Со дна сердца

Хакс был не самого лучшего мнения о Сопротивлении. Что до того, как он попал в этот медвежий угол, что после — отношение Хакса к данному повстанческому образованию практически не изменилось. Настоящая дыра: всё здесь было грубым и неустойчивым, едва ли не вся техника принадлежала к каким-то старым и давно забытым образцам. Конечно, Хакс мог просто ещё не всё видеть, и на самом деле далеко не все базы сопротивленцев представляли собой переоборудованные центры их предшественников-повстанцев. Очень хотелось надеяться хоть на что-то приличное и более менее достойное, раз Первому ордену до сих пор не удалось уничтожить это сборище не пойми кого. Должно же быть какое-нибудь преимущество!.. Хакс невольно сравнивал свою прежнюю оставленную роль в системе Первого ордена с той ролью, которая присуждалась ему теперь в Сопротивлении. Со смертью Сноука много чего изменилось, прямо-таки перевернулось с ног на голову: Рен стал главным, и полномочия Хакса оказались сильно ограничены. Более того, раньше за Реном присматривал сам Сноук, направляя своего подопечного в нужную сторону и постоянно регулируя его поведение. Немногим позже Хакс во второй раз признал влиятельность гуманоида, потому что потом Рена некому было стабилизировать и держать в нужном тонусе. Эта миссия несправедливо легла на окружение чрезмерно эмоционального ситха, и больше всех, наверное, доставалось именно генералу Хаксу, который, по привычке стараясь выслужиться, мелькал перед Реном в первых рядах. Превратиться в няньку для неуравновешенного детины — Хакс не считал, что чем-то заслужил подобное. Началось бесконечное: Верховный лидер то, Верховный лидер это… «Как думаете, мы сняли его?» — вопрос совершенно не издевательский, потому что задан был ради своеобразного утешения Рену, на тот момент озабоченным неким… Кем?.. Возможно, Хакс потому и нашёл в себе силы сбежать тогда, что не хотел в конечном итоге лишиться головы, став жертвой чьей-то инфантильности. Он стремился покинуть ту среду, где от него негласно требовалось сентиментальничать с психически незрелой личностью. Казалось, он достиг желаемого. Но увидев Сопротивление изнутри, Хакс ужаснулся. Буквально каждый сопротивленец наивно твердил о вере и надежде, игнорируя реальное положение дел. Связанная одной идеей толпа руководилась единицами, теми, кто брал на себя ответственность и, помимо повторения всеобщей мантры, давал критическую оценку текущей боевой силы. В связи с этим в сложившейся повстанческой системе то и дело обнаруживались какие-нибудь недостатки, мелкие и не очень изъяны, которые устранялись медленно и неохотно, и, разумеется, только при том условии, если их вообще везло кому-то заметить. В этом плане Хакс в везучести не нуждался: так уж сложилось, что в своё время он много занимался организационными вопросами, так что разглядеть брешь в том или ином проекте ему было несложно. В определённой степени его это злило. Потому что, если ранее вся безрассудность и бесшабашность концентрировалась на одном Рене, и соблюдать предельную осторожность следовало только при нём, то здесь, в Сопротивлении, те же качества равномерно разделились между всеми повстанцами, и быть начеку приходилось постоянно, с каждым при общении подбирая правильные слова и сохраняя максимальную нейтральность к происходящему. В Первом ордене обычно метался и бесился один Рен, заставляя сходить с ума остальных, здесь же все находились в беспорядочном движении, и Хаксу казалось, будто Сопротивление сводит судорогой. И вот, если раньше оттого, что Рену нужно было уделять особое внимание, у Хакса порой мог дёрнуться глаз, то сейчас, от понимания, что Сопротивление нуждается в поддержке каждое мгновение, Хакса время от времени прошибала мелкая дрожь. Ему казалось, что он пришёл к тому, от чего так отчаянно пытался уйти. Впрочем, Хакс не спешил сокрушаться. В Сопротивлении у него был шанс протянуть подольше, вполне возможно, он даже сумеет застигнуть момент падения Рена, а уж в том, что вышедший из-под контроля подопечный Сноука всё погубит, он ни капли не сомневался. Ненависть к Рену помогала Хаксу держаться среди бывших врагов. Первое время ему было очень тяжело