснулся стекла пустого аквариума напротив и с удивлением обнаружил, что тот покрылся новыми трещинами. Необитаемый, с затхлой водой, порождающей гипнотическую игру преломленного света. А рядом стояла ваза с новой белой лилией. Акихико, кажется, по обыкновению принес ее, но сам не помнил зачем. — Знаю, ты не любишь Акайо и, наверное, не поверишь, но он… Акайо останавливал меня, когда я начинал без особой цели резать, разрезать и потрошить… когда странная пелена — сложно объяснить другими словами — застилала глаза… — говорил Акихико и смотрел сквозь черные линзы на затемненную ими воду. — Но теперь и он не может указать мне путь. Только их крики отрезвляют меня… действенно. А Акайо… он не хочет. Я чувствую это и, вспоминая тебя, не хочу его заставлять. Руна больше не значилась в его голове как жена, но Акихико хорошо помнил ее в Токийском университете. А еще помнил запах гари после короткого замыкания. И три фигуры, спорящие у деканата. Руна тогда говорила что-то о «несчастном случае», Шибусава настаивал на умышленном поджоге, а Такахиро… Такахиро молчал, перебирая в кармане спасенную флешку. То были веселые воспоминания об ушедшей юности, которые помогали Акихико держаться. Он помнил, пусть и смутно, ее лицо, — всегда недовольное — ее уставшие (иногда насмешливые) черные глаза и густые брови. Он помнил, что любимой прической черноволосой Руны был боб, неприменно до середины шеи и с косой челкой. Она была прекрасной сухой девушкой в лабораторном халате, и он любил ее. Не ее. Ее он не помнил и не знал. — Ты его ненавидишь. Почему ты его ненавидишь? Акайо хотел как лучше. Я хотел как лучше… Нет, если подумать… Ладно, ты, конечно, имеешь полное право… — Усмехнувшись, Акихико надавил подушечками пальцев на треснувшее стекло. — Но я… старею. Я только недавно понял, что старею. И у меня такого права нет… Спина Акихико хрустнула. Он тут же зашипел, втянув воздух сквозь сжатые зубы, и решил, что пора бы выпрямиться. Но, как назло, хрустнуло стекло. Новые трещины поползли по нему ломанными, ветвящимися кривыми. От точки, которой касались пальцы, они распространялись полукругом, медленно, словно лучи восходящего, разбитого солнца. То была геометрия отчаяния. Логически правильная и от того заведомо мертвая, пугающая именно этим, именно что своей выверенной точностью, без элемента настоящей неожиданности, без чувственности, без сострадания к его больной психике. Такого, какого Акихико пытался добиться в своем magnum opus. Но не помнил, смог ли. Его рука дрогнула. И тогда аквариум разбился. С грохотом. Мутная вода брызнула в лицо. Ледяными осколками. Акихико инстинктивно отпрянул; сгорбился, уронил очки. Соленая вода залила его глаза. Защипала. Мир стал ярче. Треснул, превращаясь в размытое пятно. До ушей долетел тихий стук подошвы. Кто-то приближался… А по щекам Акихико все текло и текло что-то горячее. — Вы закончили? — Шаги стихли. Голос — этот голос Акихико узнал бы и в крайней степени помутнения рассудка — принадлежал Акайо. — Отец… Акихико всхлипнул. Дышать носом было тяжело. Что-то щекотало ноздри и булькало, лопалось внутри при попытке вдохнуть. Акихико открыл рот, чтобы вдохнуть глубже, но вместо пыльного воздуха на языке он почувствовал что-то вязкое и мерзкое. Что-то жидкое и соленое. Чувство было такое, будто он был близок к тому, чтобы захлебнуться. Но не захлебнулся. — Да, да… закончил. — Вы плачете… Удивительно. — Акайо присел, поставил поднос с едой на сухой пол. Протянул руку к упавшим очкам, но не сразу поднял их — будто раздумывал, стоит ли так рано возвращать их отцу. — Скажите, зачем вы плачете? — Я не пытаюсь ее разжалобить, если ты об этом. — Акихико принялся вытирать лицо рукавом. Ему казалось, что капли затхлой аквариумной воды капали на пол, смешиваясь с его слезами. Но пол всегда оставался сухим, сколько бы он здесь ни плакал. — Ты прекрасно знаешь… Руна-сан не из тех, кого могли бы разжалобить мои слезы. Будь это уместным… Я бы сказал, что этим ты пошел в нее. Акайо с улыбкой протянул отцу очки. — Тогда почему вы плачете? Акихико замер. Скосил взгляд на голубую лампу — на узор искусственной каустики, что она создавала. И вспомнил: а ведь не было никакого аквариума. Не было. Никогда. — Не знаю. — Акихико усмехнулся. Взял в руки очки. — А что? — Ничего. — Наклонившись, будто бы для того, чтобы спрятать лицо, Акайо взял в руки поднос и спокойно сказал: — Мне нужно покормить ее. Раз вы закончили… — Ухожу, ухожу. Акихико сделал шаг. Медленный, тяжелый, словно ноги по голень находились в невидимой воде. Замер. Оглянулся на дверь. «Ухожу» прозвучало в его голове