Стена

      Кэцин вписывалась в ее дом просто идеально. Она была теплым бризом, сладким запахом, который мягко кутал в объятьях, и островком личного спокойствия Ганьюй. По правде говоря, в дом не только вписывалась, но уже и была им. А про существование своего собственного — физического — она, кажется, забыла. Ганьюй все устраивало.       Это было странным ощущением — непривычным, но приятным. Оно накатывало волнами, щемило внутри, щекотало перышком, заставляло застывать и дышать медленно и глубоко. Чтобы не утонуть в нем. Чтобы не разлететься на части от этого бурления внутри.       Она так смотрела на Кэцин. Кэцин была ее личным спасением. И она чувствовала себя так хорошо, что аж плохо.       Но Ганьюй все устраивало.       И даже больше. Кэцин только брала ее ладонь, только начинала еле касаясь поглаживать фалангу указательного пальца своим большим, как Ганьюй чувствовала, будто была ужалена холодным светом, который щекотал поверхность кожи, впитывался в поры и поднимался от запястья к плечу. Этого ощущения всегда было мало. И вместе с этим невообразимо много.       Но насытиться было сложно.       Они не обсуждали, кем они были подруга подруге. Все было понятно. По крайней мере, так казалось. Но, как только Чжунли пришел в себя, то начал говорить про стены. О том, что им вдвоем с Кэцин нужно туда и тогда они точно поймут.       Ганьюй эта идея не нравилась. Она ненавидела стены и рассчитывала больше никогда к ним не возвращаться. Но Чжунли настаивал. Девушке снова казалось, что кто-то дергает ее за ниточки и знает сюжет наперед. Она зажмуривала глаза, сжимала зубы, глубже дышала, но не могла игнорировать просьбу брата.       Была еще одна причина не игнорировать. Стены ей снились. Они будто бы манили ее, будто бы наконец-то хотели ей что-то рассказать. И на зов рано или поздно пришлось бы ответить, потому что иначе, по-ощущениям, в покое ее не оставили бы.       Кэцин, как оказалось, тоже чувствовала нечто подобное — Ганьюй узнала об этом, когда предложила сходить снова.       Все повторялось, но при этом же было каким-то другим. Вот они снова смотрят подруга подруге в глаза и держат за руки. Снова звучит вопрос — «Нужно ли касаться стены?» и они на всякий случай касаются. И за ним следующий, но уже безмолвный — «Снова поцелуй?».       Возможно, стоило бы быть более осторожными и опасаться поверхностей, имеющих свойство поглощать людей. Возможно, вообще не стоило сюда приходить. Но Ганьюй не успела об этом подумать.       Она чувствовала, как аккуратно губы Кэцин касаются ее губ — совсем невесомо и тепло, как у нее в солнечном сплетении зарождается водоворот, как в нем тонет все — незначительное и значительное, и все пространство сужается до чужого горячего дыхания. Как они срастаются, соединяются, смешиваются. Перестают быть просто телами — покидают свои оболочки, становятся чистой энергией.       И все становится понятным. Вся их жизнь была подготовкой к этому моменту — моменту обретения настоящих себя и своих сущностей. Их чувства и воспоминания сливаются в единый поток накопленного прежде, а накопленное прежде (еще до существования нынешних тел) снова наполняет их. Они погружаются в это как в теплую воду и сами становятся водами.       Если бы дом был ощущением, то он был бы этим моментом. Он был бы смесью их энергии.       Он был бы этим местом.       А потом они выныривают, снова возвращаются за стену, снова обретают тела. Снова смотрят подруга на подругу. Но иначе.       Кэцин произносит одними губами — «ты моя…»       Она не договаривает, но Ганьюй понимает. Теперь она вообще все понимает про Кэцин. И от осознания этого, внутренности скручиваются в узел, который в следующий же момент развязывается. Это наконец-то была их первая встреча спустя столько времени. Она обнимает девушку, через одежду чувствует тепло ее тела и господи как же это чертовски правильно. Картинка складывается в целое и Ганьюй ухмыляется.       Теми, кто знал сюжет наперед, были они.