пирсинг

— ну да, силко, я же совсем-совсем забыла, что у меня абсолютно нет ебучих татух вот почти везде. — мастер, который тебе их бил, самый лучший в зауне, можно сказать, единственный хороший, он хотя бы колет не чернилами из ручки и швейной иглой, но у него сейчас небольшие проблемы, а больше я никому твоё тело доверить здесь не могу. — а себе? и она пялится, глаза выпученные, огромные, на половину еблища, руки скрестила на этой своей груди, из-за которой сейчас весь сыр-бор, и ножкой по полу стучит. как кролик. — нет, серьезно, если здесь все такие пиздорукие и обяз наградят меня спидаком, сделай это самолично. сколько ещё мне ждать, пока здесь выродится хороший пирсер? — я, по-твоему, хороший пирсер? — ты руки моешь. и если ты этого не сделаешь, я это сделаю сама, а уж я-то их не мою, знаешь сам. взбалмошная. он смотрит на неё ещё раз, она нижнюю губу закусила, дуется, ждёт ответа, у неё в башке «всё равно всё будет как я скажу», детский сад. он хлопает ладонью по столу, она, игнорируя стол, садится ему на коленки. — я позвоню по поводу украшения, привезут через час. ты точно не передумаешь через три дня после сделанного? — да ладно. выковыряю и все. но пока что оч хочется. тяжело. он вздыхает. она заводит руки себе за голову и тянет за ленточку топа, он с ее груди спадает наполовину. — вот здесь. понял? левый сосок, кольцо. тебе нравится моя грудь? вопрос никогда не неожиданный, если его задаёт джинкс. — очень нравится, она идеальна. ты вся идеальна. — окей, — она фыркает, будто он сказал «ну ниче так сиськи», завязывает топ и поднимается на ноги. — уведоми, как только приедет цацка, я у себя, покусики. — до свидания.

***

большое кольцо для первичной носки приходится замачивать в мирамистине и физрастворе несколько раз, джинкс его постоянно трогает, вертит во все стороны и смотрит. — скучное. — титановый сплав. как только отёк спадёт и заживет прокол, сможем выбрать что-то поинтереснее. — хо-ро-шо. она тянет за полы футболки, снимает ее и падает на велюровый диван, застеленный клеенкой. на джинкс только татуировки, сделанные «единственным хорошим мастером» и чёрные треугольные трусы в принт с хот-догами. она болтает свисающей с дивана ногой и сдувает челку со лба, пока силко снова вымачивает кольцо в дезинфекторе и с классным, великолепным, охуительным звуком натягивает на руки синие латексные перчатки. боже, какой же хороший звук, джинкс не знает, почему он ей так нравится, в этом есть что-то формальное и спокойное, похуистически-медицинское, противоречащее ей, как весь силко, короче, пока что все клево, и, с ещё более охуительным звуком, он достаёт одноразовую иглу из бумажного блистера. — ты должна понимать, что я не профи, но я все равно сделаю это лучше, чем кто угодно в зауне. проколю и сразу вставлю украшение. — вставишь в дырку? — да, джинкс. она закусывает нижнюю губу, чтобы не прыснуть со смеху, но она так рада, что именно он этим занимается, ей так нравится, что ему похуй на контексты, что он такой серьезный, о боже. ей так нравится когда он подходит поближе, ногой толкая маленькую тумбу на колесиках, с иглой, салфетками и колечком в металическом судне с мирамистином. когда он кладёт ладонь на ее грудь, вытирает проспиртованным ватным диском — холодно и приятно. — глубоко вдохни, — голос тоже такой, холодный и приятный, она набирает полные легкие воздуха и не зажмуривает глаза, она никогда бы себе не простила, если бы не увидела лицо силко, который большой иголкой протыкает ей кожу насквозь, нет, это слишком. он делает это за пару секунд — да, умеет обращаться с иглами — дальше проталкивает колечко и закручивает шарик — у него такие пальцы длинные, тонкие, классные, делает легче легкого, просто взрыв. и его ладонь накрывает ткань влажных, прилипших к пизде трусов. — папа, — она говорит это рефлекторно, скорее тупо хнычет, чем говорит, но все же ее спалили. — ну и что с тобой не так? господи, с ней не так все, ее спина прилипла к клеенке, сосок пульсирует болью, и очень хочется тереться об ладонь в медицинской перчатке, об эту совершенно безразлично лежащую на её промежности ладонь и джинкс просто принимает все это, ебёт его руку, трется и хныкает, тупая и слабая в этот момент, безмозглая, очаровательная. он всё же тает, он улыбается, она милая, он сжимает ее шею второй рукой — это всё диморфная экспрессия, сделать больно котёнку, уничтожить что-то красивое, убить своих любимых — она течёт ещё сильнее, пока он ее душит и держит ладонь на этих смешных трусиках безучастно. что ему нужно сделать, чтобы она кончила в слезах за три секунды? немного отодвинуть трусы и прикоснуться к ней без помехи в виде ткани? она слишком милая чтобы останавливаться на этом, но ей будет достаточно, ей будет слишком, дальше она станет тупой тряпичной куклой, лишь иногда всхлипывающей, потерянной, не осознающий совершенно ничего, хотя она и говорила, что ей это нравится до отключки, но всё же лучше не доводить все до грани сейчас, ведь — боже, совсем забыл, — джинкс скулит недовольно, когда он перестаёт сжимать ее шею, смотрит неверяще и расфокусированно, но потом он тянет за колечко в ее только что проколотом опухшем соске, и джинкс пробивает током. даже рука в латексной синей перчатке, которой силко теперь неспешно ей мастурбирует, отходит на второй план, и, боже, /это/ было самое, самое-самое, самое-самое-самое пиздатое ее решение за всю ее нахуй жизнь — сделать этот злоебучий прокол, о господи. — так он никогда не заживет, я не буду так больше делать. — пожалуйста — что? она задыхается — силкопапаещепожалуйста все на выдохе, он дёргает за это кольцо ещё раз, сжимает ей грудь ладонью, из прокола течёт сукровица и кровь, на ее белой коже это контрастно и восхитительно, точно так же, как его ледяные пальцы, обтянутые резиной, в тёплых влажных стенках ее влагалища, он ее любит, и это все тоже контраст, эта любовь родственная и похотливая, уютная и опасная, он хочет слизать кровь с ее груди, но одёргивает себя — это уж точно не в рамках гигиены после прокола, а то, что она кончает на его пальцах — не в рамках ее любимого слова «папа». — мне нравится пирсинг, — говорит она первым делом. — ты правда лучший.