отголоском эха. И вот вторая нога шагнула вперед сама, подтянув за собой тело. Постепенно — сначала нерешительно — Акихико ускорился. В конце концов, побежал. К выходу. Из забытого коридора. Под шлепающий звук подошвы. Туда, где эхо прошлого какое-то время его не достанет, туда, где он очистится, смоет сожаления, туда, где он забудет о ней. На какое-то время. А Акайо, наблюдая за тем, как сгорбленная спина отца скрывается из виду, вслушивался в тихий стук. За дверью. — Ожидаемо, — сказал Акайо самому себе и ненадолго задержал взгляд на наручных часах. — Руна-сан… я вхожу. Ключ привычно повернулся в замочной скважине. Дверь распахнулась, впустив Акайо в полумрак комнаты, где лишь несколько ламп отбрасывали на стены дрожащий желтый свет. Он уже сделал шаг вперед, но вдруг остановился: услышал тихий «хлюп» под подошвой. — Продолжишь в том же духе, и я заберу тазик, — произнес Акайо, впрочем, без недовольства. Воды было совсем немного, но достаточно, чтобы поскользнуться. — Заберешь… и что? — Из середины комнаты донесся взрослый женский голос с какой-то совершенно не идущей ему хрипотцой. — Как будто… смотреть на свое отражение мне… помогало… Хах… Чем еще ты меня… займешь? — Будешь стихи слагать, — спокойно сказал Акайо. И пошел вперед, аккуратно, но словно намеренно неся поднос по блестящей на полу дорожке из мокрого золота. С тихим хлюпаньем, раздававшимся под ногами, он шел по воде, в которой красиво отражались яркие пятна и блики размытого желтого света. — Из трех ритмических частей. Строго по пять, семь и пять слогов в каждой. Для твоего рассудка этого будет достаточно. — Не делай из меня дуру… — только и сказала Руна, прежде чем закашляться. — И сделай одолжение… убей меня… наконец… мысли… путаются… — Я мог бы. — Акайо перешагнул через ноги матери, чтобы поставить поднос на стол и обернулся, продолжая: — Но если бы мне так уж хотелось убить тебя, мама, я бы увеличил дозу миорелаксанта. — Мама… — пробормотала Руна и закашлялась, хотя, кажется, хотела рассмеяться. Акайо посмотрел на нее. Сверху вниз. Каким-то пустым взглядом, каким смотрят на белые стены, на пыль. На мать, к которой не чувствуешь тепла. Ничего не чувствуешь. Который год, ни ненависти, ни презрения. Слишком много воды утекло с тех пор, он понимал. Он все понимал. — Ты бы не смогла дышать самостоятельно и вскоре умерла. Но, как видишь, я всего лишь расслабил твои мышцы. Облегчил боль. Папа меня научил. Скажи ему спасибо. Для себя благодарности даже не прошу. Который год в ее черных глазах Акайо не находил ничего, кроме ненависти. Странной вещи, если подумать. Похожую он видел у Сатору, когда тот смотрел на Нисемоно, но та ненависть, что была у Руны, конечно же, от нее отличалась. Более того, всегда отличалась от самой себя. Это было то самое, едва уловимое отличие, какое бывает у похожих частей множества Мандельброта: снаружи черного, внутри — необъятного, такого похожего и такого разного. Сколько ни вглядывайся, сколько ни приближай — множество, как и ненависть, останется бесконечно сложным, и никогда, и нигде в точности не повторит себя. Главное — достаточно долго смотреть. Акайо нравилась эта особенность ненависти, справедливая, впрочем, как он сам думал, для любого чувства осознанного человека, но больше всего заметная в самом ярком из них. А потом ненависть в глазах Руны постепенно пропала, как и всякая настоящая осмысленность. Вернее, растворилась во взгляде мамы, стерла ее личность, превратила в ненависть саму по себе, в константу. В пустое место. — Спасибо… — Руна, кажется, усмехнулась. Акайо, задумавшись, заметил эту усмешку не сразу, и Руна успела спросить: — За что? — За что… — монотонно повторил за ней он. — И правда, за что? Когда бы Акайо ни пришел, Руна лежала на полу, едва шевеля руками и ногами. Пиная таз с водой, потому что ей так хочется посопротивляться. Крича ему, что он не прав. Кашляя на него и ворча о том, что он не прав. Акайо и сам со временем понял, что был не прав. Вот только, какое ей, чужой женщине, дело? А может, дело ей и правда было. Акайо давно заметил, что Руна могла одновременно страстно желать прибить его и в то же время хотеть достучаться до его совести. Ему нравилось подобное противоречие в ней, так подходящее настоящей матери. Наверное, поэтому он иногда называл ее мамой. А может, и не поэтому. Ее отросшие, спутанные волосы прилипали к вытянутому худому лицу. Некогда красивому и почти нетронутому морщинами. Ныне желтоватому, как и белки в глазницах. Из уголка ее бледных губ стекала тонкая нитка слюны. И, глядя на нее, Акайо вдруг подумал: хотя ненависть Руны