в тёмный омут с головой

      Мишель по поляне нервно расхаживал, на луну поглядывая и едва сдерживаясь, чтобы не побежать к краю леса Серёжу встречать. Было у него время, чтобы всё обдумать, пока Муравьёва рядом нет и мыслить ну хоть немного ясно получается. Точно решил юноша, что как бы случай не сложился, Серёжей жертвовать он никак не сможет, и лучше уж самому умереть, чем Апостола своими же руками погубить. Он ведь молодой ещё, жить и жить, это Мишель в мире этом задержался, за белый свет отчаянно цепляясь. Вот только обидно было просто уйти, только влюбившись и в полной мере чувства свои осознав, не хотелось возможность рядом быть последнюю упускать. Что-то внутри подсказывало, что эгоистично это желание, и только больнее будет от этих не вовремя случающихся откровений, но сердце над рассудком решительно возобладало. Мишель уже всё для себя решил, последнюю ночь хотелось по-настоящему прожить, отдаться чувству полностью.       В душе где-то волнение поднималось, вдруг Серёжа обещание сдержать не сможет и вовсе не придёт, так и останется их последним воспоминанием просьба Мишеля одного его оставить. Оставаться одному было страшно, впервые за столько времени юноша чувствовал себя настолько одиноким и потерянным среди такого огромного, но ставшего отчего-то чужим мира. Хотелось к Муравьёву, как к костру среди холодной ночи прижаться, чтобы тепло и защиту почувствовать, спрятаться от того, что день грядущий несёт.       Из потока мыслей вырвал уже ставший родным голос:       — Извини, Миш, припоздал я, наверное, опять.       В голове пронеслось короткое: «другого шанса не будет». Мишель тут же с места сорвался, в мгновение ока к Серёже приближаясь и руками на шее повиснув, с чувством прижался губами к чужим губам, вкладывая в этот поцелуй всё о чем сердце так кричит. От неожиданности Серёжа на пару мгновений застыл, но тут же, опомнившись, к себе за талию притянул ещё ближе, накрепко в кольце рук заключая.       Мишель совсем себя сдерживать боле не мог, поцелуями начав шею покрывать и ниже спускаясь, где рубаха позволяла открытой кожи губами коснуться, чтобы хоть как-то всю боль от расставания пополам с нежностью выразить.       — Мишенька, — Сергей вдохнул рвано, ещё сильнее к себе прижимая, — Что же это… Миш, неужто… — огромных усилий требовалось, чтобы говорить связно, — неужто чувства мои…       — Взаимны, — не дав закончить фразу ответил Мишель, — люблю, Серёж. Сил моих нет, как сильно, — взглядом на губы соскользнул, расстояние стремительно сокращая и вовлекая в поцелуй.       Воздуха не хватало, казалось, дышать разучились они оба, наслаждаясь касаниями, поцелуями, крепкими объятиями, ощущая быстро колотящиеся сердца друг друга и никак не в силах друг другом насытиться. Всё наконец на свои места встало, и даже сожаление, что поздно уже слишком, ушло куда-то на задворки сознания, напрочь сметённое волной освободившихся чувств. Весь мир вокруг исчез, да даже они сами исчезли, была только схлестнувшаяся любовь, затопившая всё кругом.       — Миш… — Серёжа, отдышаться пытаясь, шептал восхищенно, — я ведь и мечтать не мог! Не бывает такого, сон это, верно? Ежели сон, то я не хочу просыпаться.       — Тшш, Серёженька, — Мишель за волосы слегка назад потянул, в край нижней челюсти целуя и ниже на шею губами соскальзывая, — наяву это, — вздрогнул ощутимо, когда Муравьёв, руками соскользнув, прижал так, что возбуждение обоих ощущалось слишком явно, и слишком остро это в голове отражалось, — весь твой я, — парень, выдохнув, внезапно отстраниться на шаг сумел.       