Лоскутное одеяло

На левом плече появилась новая родинка. Цукаса, наверное, не видел ее, но Соквон заметил ее еще месяц назад. Он смотрел на темное пятнышко и задавался вопросом, что сказал бы Цукаса, если бы узнал, что уже на следующий день после своего открытия Соквон звонил дерматологу и спрашивал, нормально ли, что у взрослого человека появляются новые родинки. Ему сказали, что все в порядке. Родинка плоская, небольшая, далеко от опасных зон. С ровными краями. – Мне щекотно, – пробормотал Цукаса, открывая глаза. Он лежал на животе, положив одну руку под голову. За согнутым локтем можно было разглядеть родинку. Соквон осторожно трогал ее, причем не только пальцами – языком тоже. – Ты знаешь, что это за место? – спросил он, положив ладонь на выглядывавшую из-под одеяла лопатку, и вытягивая губы трубочкой, чтобы подуть на родинку, которую только облизнул. – Плечо, – сказал Цукаса. – Что еще там может быть. Место, где много щекотки блять. – Здесь у тебя новая родинка, – раскрывая свой маленький секрет, засмеялся Соквон. – Целый месяц я знал о тебе больше, чем ты сам. Я знал, что она появилась, а ты нет. – Большая? – приподняв одну бровь, спросил Цукаса. – Нет. – Вкусная? – Да. – Понятно. На что похожа? Соквон задумался. Вопрос был неожиданным и не совсем понятным. Можно было ответить как-то прямо и физически – сказать, что она была похожа на все остальные родинки на теле Цукасы, которые он видел и помнил. Она действительно почти ничем не выделялась. – На мою любовь, – ответил Соквон, выбрав образный или иносказательный путь. – Чем же это? Цукаса внимательно следил за ним, и этот взгляд смущал. Вообще в их жизни было достаточно смущения, хотя именно это и удивляло – они уже при начале растоптали к чертям все целомудрие, о каком стеснении вообще могла идти речь. И все же они как-то умудрялись теряться и краснеть. – Тем, что появилась ниоткуда. Просто так. Вчера не было, а сегодня есть, и уже такая – не маленькая и бледная, а полноценная родинка. Темная и обычного размера. – Темная и обычного размера – это не про твою любовь, – заметил Цукаса. – А еще тем, что ты о ней ничего не знал, хотя она уже месяц на тебе, и никуда от нее не деться. Ты ее не смоешь, даже если очень постараешься. Она на всю жизнь. На тебе. А ты даже не подозревал. Жил себе потихоньку. – Интересные размышления, – улыбнулся Цукаса. – Продолжай. – И тем, что могла бы убить, если бы была другой, – касаясь носом его плеча, прошептал Соквон. – Некоторые родинки – признаки онкологии. Но не эта. Цукаса перевернулся на спину и обнял его, прижимая к себе за плечи. – Ты удивительный, – сказал он, рассматривая Соквона снизу. Его глаза улыбались, и в них было столько любви, что Соквон позволил себе на несколько мгновений просто утонуть в этом ощущении. – Это обычное темное пятно на коже, но ты провел столько параллелей. Соквон и сам не знал, с чего вдруг стал таким разговорчивым, и откуда все это вообще взялось. Он был рад поговорить с Цукасой – они редко просто лежали в постели и никуда не спешили. Еще реже они занимались любовью больше двух раз подряд, потому что вечно начинались какие-то драмы – теперь Арым и Рин звонили им напрямую, если что-то теряли или были чем-то обеспокоены. Иногда Соквон злился на них. Даже не иногда. Но это и была обычная жизнь – нельзя было расслабляться. Они сами выбрали эту жизнь, даже более того – боролись за нее всеми средствами. И победили. – Теперь мне завидно, что я не могу найти подходящего образа, чтобы истолковать его так же в отношении твоего тела и своей любви, – сказал Цукаса, приложив ладонь к его лицу. – Когда-нибудь что-то подходящее обязательно появится, – пообещал Соквон. – Но твоей любви не нужны такие образы. Ты мне все простил, разве нужно еще что-то? – Не простил. Я не могу простить, потому что… ну… что я должен был простить? Что конкретно ты такого сделал, что нужно было бы прямо прощать, как в церкви? – А что тогда произошло? – спросил Соквон. – Ничего особенного, просто я понял, что если и смогу без тебя, то не прощу себе этого. Когда понял, что ты оказался в таком положении… потерял почти все и всех. Я понял, что прощать тебя – на это я права не имел. Но себя я простить бы просто не смог, если бы оставил тебя тогда. У них и сейчас случались неприятности. Еще на прошлой неделе они разругались так, что Цукаса уехал из дома, вызвав такси – причем было поздно, и чертова машина таки приехала в пригород, чтобы забрать пассажира. За руль он не садился, хотя у него были свои колеса – видимо, слишком сильно разозлился. Даже сейчас Соквон думал, что не мог сдать назад и как-то избежать скандала – Цукаса собирался улететь по своим дизайнерским делам на Тайвань один, не дожидаясь его. Он вообще не понимал, почему Соквон собирался лететь с ним, зачем он хотел выкроить окно для этой поездки, для чего было оставлять детей в Корее без присмотра. Цукаса уехал и шатался непонятно где, а Соквон позвонил Пёнхи, попросил ее приехать и посидеть с детьми, а сам остался во втором доме и ждал. Ждал до половины четвертого утра, пока Цукаса не вернулся. Тогда он впервые всерьез подумал, что в раздельном проживании были свои плюсы – если бы они закатили такую драму при детях, те бы сошли с ума. Детям необходим мир, они чувствуют вину за то, что взрослые ссорятся или пребывают не в духе. Взрослые не всегда могут жить в мире. Даже такие как Цукаса. В половине четвертого Цукаса вернулся, и Соквон встретил его у ворот. Они оба не спали всю ночь, были абсолютно трезвыми, уставшими и помятыми. Оба были в простой домашней одежде. Цукаса ничего не сказал. Они просто обнялись и пошли спать, так и не умывшись. Сейчас все это было позади. Цукаса вернулся, Соквон донимал его звонками все сутки, что он был в отлете, а потом они очень бурно отмечали встречу. Никто не сказал «прости меня», поэтому никто не ответил «все в порядке». Им эти слова были и не нужны – каждый понял, что нужно. Соквон отпустил его на Тайвань. Цукаса отвечал на все звонки в любое время. Наверное, то, о чем сказал сейчас Цукаса, продолжалось. Между ними не было грехов и прощений. Им они были не нужны.