больше не изменится, смотреть на это ее состояние ему не надоест. Никогда. — Регулярно прихожу тебя покормить, довести до туалета, помыть… Все это несмотря на то, что ты пыталась меня убить… Не слишком ли гуманно я поступаю? Руна отвернулась от его взгляда. — Делай, что хочешь… — улыбнулась она, не в силах убрать попавшие в рот волосы. — Тебе же… в радость… — Не совсем. Я не садист. Ты давно должна была это понять. — Не садист… Ну да… — Просто хочу знать, что тобой двигало тогда. Руна не ответила. Но Акайо ответа и не ждал. — Есть дело. У Ютсу снова сработал защитный протокол, так что мне нужно вернуть ее к работе, с небольшими изменениями. Будет идеально, если ты мне поможешь. Он услышал хриплый смех. Руна смеялась все громче и громче, надрывнее, и даже когда смех начал переходить в глубокий сухой кашель, Акайо стоял и смотрел, терпеливо ожидая ответа. Не то чтобы ему на самом деле нужно было ее согласие. Просто отчего-то он продолжал быть вежливым. Всегда. Люди так поступали. Он поступал, как поступали люди. В вежливости был смысл, в конце концов. — Хах… Неужели. Все пытаешься сохранить ей… жизнь?.. После стольких лет… Идиот. Какой же ты идиот… Аха-ха-ха-ха… Уголки губ Акайо дрогнули. — Не думаешь, что… мог ее просто… вылечить тогда? — спросила Руна, на удивление, с какой-то смиренной грустью, но парадоксально продолжая смеяться, — Это было проще. А ты… Аха-ха-ха-ха… После стольких лет… Зря… — Стоит освежить тебя в ванне. — Ты мог ее вылечить… Дурак. Это было проще, — твердо произнесла Руна. — Юкита достаточно страдала. И ты это понимаешь. Но… все еще…— Ей пришлось прокашляться, чтобы севший голос снова зазвучал четче. — Ты все еще… ешь леденцы от кашля? Акайо посмотрел на мать устало. Все еще размытым взглядом, сквозь призму плохого самочувствия. Он мог бы многое сказать. О его любви к Юките, например. О том, как он много думает о ней, как заведенный. О том, как одна мысль, порой одна смелая фантазия о ее искренней улыбке, низковатом смехе; темной ночью померещившийся стук каблуков у его комнаты или шуршание юбки; встреча с холодным, надменным взглядом, в котором нет ни капли гордости и ни капли настоящей надменности; в котором нет вообще ничего, но, в то же время, есть все и даже больше для того, чтобы дрожали его руки и естество, а в груди разжигался азарт, — уже долго сводят Акайо с ума. О том, как он раз за разом, с точки зрения Руны, поступал нелогично (хотя что такое логика?), иногда даже совершенно хаотично (спонтанно), лишь для того, чтобы увидеть как она живет, как мучается и почему; как пробует любимые конфеты, мороженое, как блестит клубничный сироп на ее губах; как она смотрит на Тсумики, как тает рядом с ней, путая дружбу с любовью; как смотрит на него, на отца, на мир, не способная никого и ничего в нем понять… Какая же она милая. Правда. Он может говорить об этом часами. Но не хочет. Нет. Эти осколки, эти воспоминания — только для него. О ее прекрасных чувствах, которые причиняют ей боль по его вине. Он должен ощутить их, прочувствовать. Перенести на себя, дополнив в разуме ее отражение. Закрепить в памяти, в своей большой коллекции воспоминаний… как и почему она улыбается. Потому что так Юкита может жить. Вот для чего нужны леденцы. Он мог бы сказать, что считает себя дураком. Последним дураком. Что, смотря в ее пустое и от того тупое, мертвое, в холодном поту лицо он до странной внутренней дрожи любуется ее красотой и одновременно испытывает досадное разочарование. И сам не знает, почему. Не понимает. Но пытается понять уже долгое, очень долгое время. И зачем объяснять это Руне? Она ведь не поймет. Нет… Как объяснить другому то, чего сам не понимаешь? Что до вопроса… Акайо слышал его множество раз, и всегда отвечал одинаково. Но не в этот раз. Не в этот. — Запах юдзу… расслабляет. Акайо потянул носом воздух, будто проверял, не выветрился ли терпкий, напоминающий лимон или мандарин, легкий сладкий аромат, которого не было. Шагнул вперед, и Руна дернулась; опрокинулась на спину. Словно сломанная кукла. — И что это за реакция? — Губы его дрогнули снова. Голос прозвучал почти нежно. — Примешь ванну перед едой. Просто ванну. Сильно больно не будет… Я не садист. Я лишь хочу, чтобы ты отдохнула. И поразмыслила. Он наклонился, и тень его поглотила Руну целиком. — Пока музыка играет. И сок юдзу растворяется в воде… Пальцы Акайо скользнули по ее сухому запястью, пахнущему чем-то сладковато гнилым, и остановились там, где тонкие шрамы пересекали вены. — Пока… ты еще можешь быть мне полезной. В последний раз, — сказал он тихо, как напоминание самому себе.

