Лоскутное одеяло

– Мне приснилось, что ты меня больше не любишь. Голос Соквона звучал глухо, но четко. Несмотря на то, что звонок поднял его с постели, Цукаса все очень хорошо понимал. – Это просто сон. – В этом сне у тебя появилась женщина. – Что было дальше? В комнате не было часов – ничего не мигало и не тикало. Цукаса любил спать в полной тишине, и сейчас это было еще возможно. Однако у этого обстоятельства был и минус – он хотел понять, который шел час, но не мог отнять телефон от уха. Можно было, конечно, перевести беседу на громкую связь, но он не хотел этого делать. Даже в пустой комнате. Даже в пустом доме. Этот разговор должен был оставаться только между ними. – Я убил ее. – А меня? – Нет. Не смог. – Значит, ты все-таки думал об этом? – Конечно. Это же сон, там я ничего не контролировал, даже собственные мысли. – А поступки, наверное, контролировал. Хотя бы чуть-чуть. Не убил же меня, – улыбнулся Цукаса. – Я приду? – Приходи. Дверь открыта, я буду в мастерской. Соквон дождался, пока Цукаса отключился – он мог дать отбой и первым, но сегодня, видимо, не собирался прерывать их разговор. Цукаса, наконец, посмотрел на часы – была половина третьего. Немного подумав, он снял с вешалки свой кардиган и нашел тапочки, взял с тумбочки фонарик. В мастерской он успел только зажечь свет, когда дверь открылась, и Соквон оказался внутри. Он был взволнован, сон полностью его покинул – ясный, даже встревоженный взгляд говорил об этом лучше всяких слов. Они обнялись. – Я все еще тот самый человек, которого ты ненавидел когда-то, – прошептал Соквон. – Во сне я убил ее без сомнений. Хотя это ведь ты ее полюбил, я даже не помню, любила ли она тебя в ответ. – Конечно, ты тот же человек, только теперь я люблю тебя, – сказал Цукаса, крепко обнимая его. – Я полюбил тебя не потому, что ты изменился. Ты, конечно, изменился, в этом даже не сомневайся. Но я полюбил тебя раньше. – Можно мне до утра остаться? – А кто с детьми? – Полный набор телохранителей. Няня Еын сегодня не с нами. – Ты доверяешь этим телохранителям? Соквон вздохнул: – Это не имеет значения. Я же знаю, что ты почти никому не доверяешь. Только няне Еын и Пёнхи. – Поэтому тебе нужно вернуться. – Тогда и ты иди со мной. Пусть телохранители следят за нами, наплевать. – Хорошо. Отказывать ему два раза подряд не хотелось. Цукаса все-таки тоже не был железным, и слабостей у него было больше, чем Соквон мог представить. Они постояли еще пару минут в мастерской. Цукаса выбрал это место, потому что здесь было безопасно. Здесь его окружали вещи, которые он сделал своими руками, в них он был уверен. Здесь не было посторонних звуков и сквозняков, мастерская была глухой и тихой, и даже света здесь было ровно столько, сколько он хотел. – Печь установишь на следующей неделе? – спросил Соквон, когда они шли через задний двор к первому дому. – Да, я уже все заказал. Цукаса хотел заняться обжигом изделий. Он уже несколько месяцев работал с глиной, и теперь следовало перейти к следующему шагу. Вообще, обжиг чаще всего требовался посуде, а не скульптуре, но преподаватель, у которого Цукаса брал уроки, сказал, что освоить технологию все равно надо, если он не хочет везти свои хрупкие изделия куда-то к владельцу печи и потом забирать обратно. У Цукасы было достаточно места и денег, чтобы обзавестись своей печью, так что он решил, что мог бы освоить и эту работу. При желании все можно сделать. Желание было. В доме они поднялись в свою первую спальню. Соквон сразу предложил ему переодеться, в одну из своих пижам, но Цукаса сказал, что ему и в футболке нормально. Он не любил покупать пижамы, потому что чувствовал себя в них глупо. Шорты и футболка вполне его устраивали. – Да возьми ты пижаму, чего жадничаешь, – проворчал Соквон, укладываясь в постель. – Я потом дам тебе вот эти вещи, – дергая свою футболку, сказал Цукаса. – И вообще любые вещи, какие тебе понравятся. Ты точно не японец? Любовь к чужому шмотью у тебя просто неизбывная. – Не к чужому, а к твоему. – Суть та же. Еще попроси меня неделю не стирать, а потом отдать тебе. Соквон фыркнул и откинул край одеяла, показывая Цукасе, куда нужно лечь – чтобы не вздумал искать себе отдельное. Раз уж они впервые за долгое время собирались полежать в этой постели вместе, Соквон хотел выжать из этого случая все, что было можно. Цукаса погасил верхний свет и заполз под одеяло. – Дай мне свое полотенце для лица, – прошептал Соквон. – И зубную щетку. – У меня эта только недавно стала мягкой, даже не думай, – буркнул Цукаса. – Но полотенце, конечно, отдам. Вечером. – Это не фетишизм, – сказал Соквон через некоторое время, уже засыпая. – Я люблю не сами вещи. Эти же вещи без тебя мне не нужны. – Я знаю, – ответил Цукаса, поворачиваясь к нему. Наверное, Соквон очень уставал в последнее время. Когда он слишком сильно нервничал, его мучили непонятные сны. Иногда в этих снах приходили его родители, в другое время он видел Им Хиёля и мстил ему снова. Снились и те, с кем ему приходилось иметь дело сейчас, но чаще всего Соквон сталкивался с событиями прошлого. Во сне они продолжали его доставать и тревожить. Цукаса очень хотел спать, но не мог успокоиться – лежал и слушал его дыхание, думал о своем. Зная, что в будущее нельзя заглянуть, он пытался все-таки представить, что могло ожидать их впереди. Как могла бы измениться жизнь? Могли бы эти страшные события прошлого отпустить их? Каждый раз, когда Соквон видел неприятный сон, он рассказывал об этом – в тот же день, через день или на неделе. Когда это случалось, он просил Цукасу также рассказывать ему о своих снах, но Цукаса не всегда делал это. Некоторые из своих снов, в которых приходил Рёхэй, он держал при себе. Соквон, конечно, подозревал, что именно о Рёхэе Цукаса ничего не говорил, но пока что он молчал. Он заснул только под утро, и его разбудили теплые прикосновения к шее. – Прости, я опять тебя разбудил. – Все хорошо. Все равно мне нужно встать пораньше. – Останешься на завтрак? Не каждый же день такое себе позволяем. Сегодня можно. Раз в вечность и сосед может остаться на ночь, а потом позавтракать с семьей. – Останусь, – кивнул Цукаса, чувствуя, как Соквон устраивался, чтобы перехватить его поудобнее и передвинуть к себе. До завтрака еще оставалось время, но, очевидно, они не собирались скучать или проводить его за печальными разговорами.