привыкнуть к новому окружению; он знал, что пока от него можно получить хотя бы малейшую полезную информацию, он в относительной безопасности и владеет какой-никакой неприкосновенностью. Вот тут-то у него было преимущество, гораздо больше, чем у FN-2187, Финна. Хаксу казалось, что Лея, генерал Органа, пока была к нему благосклонна. И он тешил себя этим. А в будущем он что-нибудь придумает. Хакс не мог сказать, что в Сопротивлении его любили. Терпели — вот более подходящее слово. Хакс не придавал этому особого значения, потому что сам ни к кому не испытывал симпатии, сохраняя определённую дистанцию. Правда, к кое-кому он всё же проявлял некоторую лояльность. С тех самых пор, как Дэмерон взял над ним кураторство, даже, может, и ещё раньше, Хакс нашёл в нём своего человека (неважно, что звучит так громко). Ещё тогда, когда Хакс раскрылся как шпион Сопротивления, и По воскликнул, что «он знал» (между тем Хакс был полностью солидарен с Финном и был уверен, что ничегошеньки Дэмерон не знал), его холодность к пилоту-повстанцу подрастопилась. Наверное, в тот момент он просто был тронут тем, что кто-то обрадовался ему (ему или тому факту, что он теперь официально считается союзником Сопротивлению?). В общем, Дэмерону Хакс доверял больше, чем остальным сопротивленцам. Он чувствовал, что в чём-то на По всё-таки можно положиться. В каком-то смысле, их с По можно было считать негласными товарищами. Вряд ли могло сложиться как-то по-другому: за Хаксом время от времени нужно было присматривать, и под этим предлогом бывшего генерала Первого ордена поселили в одной каморке с По (ну, а ещё потому, что Сопротивление было не очень богато на жилые места, и в любом случае у Хакса не было возможности жить отдельно). Таким образом, они сблизились, если, конечно, уместно будет так сказать. Хакс к Дэмерону точно притерпелся, и за неимением дополнительного спального места доверие между ними возникло грубо и прямолинейно: По во сне рук не распускал, убить не пытался, спать в целом не мешал. Со стороны Хакса всё было гораздо проще, так как зависимым здесь являлся он, и чудить ему было смертельно опасно (неизвестно, что думал по этому поводу сам По, но Хакс придерживался именно такого мнения). По итогу, Хакс не нарывался, а Дэмерон не выпендривался. Обоим этого было достаточно для вполне сносного сожительства. Поначалу, чувствуя за собой ответственность, Дэмерон таскал Хакса за собой по всему лагерю Сопротивления. Выполнял свои обязанности, одновременно с тем вводя новоиспечённого союзника в курс дела, и поступал так совершенно без задней мысли. Немногим позже Хакс стал получать больше свободы и возможностей проявить самостоятельность, так как время от времени По вынужден был отлучаться. В таком случае, вернувшись с задания, заваливаясь в их с Хаксом каморку, По грозно (больше полушутливо, конечно) хмурил брови и ради спокойствия совести спрашивал что-нибудь вроде: «Ну? Ничего не сломал?». Получая в ответ краткое «нет», он, вопреки своей привычной болтливости, ничего более не говоря, падал на кушетку, двигался к стене и тут же засыпал. В дальнейшем, когда По убедился, что Хакс довольно-таки востребован во всеобщей работе и без присмотра в принципе не остаётся, он вообще забыл об опасении выпустить своего подопечного из поля зрения. И потребность в одном и том же вопросе по вечерам быстро отпала. …Хакс недолго присматривался к По. Пусть за день они виделись только два-три-четыре раза (утром и вечером, а ещё, если благоприятно сложатся обстоятельства, пересекутся и в лагере), Хаксу этого оказалось достаточно, чтобы сложить для себя психологическую характеристику Дэмерона и прийти к выводу, что его всё (или почти всё) устраивает. Вообще, Хакс считал, что с По они неплохо ладят. Определённого взаимопонимания достигли уж точно. Заметить это было несложно: По так или иначе проявлял удивительную тактичность, а Хакс просто вёл себя очень осторожно. Тем не менее, как бы Хакс ни переживал по поводу своего места в Сопротивлении, в одном он уверился достаточно легко: к По можно обратиться за помощью в случае чего. Но это не значило, что Хакс собирался когда-нибудь этим воспользоваться. И он сам