* * *

Юкита распахнула глаза и увидела что-то в крайней степени странное. В огромной трещине на потолке, среди множества маленьких звезд, незаметно, в никуда текла лазурная огненная река, застилаемая клубами красно-рыжего газового тумана. Вспыхнув однажды и застыв в своем решающем, самом ярком мгновении, река светилась изнутри небесно-голубыми лучами и словно стекала с космического горизонта, ветвилась, создавала образ зыбкой разорванной петли, намеченной чернилами Роршаха. Запертая в дымчатом контуре из алой пыли и ионизированного водорода, река тайно жила как неизменная, мнимо вечная могила в форме басового ключа. Потолок был полностью черным, а трещина в нем, чем-то похожая на приплюснутую векторную звезду, напоминала трещину в разбитом экране монитора. Глядя на это невозможное великолепие, Юкита вдруг с удивлением поняла: ей хочется немедленно промыть глаза холодной водой. Очень хочется. Резь становилась все сильнее — будто тысячи игл, которые когда-то проглотила Эйми, теперь мучили ее саму, пытались лишить возможности смотреть на свет. Юкита села на кровати. Тик-так. Зажмурилась. Тик-так. Маленькая слеза скатилась по щеке. Сжав одеяло дрожащими пальцами, Ишимори быстро-быстро заморгала, слыша, но не слушая шум: что-то похожее на тиканье часов, отголоски музыки справа, плеск воды совсем рядом, гул где-то впереди. Все это сливалось в кашу из отраженных звуков, наваливалось на мозг и раздражало. Сладкий запах бил в нос, кружил голову, пьянил. Тошнило. Юкита плохо понимала, что происходит. Она не успела рассмотреть, где находится, но точно знала, что в ее небольшой прямоугольной комнате рядом с кроватью не могло быть воды. Впрочем, вряд ли это была вода. Стоило Юките отбросить одеяло в сторону, как послышался плеск, а несколько капель, попав на голое бедро и — совсем чуть-чуть — на боковую часть колена, обожгли ей кожу. Юкита зашипела, обхватив колено руками. Стало еще больнее. «Желанье загадал я — О будущем прекрасном». Музыка — странная, искаженная песня — звучала везде. Кружилась в голове, хотя Юкита ее не слушала, и казалась то ли забытой, то ли, наоборот, той самой, странно знакомой песней, у которой не помнишь название, но которую всегда будто бы знал. Ты знаешь, какая нота будет следующей и покрываешься мурашками, когда оказываешься прав. И ты не знаешь, почему она вызывает мимолетную, иногда теплую, светлую ностальгию… Душную. Здесь было душно. «Жестоким не становись… Жестоким не будь…» Звук обволакивал Юкиту со всех сторон, гулял вокруг, беспорядочно гудел в ушах, затягивал, как пучина, на самое дно, туда, где обитали фанаты slow&reverb ремиксов. Такие как Тсумики. Люди, чьи вкусы были за гранью ее понимания. Справа песня звучала четче, и потому Юкита даже могла разобрать слова. Но тот же мотив грохотал слева. Слегка смазанный, с крепкой серединой и срезанными верхними нотами. Отзвук от противоположной стены возвращался почти мгновенно. Остальные же запаздывали, накладывались друг на друга, создавая легкую дисгармонию. Объем. Низкие частоты растворялись медленно, как ее здравый смысл без Ютсу в последние дни. Стук часов отбивал ритм. Пел один человек, но, казалось, то был многослойный хор из одного мужского голоса. На самом деле ей не знакомого. Такого же незнакомого, как и песня, которую он пел. «Внутри, в душе, мечтаю О будущем прекрасном. О будущем прекрасном… К нему я и стремлюсь…» Стоило прозвучать последней ноте — и мелодия начиналась сначала, будто закольцованный сниппет. Юкита больше не слушала. Она медленно, с тихим стоном боли открыла глаза, которые все еще слезились; соленая влага собиралась в их уголках, когда она болезненно жмурилась еще несколько раз, привыкая. В комнате было темно. Холодный свет падал на кровать из трещины в потолке, падал из окон справа и слева, мягкими и теплыми островками существовал в сумраке, благодаря нескольким маленьким лампам. Но в комнате было темно. Оглядевшись, Юкита поняла, что кровать, на которой она сидела, стояла в центре комнаты на плоском широком мостике, выложенном белой стеклянной мозаикой. Его края, словно две параллельные хорды, соединяли части бассейна в форме окружности небольшого радиуса. И хотя сквозняка не чувствовалось, бесцветная жидкость в бассейне колыхалась, с плеском ударяясь о низкие бортики, и капли ее попадали на мостик и стальные ножки кровати. В комнате было девять стен. Если