в тёмный омут с головой

      Луна уже высоко поднялась над горизонтом, ещё чуть-чуть — и дойдёт до середины небосвода, чтобы потом снова вниз двинуться. Мишель на неё неотрывно смотрел, нервно ногой в воздухе покачивая, не в силах остановить движение. По поляне ходить кругами надоело, и теперь волнение копилось где-то в груди, не давая спокойно сидеть на месте. Что-то было не так, казалось, даже травы шумели тревожно, нашёптывая мысли разные. Пусто было нестерпимо, полночи уж прошло, а Серёжи всё не было. «Неуж случилось что», — парень в ожидании теребил подол своей рубахи и время по звёздам отсчитывал, постепенно осознавая, что Муравьёв сегодня не придёт. Впервые за несколько месяцев не появится лунной ночью, ведомый непонятным чувством, подсказывающим, когда верно прийти.       Лето незаметно пролетело на треть, гонимое вперёд улыбчивыми ночами и ожиданием новых встреч, невысокие травы сменились синими кляксами васильков, а листва распустилась в полную силу, наполнившись силой и жизнью. Жизнь кипела под каждой травинкой, разгоняла соки и покоившиеся доселе чувства. У Мишеля в груди словно тоже цветы расцветали, так сразу и не скажешь, отчего это волнительное чувство, и ещё дольше будешь принимать ответ, сомневаясь, что именно разгорается где-то в сердце. Нехотя пришлось признать, что с Серёжей было не так, как со всеми другими до него. И во взгляде его, и в поступках, и в словах были сплошные искренность и восхищение, чего вместе юноше встречать раньше не доводилось. Серёжа был открытым, и Мишель сам не понял, как в эту ловушку тепло смотрящих глаз попался. Наверное, и невозможно было устоять, когда на тебя так смотрят и так к тебе относятся. «Странный он, — думал парень, пиная пяткой по бревну, — и красивый, как можно так-то».       «Вздор это всё, — недовольно проносилось в голове, — он мне не для того был нужен. Но отчего же он хороший такой». Юноша головой встряхнул, пытаясь раздумья отогнать, но выходило плохо. Много закатов лун он за жизнь повидал, куда больше, чем обычным людям отведено. Много и парней, и девушек знал, что им очарованы были, часто видел желание в чужих глазах, но ничего кроме необходимости чужую душу забрать не испытывал, тут же было что-то другое. Что-то, заставлявшее Мишеля самого испытывать чувства смешанные. А ведь как хорошо всё шло поначалу, как Серёжа приходил слепо и вопросов не задавал, парню только и оставалось, что чувства подогревать, заигрывая, взгляды случайные кидая и делая вид, что не замечает, как его рассматривают. Мишель мог бы вообще никаких усилий не прилагать, магия его слушалась всегда. Мог бы, да скучно было. Всё ведь шло по плану, годами отлаженному, пока парень, в глаза чужие глубже, чем стоило, не заглянул, увидев слишком много.       "— Серёж, а ты бы мне звезду поймал?       — Что угодно для тебя, душа моя.       — Что, прямо всё?       — Прямо всё.       — И умер бы?       — И умер бы,” — диалог проскользнул в голове, заставляя криво улыбнуться. Знал бы тогда Муравьёв, на что согласие давал, знал бы, что теперь спас себя, кажется.       "Неужели оплошал где-то, колдовство ни разу не подводило доселе,” — юноша руками голову подпёр, размышляя. Ежели Серёжа не придёт больше вовсе, то значит, что не судьба в этот раз его планам сбыться, а это смерти равно. Грустно было, любил Мишель этот мир, нравились ему звуки и запахи, любил он среди леса ходить, за жизнью ночной наблюдая, и дом свой покидать он никак не хотел, вот и держался всеми силами. Но в то же время где-то в душе теплилась несмелая радость от того, что с Апостолом тогда ничего не случится, не придётся ему очередной жертвой среди череды ничем не запомнившихся лиц быть. Видимо, ошибся где-то, расслабился, слишком близко подпустил, вот Серёжа и сделал невозможное, сбросил наваждение, понял, что странные были эти встречи ночные, что неладное тут было что-то и сбежал вовремя. Дураком последним надо быть, чтобы так не сделать. Мишель вздохнул, луну взглядом провожая. Хорошо тут, среди других живых существ, среди тянущихся к солнцу растений и деловито снующих зверьков и жучков, так одиноко, но так хорошо. А что до запланированного, то нового он никого найти не успеет, а Муравьёв теперь придёт уж вряд ли.       Слабо Мишель на что-то надеялся, в следующую ночь подходящую глядя в небо и отсчитывая часы после времени, когда Серёжа приходил обычно. Пусто было на душе, тоскливо, и даже кометы над головой не радовали, как обычно, не хватало чего-то. Да и не так он бы последние дни провести хотел, хотя бы с кем-то рядом быть было бы лучше, всё без этой внезапно начавшей угнетать пустоты на множество вёрст кругом. Даже на шаги поспешные парень внимание обратил не сразу, приняв звук за шутку фантазии, заполняющей пробелы в окружающей действительности.       — Мишель, здравствуй! Прости, что поздно так, — Муравьёв выглядел запыхавшимся, словно действительно через лес спешил, боясь не успеть вовремя, даже щеки раскраснелись немного от шага скорого. — Всё никак из дома выскользнуть не получалось.       