не мог сказать наверняка, в чём тут было дело, и одна ли только гордость была виной его упорству. Они с Дэмероном разговаривали мало. Не сказать бы лишнего, — такую установку сделал себе Хакс. Не спровоцировать, не разозлить, — он очень боялся обратить По против себя. Хакс остро чувствовал своё зависимое положение и стремился как можно меньше привлекать к себе ненужного внимания. И как бы ему не хотелось видеть в их каморке с По какой-никакой оплот, он должен был постоянно себя контролировать, чтобы не испортить налаженных отношений. По отмалчивался по другой причине — к концу дня у него элементарно не оставалось сил, чтобы наговорить Хаксу глупостей. И Хакс честно не знал, должен ли он завидовать друзьям Дэмерона, которым достаётся большая часть такого активного общения с По. Впрочем, ему хватало перебрасывания парой коротких фраз, пока По ещё окончательно не провалился в сон. Сам Хакс засиживался допоздна: он не расставался с порученной ему работой даже в относительно свободные часы, выкрадывая необходимое время из времени, предназначенного для сна. По не возмущался включенной по полночи лампе, он накрывался одеялом с головой и наслаждался сном. Хакс был ему за это признателен. Привыкший однажды к бешеному рабочему ритму, сейчас он постепенно перестраивался к новому ходу работы. Это оказалось не так просто: Хакс брался за всё, что мог сделать, и аргументировал своё рвение желанием дать Сопротивлению возможность одолеть ненавистного ему Рена. Но время шло, Хакс втянулся в процесс непрерывного труда, как будто проникшись общей идеей, тем самым не позволяя Рену жить в его голове на постоянной основе — мысли Хакса перестали крутиться только вокруг одного ситха. Иногда Хакс думал о Дэмероне. Так, давал себе немного отвлечься, чтобы расслабить мозги. Тихонько фантазировал, представлял безобидные вещи, мало чем связанные с текущей войной (по крайней мере, он старался хотя бы мысленно не касаться насущной темы, но получалось не очень). Как-то так сложилось, что По стал занимать отдельное место в его расписании, и размышления о нём приравнивались к своеобразному хобби. Зная По (а в каком-то смысле Хакс его уже знал достаточно хорошо), было несложно предугадать его примерное будущее. Бессознательная тяга к геройству, пожизненная любовь к полётам и слабость к военным авантюрам — Дэмерону очень непросто придётся жить в мирное время, в этом Хакс не сомневался. Поначалу, ему, может, и будет интересно следить за порядком в Галактике, но вряд ли его хватит надолго, — приблизительно таким образом Хакс бесцельно и аккуратно пытался заглянуть немного дальше войны, и по неизвестной ему причине всегда со стороны победившего Сопротивления. Про себя он ничего не придумывал, возможно потому, что подозревал, будто Первый орден в конце концов растопчет сопротивленцев, и его, предателя, заодно. Но война продолжалась, Сопротивление не намеревалось сдаваться, и Хакс постепенно начинал верить в силу повстанцев и их влияние на ход событий. И вместе с тем в голову стала прокрадываться мысль — чем же ему самому заниматься после войны, если повстанцы одержат верх? О смысле своего существования Хакс прежде никогда не задумывался, но здесь он не видел совершенно никаких перспектив. Ни тебе правления Галактикой, ни общего признания, как с ним поступит потом Сопротивление — тоже неизвестно. Даже мысли о смерти Рена больше не приносили никакого удовольствия, — Рен сгинет, а ему, Хаксу, что потом делать? В каком направлении реализовывать себя дальше? Хакс не знал ответов на эти вопросы, и в один из вечеров, когда он основательно задумался о своём собственном будущем, его взяла такая злая тоска, что ему сделалось по-настоящему дурно. Внезапно его пробил озноб, он сильно вспотел и почувствовал тошноту. Тяжело билось сердце. О работе ночью можно было забыть, — Хакс понял это, когда решил ненадолго прилечь и успокоиться. Состояние лёгкого недомогания грозило перейти в предобморочное, и Хакс подумал, что, возможно, если бы он в последнее время так сильно не увлекался частым потреблением кафа, подобного недоразумения, скорее всего, не произошло бы. По, вообще-то, говорил о чём-то похожем…  — Ты сегодня рано, — раздалось сбоку.  — Да.  — Заболел? Хакс вместо ответа громко вздохнул, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Он попробовал измерить пульс. Ему было душно.  — Что ты собираешься делать, когда всё закончится? — спустя некоторое время спросил Хакс, когда, как ему показалось, его стало отпускать. С некоторыми вопросами внезапно захотелось разобраться здесь и сейчас, и он не стал тянуть с этим. Теперь была очередь вздыхать По.  — Я привык решать задачи по мере их поступления, знаешь ли, — и от его слов Хаксу заново поплохело. От недальновидного Дэмерона нужно было ожидать чего-то такого. — А что, у тебя есть предложения?  — Ничего нет, — сердито буркнул Хакс, свиснув с края кушетки, не в силах сдержать рвотного позыва. Только рвать было нечем — последний приём пищи у Хакса случился несколько долгих часов назад. Пищевод схватил болезненный спазм.  — Проклятье, Хакс! — тот не заметил, как По стремительно перемахнул через него, так как организм вновь безуспешно попытался вывернуться наизнанку. Вспыхнул свет, и перед лицом Хакса возникло лицо По. — Что с тобой? Мне позвать кого-нибудь?  — Тахикардия бьёт, — не очень уверенно отозвался Хакс, стараясь дышать как можно ровнее. — Может, нервное. Не надо никого звать, само пройдёт, — и тут же, не задумываясь, приврал для пущей убедительности: — у меня уже было такое. По убеждённым не выглядел.  — Уверен? Хакс рассердился.  — Иди спать, Дэмерон. По всегда был очень отзывчивым, и Хакс не имел ничего против, однако больше предпочитал наблюдать проявление такой черты характера со стороны, когда По взаимодействовал с другими людьми. Выражение очевидной заботы кем-то другим к своей персоне Хакса раздражало. Возможно, он просто давным-давно разучился принимать эту самую заботу, приспособившись справляться со своими проблемами лично, ведь если ты не можешь найти выход из ситуации сам, ты жалок и безнадёжен. Хакс, скрепя сердце, мог признать свою трусоватость, иногда, может, даже и малосилие (слабость, чего уж придумывать слова помягче), но назвать себя ничтожеством он никому не позволял. Не хотел бы позволять, если быть точнее. В действительности с этим возникали некоторые сложности. В общем, По отступил, и Хакс определённо почувствовал удовлетворение. Свет был выключен, Хакс, лёжа на животе, принципиально остался с краю, и По пришлось расположиться полубоком у стены. Хакс уже увлечённо раздумывал, что бы ему следовало проверить — сердце, эндокринную систему или желудок, когда Дэмерон, видимо, не сдавшись до конца, опустил свою лапу ему на поясницу. Ни выше, ни ниже. Легонько похлопал в знак поддержки. И всё, убирать, судя по всему, не собирался. Хакс переживал разные эмоции. Он успел испугаться, растеряться, молча возмутиться и совершенно забыть про тошноту. Сначала его волновало резко нарушенное пространство (сон спиной к спине с По Хакс к таковому не относил, так как избежать этого было никак нельзя), потом он в смятении разгадывал скрытый смысл жеста, и, предварительно найдя в нём нечто оскорбительное для себя, уличил По в высокомерии. Затем, ещё немного подумав и обнаружив несоответствие между достаточно давно сделанными умозаключениями по поводу личности Дэмерона и спонтанно, только что выведенной оценкой, Хакс решил поразмыслить над вопросом ещё раз, и, к тому же, более тщательно. В конце концов он пришёл к выводу (скорее, чудом себя убедил), что поступок По носит исключительно дружеский характер, следовательно, сам По таким образом выражает сочувствие. Сочувствие — не жалость. Если нет жалости, нет и снисхождения, а значит — нет и высокомерия. Это самое главное. По не стал дожидаться, когда и какой по итогу вердикт вынесет его сосед, и заблаговременно уснул. Хакс чувствовал, как подрагивает рука Дэмерона, и находил в этом нечто комичное и одновременно с тем удивительно близкое. Раздражение ушло, уступая место сонному, насколько это было возможно с учётом вернувшейся тошноты, спокойствию. Хакс подумал, что с него не убудет, если он пойдёт на компромисс, и поэтому, максимально абстрагировавшись от неприятных ощущений, попытался не спугнуть подступающий сон, отказавшись от идеи спихнуть руку По.