начинать отсчет от развернутого угла, образованного двумя стенами позади, и вести его против часовой стрелки (Юкиту затошнило сильнее), то одно из окон — то, что справа — находилось на третьей стене, а то, что слева — на восьмой. У второй стены стояли несколько стеллажей, предположительно, с книгами. Но разглядеть точнее было трудно. Юкита видела, что на кофейном столике около зеленого кресла лежал ноутбук, — мелодия доносилась из его динамиков — а рядом в воздухе, под наклоном, висело нечто, напоминавшее чайник, и все лило и лило некую жидкость в наполненную до краев чашку. То, что, должно быть, находилось у первой стены, неподалеку от кофейного столика, скрывалось за расписной трехстворчатой ширмой. За ней горела лампа. Лампа у девятой стены стояла на кафельном полу. Освещала теплым светом бледные, перевязанные красными атласными лентами ступни и икры… шарнирной куклы. Все пространство седьмой стены занимало огромное зеркало, похоже, склеенное из множества осколков разной величины. Чем-то по форме оно напоминало крыло, уходившее самыми крупными осколками в темноту. Туда, докуда едва доставал серый свет напольной лампы. Рядом с ней, согнув одну ногу и подперев голову, сидел беловолосый человек в черном костюме. Юкита на мгновение перестала дышать. Впереди, из маленького отверстия в пятой стене, виднелась тонкая полоска света. Часов нигде не было. «Желанье загадал я…» Что делать? А черт его знает. Сосредоточиться? Сложно. Мысли словно клубничное мороженое с приторным сиропом, ложкой, грубо, большими порциями за раз выедала из головы чертова музыка. Юкита попыталась встать на ноги. Осторожно, покачиваясь на дрожащих ногах, она взмахнула руками и развела их в стороны; медленно выпрямилась. Замерла. Тихо скрипнула кровать. На мостике под ней блестели капли и лужицы жгучей жидкости. И слева, и справа, и сзади, и спереди. Много, много жидкости. Юкита закусила губу. Так что делать-то? Самым логичным решением ей казалось сперва остановить музыку. Полоска света впереди могла оказаться обманкой и была слишком близко к беловолосой фигуре. Та, впрочем, пока не была враждебной, да и могла быть еще одной куклой, но рисковать не хотелось. Оставаться на месте тоже не было вариантом. А музыка пожирала мысли. Уводила за собой куда-то далеко, в страну навязчивых грез. Клонила к мягкой и теплой больничной постели… «К нему я и стремлюсь…» Юкита решила прыгать. Подойдя к бортику кровати, что был ближе к ширме, она, опираясь босой ногой о холодное железо, сделала глубокий вдох… Может, зря. Резко оттолкнулась от матраса и поняла, что ошиблась. Не удержала равновесие. Перемахнув через бортик, ударилась коленом о край моста. Ладони шлепнулись на шахматную плитку. Юкита застонала, прикусив губу так, что под ней, под зубами постепенно надулся болезненный, пульсирующий бугорок. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, вытереть слезы и подняться. Глаза снова щипало. Да и плевать. Стараясь не обращать внимание на саднящее разбитое колено, Юкита продолжила свой странный путь к нотубуку. И бездонной чашке. «Жестоким не будь…» Довольно быстро она поняла, что из чайника в воздухе, как ни странно, лился бесконечный чай. Алая жидкость стекала по краям белой форфоровой чашки, в которой плавали семь крошечных ромашек, прямо на блюдце, а оттуда — на пол. Юкита ступнями чувствовала этот липкий, давно остывший и забытый чай. Не долго думая, она протянула руки к чайнику, желая умыться. Все равно уже, чем. Акайо бы, наверное, убил ее, если бы заметил, что она промывает глаза чайной заваркой сомнительного происхождения. Но какая разница? Ей стало легче. Резь в глазах окончательно исчезла, а в комнате даже поветлело. Или просто показалось. Ноутбук работал, должно быть, лишь чудом, пока по деревянной поверхности столика разливалась чайная лужа. Юкита осторожно коснулась липкой клавиатуры, без отвращения потыкала разные кнопки, в том числе и пробел, но музыка не останавливалась. Кнопки «остановить» просто не существовало в интерфейсе программы. Но… почему? Немыслимо. Не понятно, зачем делать DAW, в которой даже нельзя остановить звук, отмотать его и переслушать! Юкита вдруг дико рассмеялась, как не смеялась никогда. И не понимая, зачем это сделала, закашлялась от удушья. Та часть музыки, что проигрывалась бесконечно, была выделена красной полоской, а, как назло, убрать выделение без