Игра с Печориным

      Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Рана моя почти перестала меня беспокоить. Какое-то отрадное чувство разлилось в моих жилах. Воздух чист и свеж, солнце ярко, небо синё - чего бы, кажется, больше? зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елисаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяной общество. .............................................. Я пошёл бульваром, где встретил несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору, то были семейства степных помещиков. Подымаясь к источнику , я обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые составляют особый класс людей между чающими движения воды. Наконец вот и колодец... На площадке близ него построен домик с красной кровлей над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько раненных офицеров сидели на лавке - бледные, грустные. Несколько дам ходили взад и вперёд по площадке, ожидая движения вод. Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к углу домика, стал рассматривать живописную окрестности, как вдруг слышу за собой знакомый голос: - Печорин! давно ли здесь? Оборачиваюсь: Грушницкий! Я познакомился с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды раньше меня. Грушницкий юнкер. Он только год в службе, носит по особому роду франтовства, толстую солдатскую шинель. Говорит он скоро и вычурно, закидывая голову назад: он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, производить эффект - их наслаждение. Он довольно остер, но одним словом никого не убьет; он слишком мало знает людей. Я его понял, и он за это меня не любит, хотя мы наружно в самых дружеских отношениях. Я его также не люблю: я чувствую, что скоро мы столкнётся на узкой дороге и одному из нас не сдобровать. Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то он, я думаю, старается! Мы встретились старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об образе жизни на водах и о примечательных лицах. — Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня. В эту минуту прошли к колодцу мимо нас три дамы. Пожилая, шла чуть впереди проводником, другие же - две юные барышни, шли позади неё под ручку. Их лиц за шляпками я не разглядел, но они одеты были по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего! На одной из юных леди было закрытое платье gris de perles, легкая шелковая косынка вилась вокруг ее гибкой шеи. Ботинки couleur puce стягивали у щиколотки ее сухощавую ножку так мило, что даже не посвященный в таинства красоты непременно бы ахнул, хотя от удивления. Ее легкая, но благородная походка имела в себе что-то девственное, ускользающее от определения, но понятное взору. Когда она прошла мимо нас, от нее повеяло тем неизъяснимым ароматом, которым дышит иногда записка милой женщины. Вторая же, носила платье того же кроя и цвета tourterelle, муслиновую шаль Bleuâtre, водопадом спускавшуюся с её покатых плеч. Фигура её была более крепкой, нежели у её подруги, и походка не отличалась той лёгкостью, однако было в ней иное очарование - казалось, она не шла, а плыла, словно лебёдка. Было в ней некое благородство и стать, отличавшая истинно русских барышень. — Вот княгиня Лиговская, — сказал Грушницкий, — и с нею дочь ее Мери, как она ее называет на английский манер. Они здесь только три дня. — Однако ты уж знаешь ее имя? — Да, я случайно слышал, — отвечал он, покраснев, — признаюсь, я не желаю с ними познакомиться. Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью? — Бедная шинель! — сказал я, усмехаясь, — а кто эта барышня, которая идёт под ручку с княжной? - Дальняя родственница Лиговских. Она бедная сирота, находится на попечении княгини. Её зовут, кажется, Софией. — А кто этот господин, который подходит к ним и так услужливо подаёт им стакан? — О! — это московский франт Раевич! Он игрок: это видно тотчас по золотой огромной цепи, которая извивается по его голубому жилету. А что за толстая трость — точно у Робинзона Крузоэ! Да и борода кстати, и прическа à la moujik. — Ты озлоблен против всего рода человеческого. — И есть за что... — О! право? В это время дамы отошли от колодца и поравнялись с нами. Грушницкий успел принять драматическую позу с помощью костыля и громко отвечал мне по-французски: — Mon cher, je haïs les hommes pour ne pas les mépriser car autrement la vie serait une farce trop dégoûtante. (Я ненавижу людей, чтоб их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом») Хорошенькая княжна обернулась и подарила оратора долгим любопытным взором. Выражение этого взора было очень неопределенно, но не насмешливо, с чем я внутренно от души его поздравил. Её родственница же, с которой княжна все ещё шла под ручку, лишь склонила голову в нашу сторону. В ответ на пышную фразу Грушницкого, её губы едва заметно скривились в усмешке. О, она вовсе не походила на провинциальную дальнюю родственницу, которую лишь из жалости берут в компаньоны! Она казалась мне смутно знакомой... но сколько я ни силился, не мог вспомнить. - Эта княжна Мери прехорошенькая, — сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны, что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят... Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего... А что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль, что она не улыбнулась на твою пышную фразу. — Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади, — сказал Грушницкий с негодованием. - Mon cher, — отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон, — je méprise les femmes pour ne pas les aimer car autrement la vie serait un mélodrame trop ridicule. (Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой.)        Я повернулся и пошел от него прочь. С полчаса гулял, но становилось жарко, и я поспешил домой. Проходя мимо кислосерного источника, я остановился у крытой галереи, чтоб вздохнуть под ее тенью, это доставило мне случай быть свидетелем довольно любопытной сцены. Действующие лица находились вот в каком положении. Княгиня с московским франтом сидела на лавке в крытой галерее, и оба были заняты, кажется, серьезным разговором. Княжна, вероятно допив уж последний стакан, прохаживалась задумчиво у колодца. Грушницкий стоял у самого колодца; больше на площадке никого не было. Я искал взглядом их родственницу. Мне не давала покоя мысль, что я был с нею знаком. Вскоре размышления об этом мне надоели, и я обратил взгляд на сцену, где вот вот должен был разыграться небольшой спектакль, с Грушницким в главной роли. В эту минуту Грушницкий уронил свой стакан на песок и усиливался нагнуться, чтоб его поднять: больная нога ему мешала. Бежняжка! как он ухитрялся, опираясь на костыль, и все напрасно. Выразительное лицо его в самом деле изображало страдание. Княжна Мери видела все это лучше меня. Легче птички она к нему подскочила, подняла стакан и подала ему с телодвижением, исполненным невыразимой прелести; потом ужасно покраснела, оглянулась на галерею и, убедившись, что ее маменька ничего не видала, кажется, тотчас же успокоилась. Когда Грушницкий открыл рот, чтоб поблагодарить ее, она была уже далеко. Через минуту она вышла из галереи с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара... Но вот ее шляпка мелькнула через улицу; она вбежала в ворота одного из лучших домов Пятигорска, за нею прошла княгиня и София. И откуда она появилась? Только тогда бедный юнкер заметил мое присутствие. — Ты видел? — сказал он, крепко пожимая мне руку, — это просто ангел! — Отчего? — спросил я с видом чистейшего простодушия. — Разве ты не видал? — Нет, видел: она подняла твой стакан. Если бы был тут сторож, то он сделал бы то же самое, и еще поспешнее, надеясь получить на водку. Впрочем, очень понятно, что ей стало тебя жалко: ты сделал такую ужасную гримасу, когда ступил на простреленную ногу... — И ты не был нисколько тронут, глядя на нее в эту минуту, когда душа сияла на лице ее?.. — Нет. Я лгал; но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство — было зависть; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, не был бы этим поражен неприятно. Молча с Грушницким мы пошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна, а за ней, словно вершина Машука над маленькими домиками Пятигорска, стояла София. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на княжну один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?.. 11-го мая