Серёжа понять не успел, когда юноша с себя одним движением через голову рубаху стянул, на траву откидывая и полностью открываясь. Завороженно взглядом Муравьёв от ключиц, так долго внимание пленивших, вниз по молочно-белой коже скользнул, поражаясь, как таким идеальным можно быть. Даже лучше, чем во снах. И всё это в несколько секунд, невмоготу было Мишелю стоять дольше без действий, и снова он ближе прижался, руками чужое тело изучая и под одежду ладонями залазя. Кожа у Серёжи горячая была под прохладными касаниями, а юноше хотелось ещё ближе быть, чтобы без преград, без ограничений хотя бы раз, хотя бы в эту ночь. Муравьёв прижимал крепче, боясь, что сейчас отпустишь — исчезнет парень, как ночное видение. Только вот растворяться Мишель не планировал абсолютно, за собой вниз утягивая.       Тело постепенно наполняла приятная усталость, и Миша, уместившись на раскинутой на траве рубахе, невесомо выводил по вздымающейся груди Серёжи только ему самому понятные узоры. Чувства внутри, перебушевав, успокоились и теперь мерно горели, согревая и без того разгоряченное сердце. Даже мыслей на время не осталось, и всё, что юноша, подуставший, но до одури довольный, мог делать, так это восхищенно смотреть на прикрывшего глаза Муравьёва, растрепанного, с покрасневшими от поцелуев следами на шее и ниже. Говорить не хотелось, нарушать очарование момента тоже, и Мишель как мог откладывал разговор, которому неизбежно суждено было произойти, но только не сейчас, только не сразу.       Серёжа, на бок повернувшись, на юношу через ресницы посмотрел и обнял, ближе притянув.       — Хорошо то как, Миш… я себя счастливее, чем сейчас, и не чувствовал никогда, — Муравьёв говорил негромко, в глаза заглядывая, — я бы с тобой навечно остаться хотел.       Резко вздохнув, парень сел, отстранившись.       — Ничего ты не знаешь, Серёжа, — юноша резко головой мотнул и за плечи себя обнял, будто закрыться пытаясь.       — Что ты, Мишенька? — Апостол рядом сел, осторожно плеча касаясь и замечая едва подрагивающие губы, как бы Мишель не старался себя сдерживать.       — Надо было раньше сказать… я ведь не навсегда тут, последняя это наша встреча…       — Но почему же? Я за тобой могу-       — О господи, да нет же, Серёжа, — парень зажмурился, ещё сильнее сжимаясь и уходя от прикосновения, как испуганный ребёнок голову в плечи вжал, самого худшего опасаясь, — неужто ты не понял, кто я?       Серёжа замолчал и лишь осторожно подвинулся ближе, плечом ободряюще коснулся, не рискуя слишком резко границы нарушать.       — Знаю я, Мишель, давно уж понял, не дурак, — тихонько ответил Муравьёв, стыдливо опустив глаза, словно не должен был он всего этого знать.       Мишель вздрогнул, будто его ледяной водой окатило, и резко повернул голову к Серëже, с недоумением глядя в глаза.       — Как это давно? Но я… я не понимаю, Серёж. Отчего же тогда приходил всë это время? Не страшно тебе? Я ведь мог тебя-, — голос дрогнул предательски и пришлось резко замолчать, без особого успеха пытаясь слезы, горло раздирающие, остановить.       — Не надо. Не говори. Я всë знаю, Миш… и всё равно я здесь, — Апостол по плечу гладил осторожно, медленно приобнимая, не так крепко, как буквально до этого, а мягко, показывая, что бояться его нечего, что уходить он не собирается. — А может все-таки и дурак, но не могу я от тебя отказаться.       И, как Мишель не старался этого не допустить, слезы блестящими дорожками по щекам потекли, ниже скатываясь на зацелованную грудь, солью на язык попадая. Сил держаться не осталось, да и смысл маску держать уже пропал полностью, так что юноша на Серёжу облокотился, позволяя себя обнимать утешающе, и только плакал беззвучно, порой носом громко воздух втягивая.       — Серёж, я… — голос всё так же сбивался, не выходило никак боль в груди унять, — я так не могу, я иначе хотел в начале, но ведать не мог, что так судьба сложится, я- я же исчезну, в следующую ночь, — Мишель на одном дыхании выпалил, снова всхлипы сдержать не в силах. — Я не хочу, Серёженька, не хочу.       — Тише, душа моя, мы что-нибудь придумаем, — Апостол к себе прижимал, ладонями озябшие плечи грея.       — Нет! Нельзя тут ничего придумать, и жертвовать я тобой не буду, ты жить должен, меня позабыть и жить дальше, а это… — юноша паузу сделал, глубоко дыша и губы от волнения кусая, — это пусть сном будет, неправдой, сказкой.       — Да как же это, Миш, — Серёжа серьёзно в глаза покрасневшие от слёз заглянул, от себя не отпуская, — неужели не понимаешь, не смогу я как прежде уже никогда, не мила мне такая жизнь, в которой тебя не будет.       Мишель всхлипнул шумно, да к груди прижался, тепло чужой кожи щекой ощущая и постепенно успокаиваясь. Всхлипы всё тише становились, пока не стихли совсем, разве что слёзы уже сами по себе из глаз продолжали капать, по коже сбегая.       — Мишенька, — Муравьёв шепотом обращался, тихонько продолжая по спине гладить, — неужели другого пути нет? Ты уверен?       Мишель молчал. И только спустя несколько минут ответил:       — Есть, Серёж, — юноша от груди оторвался и раскрасневшимися глазами прямо посмотрел, паузу мучительно долгую выдерживая, — вот только, — Мишель вздохнул, досадливо брови сведя, — только ты больше в мир вернуться не сможешь. Навсегда это, коли… коли решишься.       Апостол порывисто руки мишины в свои взял и с такой надеждой взглядом ответил, что у Мишеля сердце заныло ещё сильнее.       — Хорошо, любовь моя, ежели так.       — Серёж, навсегда это, уверен?       — Уверен, — Муравьёв руки к лицу поднёс, короткими поцелуями по костяшкам прошёлся, — точно уверен, Мишель.       Юноша прижался молча ближе, пытаясь мысли в кучу собрать и эмоции разбушевавшиеся успокоить, приходя постепенно в себя под мягкими прикосновениями.       — Серёж, не передумаешь если, завтра возвращайся. Или завтра или, одумаешься ежели, можешь уйти насовсем, — голос всё же дрогнул под конец.       — Без магии ты меня околдовал, — Апостол улыбнулся и мягко поцеловал, совсем легко, но так, что у Мишеля сердце чаще под ладонью, на груди лежащей, биться стало, — эти чары я разорвать не в силах.       Парень вздрогнул и покраснел, на светлеющий в предрассветных сумерках горизонт оборачиваясь и недовольно от столь быстро времени пролетевшего морщась.       — Солнце уж скоро взойдёт, не могу я тут оставаться больше, — Мишель вздох грустный подавил. — До следующей ночи тогда уж.       — До встречи, — Серёжа на прощание ободряюще обнял и улыбнулся, что всё хорошо будет, обещая. Костёр, в середине поляны разведённый, отбрасывал пляшущие отблески на лица парней в длинных рубахах и с васильковыми венками на головах, искрами стремился вверх, к звёздам, молчаливым свидетелям ночных разговоров и откровений этих двоих. Серёжа пришёл, как и обещал, даже не опоздав, хотя сбежать от гурьбой пошедших Ивана Купалу праздновать соседей было не так уж и просто. Мишель у края леса его встретил и, за руку взяв, привычной дорогой провёл, неспешно по сторонам озираясь, желая каждую мелочь запомнить, ведь кто знает, что там будет с той стороны. Дрова уж сложены были, и юноша, рукой проведя, разжег пламя, стремительно своими языками к нему потянувшееся. Отошёл немного, Муравьёву в глаза заглядывая.       — Точно?       — Точно, — Серёжа твёрдо смотрел, полностью своё решение обдумав и ни капли не сомневаясь. За Мишей хоть в пекло.       Мишель кивнул, крепче пальцы переплетая. Отпустишь руку — навсегда потеряетесь и никогда больше найти друг друга не сможете. А это даже страшнее смерти и того, что там за ней будет. Костёр призывно трещал поленьями, то разгораясь сильнее, то чуть подзатихая. Он завораживал, но юноше всё же страшно было. Всё ещё помнил он прошлый прыжок через костёр свой, помнил, чем закончилось всё это. Перед глазами мелькали воспоминания, сколько же людей через пламя сигали, его чарам покорные, даже вопросов не задавая. Никто из них руку ободряюще не сжимал, не стоял плечом к плечу. Да и сам Мишель предположить даже не мог, что и сам когда-то вновь окажется перед костром, снова страх перед стихией испытывая.       Только в этот раз одно отличие было, только одно, но решительно меняющее всю ситуацию. Сбоку Серёжа стоял, готовый в любой момент поддержать, готовый на всё, кроме как оставлять его. Такой невозможно красивый и живой, с гуляющими по лицу отблесками огня, путающимися в чёрных, как смоль, волосах, такой спокойный и уверенный, что Мишель и сам невольно этой уверенностью пропитывался и постепенно решался, страхи свои отодвигая подальше. Где-то в другой жизни, думалось юноше, он бы и сам за Муравьёвым куда угодно пошёл, хоть в неизвестность, хоть на смерть. Здесь же он взгляд прощальный по сторонам кинул, к Серёже оборачиваясь.       — Навсегда уж вместе друг с другом свяжемся, — в тёмных мишиных глазах отблески пламени играли, нечто совсем уж демоническое выражению лица придавая.       — Я знаю и готов, Мишель, — Апостол улыбнулся, светло, искренне. Мишель перевел дыхание.       — Серёж…       — Да?       — Я люблю тебя.       — И я тебя.       Серёжа нежно в глаза заглянул, слегка улыбнувшись, подбадривая и убеждая этим, что всё в порядке, и на костёр взгляд перевёл. Много раз он через них на праздник прыгал, да вот только волнительно каждый раз было, как знать, насколько высоко огонь взметнуться решит. Муравьёв с Мишелем переглянулся и руку покрепче сжал. Не сговариваясь, они с места сорвались и через пламя прыгнули с разбега. Сверкнули белые рубахи и накрепко — никакой силой не расцепить — сцепленные кисти. Кудри светлые и глаза чёрные, многих на своём дне похоронившие. В зелёных радужках огонь отразился, тонкую полоску губ на мгновение из полумрака выхватывая. Прыгнули — и как и не было на этом месте никогда ни костра, ни встреч ночных.       Несколько лет уж с тех пор прошло, в деревне сначала пошумели, когда Сергей наутро не вернулся, людей на поиски снарядили, да только вот даже тела найти не сумели, хоть и поговаривали, что в былые времена трупы порой находили на поляне ведьминской. Подумали уж было, что зверь лесной задрал, да только не водилось в этих краях отродясь животных, ежа опаснее. Слухам развеиваться свойственно, как дыму от костра, и через время осталось только смутное воспоминание об истории, когда-никогда детям на ночь рассказываемой, как сказка страшная, чтоб в лес они ходить не смели, иначе заберёт из дух злой лесной. Год сменял другой, а люди в лесу пропадать перестали, хоть раньше и случалось такое раз в несколько лет, и деревни жители успокоились, задвинули предание на дальнюю полку. Так, достать при случае, похвастаться, да обратно закинуть. Позабыли люди, и только лес, да луна, свидетелями всего бывшие, память хранят. И кто умеет их язык понимать, тому и рассказывают они о любви сильной настолько, что оковы магии разорвать сумела и за грань дала смелости шагнуть. Любви, которая смерти выше и с которой ничего не страшно.