мышки было весьма трудно. На пианоролле бежали призрачные серые ноты, но ни убрать, ни подвинуть их было никак нельзя. Юкита, между тем, не знала, откуда в ее голове завелись такие слова и почему вообще она двигала один красный край к другому краю на звуковой дорожке, сокращая и сокращая музыкальный отрезок так, будто в этом был какой-то смысл. А смысл был. Выделение исчезло. Странно знакомый мужчина, наконец, допел свою песню и затих, словно не смел продолжать. Затрещали радио помехи, и комната пошатнулась. Погрузилась в короткую тишину; в темноту, в которой не было ничего и спереди и сзади, кроме столика и ноутбука. На его экране крутился круглый эквалайзер. Дрожал от каждого звука, затягивал в себя белые частицы. Затем выплевывал их в черную пустоту. Мутная вода омывала щиколотки. Плескалась везде. И тишина вдруг прервалась… «Сейчас воспоминания все — Все они — Должно быть, эффект. Лишь эффект от анестезии…» Замедленный роботизированный голос пел уже совсем другие слова иной песни на таком корявом английском, что Юкита едва понимала смысл. Голова не кружилась. Песня не казалась знакомой. Кровь стучала в ушах. Юкита боялась. Слышала далекие шаги и беспорядочно оглядывалась. Этот беспричинный, неосознанный страх впивался зубами в ее душу и грыз, грыз, грыз… «Я никогда…» Она слишком сильно зажала клавишу на клавиатуре. «Никогда…» Отогнала страх, как учил брат. «Не делал ничего…» Потому что бояться нерационально. «Что могло…» Но страх вернулся. Руки задрожали сильнее. На глаз Юкита выделила прошлую часть композиции и отшатнулась от ноутбука. твою ненависть вызвать…» Тошнота вернулась. Вернулась прежняя странная комната. Остатки страха поселились внутри, вынуждая Юкиту оглянуться. Нерациональный страх множился; Юкита не понимала, почему, и страхом непонимания возводила страх в квадрат. Беловолосая фигура стояла в сером свете. Рядом с лампой. Теперь Юкита видела в ее руках куклу; видела и то, что сама фигура оказалась куклой. Стеклянные глаза ее были серыми. На носу покоились разбитые очки. Знакомый мужчина продолжал петь о будущем. Одетая в серый пиджак и серую юбку, маленькая кукла в руках плакала черными слезами. Юкита не чувствовала себя в безопасности, а потому отступила к ширме. Она спряталась за ней, полагая, что в этом неправильном месте простая ширма действительно защитит от ветра. И вдруг услышала треск. На мгновение она вновь оказалась по щиколотку в воде, в полной темноте. Услышала плеск. Шаги. Вновь теплый свет лампы за ширмой ударил в глаза. Вновь мужчина завел песню о будущем. Юкита, присев на корточки, пришла к выводу, что криво выделила закольцованную часть дорожки. А все из-за страха. Ну почему Акайо теперь снова и снова выводит ее на эмоции? Почему? Он же видел, понимал, что с чувствами она не справляется… Она косячила, слишком много замечала; ей становилось плохо. Но он продолжал. И Юкита продолжала крутить в голове эти вопросы, хотя никогда ими не задавалась и не понимала, с чего вдруг такие эмоциональные мысли наводнили ее голову… Она вгляделась в бежевый кожаный стул, заваленный книгами. Лампа в виде ленивого утенка лежала на вершине самой крайней из стопок. Та едва не падала, подпираемая толстыми книгами из другой стопки, что тоже едва умещалась на стуле. Большая плюшевая кукла Хатсунэ Мику с забавными голубыми волосами, похожими на два слабо набитых мешочка, сидела на ее вершине, широко расставив ноги. Между ними находилась плюшевая утка в вязанном розовом свитере. На нем была неровно вышита надпись «Мама, мне страшно». Рядом с лампой лежала конфета. «Клубничная», — подумала Юкита и скосила взгляд на клубнику, лежащую там же. Все ее естество словно воспротивилось виду клубники, хотя Юкита не помнила в себе ненависть к ней. «Правда то, что ложно», — было написано на книге под лампой. Не задумываясь, Юкита взяла в руки конфету, принялась разворачивать приятно шуршащий фантик, и только тогда, когда положила ее в рот, поняла, что сделала. Съесть конфету было инстинктом. Съешь ее — и все наладится. Так говорил Акайо. Потому что приторная сладость подарит покой. От кислой же сладости клубники сведет губы. Так говорил кто-то другой. Но она не помнила, кто. «Внутри, в душе, мечтаю…» Страх прошел. Тело больше не дрожало, и Юкита вдруг вспомнила, что где бы она ни была — пора уходить. И хотя ей нравилось находиться за этой маленькой ширмой, и