Мишель, наклонив голову, смотрел на Серёжу несколько мгновений, как на призрака. Он ведь не под чарами, это точно, он волен навсегда сюда дорогу забыть, так что же его возвращаться заставляет, парень не понимал. Было у него время, чтобы постараться принять, что не придёт Апостол больше, не улыбнётся так светло и искренне, не будет больше никто с травами ему помогать и разговорами ночи коротать. Как гром средь ясного неба, пришло осознание, что Серёжу сюда привело. Надо быть последним дураком, чтобы возвращаться в ночи в чащу к нему, к Мишелю. Ну а хуже были только влюблённые дураки, готовые действительно ради своей любви не только в лесу ночами встречаться, но и на эшафот пойти, умереть, лишь бы возлюбленный жить мог. В груди больно от того стало, не ожидал юноша того, что кто-то настолько полюбить его сможет, чтобы даже вопросов лишних не задавать, чтобы так преданно рядом быть при каждой возможности. Вот и сейчас Серёжа стоял до невозможности открытый, смотрел в глаза прямо и улыбался слегка, ответа ожидая.       — Да ничего, — вздохнув, Мишель отвернулся и принялся очередной букет собирать, чтобы было, чем руки занять. Парень привычно самые красивые цветки срывал, складывая один к другому, колосьями букетик дополняя и чересчур внимательно выбирая, что ещё добавить можно. Очень отвлечься хотелось, чтобы как-нибудь в голове всё само улеглось, ведь Серёжи появление настоящий шторм подняло, перепутавший всё, что смог прежде по полочкам распихать Мишель. С чувствами тоже полная неразбериха творилась, и он и сам не знал, что теперь делать. Муравьёв ведь сам не уйдёт, а кому-то из них всё-таки придётся это сделать. И как бы хотелось не выбирать, как бы хотелось обычную жизнь людскую прожить, но это уже вне власти юноши было.       — Миш, что случилось, печальный ты сегодня, — Серёжа сидел, голову подперев, и за парнем наблюдал не таясь, — али расстроил тебя чем-то? Или ты обиду на меня держишь, что я в прошлый раз не явился? Так я объяснюсь!       — Нет, я вовсе не в обиде на тебя, не бери в голову, Серёж, — Мишель ободряюще улыбнулся, возвращаясь к прерванному занятию и погружаясь в мысли. Сколько у них встреч осталось-то, он пытался вспомнить. Выходило, что совсем мало, катастрофически меньше, чем хотелось бы. Парень взгляд на завороженно смотрящего на него Муравьёва кинул, вновь чувствами захлебываясь. Не под чарами он, по своей воле пришёл, и от этой мысли становилось ещё хуже. «На гибель ведь ты идёшь, Серёж, как мотылёк на пламя летит». Безумно отвлечься хотелось, чтобы как раньше, заигрывая, за собой повести в лес, причуды разные показывая. Да вот только не мог Мишель даже взглянуть на Муравьёва спокойно, на его столь искренний взгляд, всё вину от этого свою чувствовал. Сознание подсказывало, что отпугнуть Серёжу надо, чтобы обиделся тот или разочаровался, чтобы не приходил хотя бы неделю, а там уж и не страшно будет, коли всё-таки вернуться на опустевшую полянку решит. Так было бы правильно, Апостол может и будет с разбитым сердцем ходить, но хотя бы живым останется, не заслужил ведь он участи, себе уготованной. Только вот сердце, источник всех бед, иначе хотело, отчаянно отпускать Серёжу отказываясь. Что оно знает, это глупое сердце, оно ведь и само жить хочет, всё так же мир чувствовать и радоваться. Мишель вздохнул, взгляд в сторону отводя, чтобы не смог Муравьёв ничего разгадать.       — Не стоило смотреть в мои глаза, и не утони потом в своих слезах, — тихо разнеслось над поляной: мелодия, которую столь долго юноша напевал, в слова сложилась наконец. Мишель продолжал петь негромко, по травам рукой проводя и взгляд к небу поднимая, нарочно не глядя на реакцию Серёжи. Не хотел он видеть, как у Апостола волнение во взгляде проскальзывает, как в слова он вслушивается серьёзно, губу немного прикусив. Не хотел Мишель этого всего знать, потому что тогда пропал бы насовсем, запутался б в сетях, какие на других людей обычно набрасывал, окончательно. Апостол был невыносимым сейчас, невыносимо хорошим и правильным, невыносимо любящим и безрассудным, раз по своей воле к парню возвращался.       — Миш? — Муравьёв ближе подошёл, на корточки рядом садясь. — Всё в порядке? На тебе лица нет.       — Да, Серёж, — парень в глаза взглянул, стараясь грусть погасить, — не беспокойся за меня так, право, не стоит. Пошли пройдёмся?       — Как угодно, — Апостол улыбнулся, венок из рук принимая и случайно на чужих руках касание задерживая.       Мишель, как ни старался прежнее веселье изображать, каждый раз, как Серёжа взгляд отводил, заметно сникал, не в силах улыбаться. Муравьёв хоть и поглядывал с беспокойством, все изменения подмечая, вопросов больше тактично не задавал, наоборот пытаясь развлечь и показывая складывающиеся из тёмных коряг силуэты животных, рассказывая истории нелепые, что в деревне происходили. Юноша оживал ненадолго, вслушиваясь, но затем потухал снова, не на шутку этим Апостола волнуя.       — Серёж, неважно мне что-то, — Мишель остановился, взгляд виновато отводя. Сил рядом ходить и делать вид, что всё, как и прежде, уже не было. — Невмочь мне дальше гулять, ты бы домой лучше шёл.       — Миш…       — Нет, не надо, Серёж. Вот только, — парень навстречу шаг сделал, взгляд просяще поднимая, — приходи в следующий раз. Пожалуйста.       — Как скажешь, — Муравьёв улыбнулся мягко, рукой уж было дернув, чтобы приобнять на прощание, но опомнился. — Разбирайся уж с недугом скорее.       — Постараюсь, — Мишель кивнул благодарно, отступая в чащу.