приятная сладость еще оставалась на языке даже тогда, когда Юкита сглотнула остатки конфеты, она не могла вечно прятаться здесь. В конце концов, она без Ютсу сходила с ума. Быстро, словно летела на полной скорости с американской горки. А как еще объяснить весь происходящий вокруг бред? Только бредом в лихорадке. Юките не хотелось об этом думать, но думать надо было. «Не мне же одному это делать, в самом деле». Ютсу говорила, что защищала ее от смерти. Возможно, Юките стало плохо в том парке аттракционов. Она точно потеряла сознание. Но… что потом? Что же случилось потом?.. «О будущем прекрасном…» Юкита быстро вышла из-за ширмы и наступила на что-то мягкое. Это что-то издало высокий мелодичный звук, похожий на сыгранную на пианино ноту «си» второй октавы. Посмотрев вниз, Юкита увидела плюшевую куклу среднего размера, похожую на Тсумики. Большие синие пуговицы заменяли ей глаза и казались такими же бездонными, но не пугающими. Плюшевое тельце было голым и абсолютно белым, в редких розовых пятнах. Кончики ее синих волос частично побелели. Повсюду валялись куклы. Много плюшевых кукол. Среди них Юкита узнала и Сатору (таких кукол было немного, и почему-то у той, что Юкита смогла разглядеть, было пробито колено), и Хитоми (плотно набитую, в костюме хомяка). Но кукол с синими хвостиками было больше всего. Рядом оказались разбросаны большие осколки зеркала. В них Юкита не видела свое отражение. Но видела отражение собственной, настоящей комнаты, и в голове ее начала понемногу складываться смутная картинка. Если предположить, что сейчас она находилась в своей комнате без окон и бредила, то выходом вполне могло оказаться окно, как символ того, к чему Юкита всегда неосознанно стремилась… Или что-то вроде того. Комната снова погрузилась в темноту. И снова шаги, теперь тихие, почти иллюзорные. Стоило проклятой песне о будущем зазвучать вновь, Юкита твердо решила добраться до третьей стены, к ближайшему окну. Холодок пробежал по ее левой руке. Она посмотрела налево, и резко, рвано вдохнула, задержав дыхание, потому что беловолосая кукла в очках стояла у кровати. Смотрела прямо на нее невидящим взглядом. Но не двигалась, как и всегда. Теперь Юкита видела, что вся кукла была какой-то черно-белой и ничего не держала в руках. Но Юкиту это не волновало. Пока звучала мелодия, она, не теряя времени, придавила куклу Тсумики ногой и, чтобы не напороться ступней на осколок, прыгнула на ближайшую куклу. — Когда-то меня вела дорога приключений, но Нисемоно прострелил мне колено, — послышался саркастичный, искаженный ИИ голос Сатору-игрушки. Юкита оттолкнулась от нее, случайно отпихнула кукольного Сатору пяткой ближе к основанию бассейна, и прыгнула на другую игрушку, едва с нее не упав. «Жестоким не становись…» Тик-так. — Я не хочу умирать… — живым голосом пробормотала игрушечная Хитоми. Тик-так. «Жестоким не будь…» За окном в третьей стене Юкита увидела коридор. Тик-так. Свой родной коридор, с выключенным светом и яркой полоской из-под приоткрытой двери впереди. Тик-так. Он манил, прибавлял ей уверенности. Тик-так. — Я не хочу умирать… — пробормотала Хитоми снова. Тик-так. Юкита прыгнула дальше. «О будущем прекрасном…» Тик-так. — Он не был виновен… Но почему я его обвинила? — спросила кукла Хаяси с розовым пятном на шее. Тик-так. До окна было рукой подать. — Ты живой овощ, — внезапно милым голосом воскликнула кукла, похожая на Хибату. — Чай закончился, и мне кринжово с тебя. Тик-так. Юкита схватилась за ручку. Тик-так. Дернула ее на себя и случайно оступилась, наступив на куклу. Которую старалась избегать. — Я бесценный материал, — с предыханием произнесла Тсумики. — Я бесценна… Тик-так. «К нему я и стремлюсь…» Тик-так. Юкита решительно распахнула окно. Тик-так. Наклонившись, пролезла внутрь, прежде чем комната погрузилась в темноту. Тик-так. И выпала в коридор. Ударившись разбитым коленом о паркет. Было больно, но в этот раз Юкита стерпела. Тиканье часов стихло, музыка, словно в награду, исчезла тоже. Хотелось отдышаться, посидеть на полу еще пару минут, в относительной тишине, не вслушиваясь в шум работающего телевизора; просто отдохнуть, закрыв глаза, не думая ни о чем… Юкита так и сделала, с тихим вздохом прислонившись к шершавой стене. На месте окна, из которого она только что вылезла, теперь была настежь открытая дверь. Колено действительно кровоточило, и кровь пропитала белые оборки ее черного платья. Черного… платья? Похоже, брат успел ее переодеть. Мысль об этом не сильно смутила Ишимори, но слегка поубавила ее желание отдыхать. Если отец смотрит телевизор, а в коридоре темно, значит, наступил вечер, и высока вероятность не встретить Акайо в его комнате. Эту, — впрочем, не слишком странную для того, чем он занимался — привычку брата Юкита подметила уже давно. Оставалось надеяться, что наблюдательность, по закону подлости, не подведет. Опираясь на стену, Ишимори медленно встала. Слепая надежда была подобна прыжку веры. Закон подлости в ее жизни срабатывал слишком часто. Но ей необходимо было заглянуть в его ноутбук, надеясь, что полученный из книги пароль — вернее, загадка для подбора пароля — сможет пригодиться. Чем ближе Юкита, ковыляя, подходила к комнате Акайо, тем отчетливее до нее доносился плач отца. Отец бессвязно просил о прощении и плакал, хохотал, а потом и вовсе замолкал, похоже, отвлекшись на телевизор. Ишимори стояла и слушала. Чувствуя себя неловко. Она не смела войти и даже заглянуть в его комнату, потому что отцу вряд ли понравилось бы, прояви кто-нибудь к нему хоть намек на жалость. Акихико сам не знал, наверное, кого просил простить его, но Юкита знала, что завтра отец будет в порядке. Как и всегда он будет шутить, упрекать ее в циничности и наставлять в ней же. Может быть, он приготовит свои фирменные блинчики, и Акайо скажет, что Юките их нельзя, потому что блинчики горелые. Может быть, хотя бы на несколько минут они станут похожи на настоящую семью. Может быть, Юките эта маленькая игра даже понравится. Ишимори чувствовала, что ей все равно. Это было неправильно, но ей действительно было все равно. В глубине души она воспринимала академию как глоток свежего воздуха. Отдых от семьи… От Акайо. Она постучала в его дверь. Осторожно, почти вкрадчиво. Тук-тук. Еще раз. Тук-тук. Никто ей не ответил, и Ишимори уверенно взялась за ручку двери, приняв тишину за приглашение. В комнате было темно. Лишь ноутбук работал, слабым голубым светом освещая путь. Тошнота вернулась. Стоило войти — холодная вода хлестнула Юкиту по ногам. Она едва не упала. В лазурную воду, что, доставая примерно до середины ножек стола и стремительно убывая, заполняла собой всю небольшую комнату; в ней плавали размокшие листы с карандашными заметками, книги и тетради. Из пола каким-то невероятным образом произростал бамбук. На потолке и стенах, обклеенных бумагой, черным маркером, где-то небрежно, где-то аккуратно, было что-то написано: вертикальные палочки, зачеркнутые линией, латинские фразы, расчеты и заметки… Но Юкита смотрела в экран ноутбука. Не отрываясь. Туда, где на координатной плоскости, в графическом калькуляторе с помощью формул был создан незаконченный рисунок. Девушка с черной кожей без носа и рта, с огромной круглой дырой в груди. Чернота, словно чернила, как бы бесконечно стекала в дыру с ее ключиц. Ее белые глаза остались не закрашены, как и волосы, что слева были нарисованы длиннее, чем справа. На шее висел кулон с символом томоэ. А за головой восходило векторное, черное, слишком правильное солнце. Юкита ударила по выключателю, хотя легко могла умереть. Ей вдруг стало так хорошо. Заторможенность затуманила разум. Свет зажегся. Теплый, яркий. Слепящий. И все странное вмиг исчезло вместе с темнотой. Исчезла боль. Исчезла тошнота. Ноутбук оказался выключен, рисунок растворился, как будто его не существовало. Юкита медленно покачивалась из стороны в сторону на сухих ногах. Блаженно улыбаясь не по собственной воле.

* * *

— Мы всегда приходим к вечному шаху. Тебе не кажется это странным? — спросил Директор, с усмешкой поглядывая на доску. В его ярко-голубых глазах читалось странное удовольствие. — Нет, не кажется, Такахиро-сан, — ответил Нисемоно, расслабленно сидевший в зеленом кресле. — В конце концов, вы сами в этом виноваты. — Может, и я. А может, и ты, — сказал он и поправил торчащую прядь своих рыжих волос. — Еще партию сыграем или хватит? — Хватит. Я устал, — отмахнулся Нисемоно. — Я хотел поговорить о негритятах. Вы знаете. Директор рассмеялся, поднося к губам чашку ромашкового чая. — Ну давай поговорим… Если разговоры что-то решат. Ты никогда меня не слушаешь. Послушаешь ли сейчас? Сомневаюсь. Но люблю я с тобой болтать, люблю… В конце концов, интересный ты… человек, — задумчиво протянул Такахиро. — Человек ли?