Мозаика. Странная история

Растекся по телу страх – настоящий, реальный до одури, до дрожи в пальцах, такой, что Гермиона обнаружила в себе безотчетное желание забиться в какой-нибудь угол, сжаться в комочек и зарыдать, уткнувшись в колени. Близкое к истерике состояние накатило внезапно и как-то совершенно некстати, и лишь жалкие остатки здравого смысла держали ее в сознании, а голос разума твердил: слезами горю не поможешь. Голос этот уверял в необходимости выживания, а выжить возможно было только разобравшись, расплетя этот клубок, найдя все детальки и сложив воедино, в одну целую картину. А все дело в том, что мир вокруг приобрел вдруг пронзительную четкость и выпуклость, коей Гермиона не знала никогда раньше (а если и знала, то где-то в той, прошлой, жизни, откуда всполохами являлись ей разрозненные воспоминания-озарения): окружавший ее город приобрел цвет – яркий этим солнечным днем, звук – громкий и резкий оттого, пожалуй, что разъяренный водитель кэба, нажав на гудок, выскочил из машины и кинулся за ней в погоню. Она сбежала, сумела. И продолжала бежать без оглядки. Пластиковый кукольный домик, которым пытались подменить ее реальность, был разрушен. Кэбмен довез ее до станции Чаринг-Кросс и, обернувшись, вежливо указал на счетчик, но Гермиона слишком поздно спохватилась: денег в карманах не было, да и быть не могло. Она, сжимая в руках палочку, рывком открыла дверь, выскочила из машины и кинулась куда-то в сторону Пэлл-Мэлла, а водитель жал на гудок и, разъяренный, кричал, что запомнил ее и едет прямиком в Скотланд-Ярд. Она скрылась в безлюдном проулке, оставив позади обманутого таксиста и удивленных прохожих. Паника смешивалась со стыдом и четким, болезненным ощущением чего-то неправильного, и Гермиона мысленно отметила для себя этот нюанс. Она двинулась вперед быстрым шагом, ни на секунду не останавливаясь, шла долго и старалась хаотично петлять между зданиями (не думать, не думать, только бежать), пока не обнаружила себя в каком-то совершенно нетипичном, тихом для шумного центра дворе, где, окруженная зеленой изгородью, серела темным камнем небольшая церковь. В голове, сопровождаемое уже знакомым чувством «непреложной истины», возникло название: «Сент-Панкрас». Церковь была – Гермиона точно это знала – очень древней; утопающая в зелени, она внушала удивительное, почти осязаемое спокойствие. Солнечный свет бликовал в застекленных окнах, и Гермиона остановилась совсем и, кажется, впервые вдохнула полной грудью. В душе вдруг разлилось тепло. Лондон. Ведь она знала его как свои пять пальцев. Вот тут, едва ли в десяти минутах, находится вокзал и железнодорожная станция Сент-Панкрас. И прямо здесь же, буквально через дорогу – Кингс-Кросс, и от одной только мысли о нем почему-то засосало под ложечкой. Прекрасный, монументальный Лондон – лишь взглянув на него со стороны, она поняла, в какой невероятный по своей грандиозности обман была втянута неизвестными ее недругами. Но иллюзия оказалась шита белыми нитками, а город – прекрасно знаком ей с самого детства, пусть она ничего о том не помнила. Откуда их маленький белый домик мог появиться в районе Друри-Лейн? Школа – та, где она, по их разумению, работала – находится рядом с Королевским оперным домом, куда там ехать на автобусе? Что за искажение пространства, и как это вообще возможно? Чаринг-Кросс (да и Лейстер-Сквер) – станция подземки, отлично ей известная, она не раз бывала здесь одна и с родителями (их лица немедленно всплыли в памяти да пропали, оставив ей еще одну щемящую сердце загадку), она находится совсем рядом с Друри-Лейн, так откуда же было взяться этой длительной поездке в кэбе? Обман, все обман. Гермиона Грейнджер знает Лондон, помнит даже его историю. Это настоящее, ненаносное, ее собственное знание. Она присела на бордюр и принялась думать: нужно было немедленно избавиться от того сумбура и сумятицы, что царили теперь в мыслях. Вполне очевидно, что ее будут искать, а точнее, уже ищут; самозванный Мерритт наверняка нашел способ освободиться и связаться со своими... товарищами. Но, чтобы спастись, ей необходимо было разобраться. Что еще настоящего есть в ее памяти? Ясно, что с ней творится какая-то чертовщина, а точнее, кто-то это с ней попытался сотворить, но что-то пошло не так. Тот, кто вложил в ее голову эти «воспоминания», явно действовал на скорую руку и плохо был знаком с географией города, либо же полагал, что город не знает сама Гермиона. То есть его сведения о ней были неполны? «Да, пожалуй», – согласилась сама с собой, припомнив стопку книг в доме «Мерритов». Они знали, что она любит читать, но не потрудились углубиться в ее литературные интересы. Возможно, отсюда и стоило бы распутывать этот клубок: что еще было в том «доме», что еще говорил тот человек, что выдавал себя за ее супруга, а в самом деле являлся не кем иным, как надзирателем? Да и кто же, черт возьми, она такая? Что она нарушила? Но мысль текла дальше: откуда вообще Гермиона знает Торфинна? И знала ли в «настоящей», невыдуманной жизни? Лицо его вдруг показалось ей отвратительным. Конечно же, она его знала. Но какая уродливая, невообразимая подмена! В мыслях всплыла виды видавшая кафешка на Тоттенхэм-Корт-роуд, да вспышки заклинаний. Самых настоящих заклинаний! Что они с Гарри и Роном сделали тогда?.. Рон. Имя возникло внезапно, хотя давно, знакомо вертелось на языке, мягко оседая в сознании, всколыхнув на задворках памяти что-то чертовски важное, невероятно значительное. Рон. И Гарри. Гарри она помнила прекрасно, образ его был ясным, и ясно было также, что он – настоящий. Настоящий друг, настоящая часть ее жизни. Рон тоже был настоящим, но помнился почему-то более смутно. И магия! Магия тоже была настоящей! Гермиона отчетливо ощутила: магия тоже была частью ее истории, частью ее самой, и даже не нужно было убеждать себя в ее существовании. Магия текла по венам, покалывала на кончиках пальцев. Она снова покрутила в руках волшебную палочку. Отпускать ее не хотелось: Гермиона чувствовала, что в резном древке крылись ответы на все ее вопросы. Но как вспомнить?.. Хоть одно заклинание, хоть что-нибудь, иначе она просто пропадет в этом огромном и неизвестном мире. Ясно, что существуют в этом мире и другие волшебники, но ясно также, что найти среди них того, кому можно довериться, — задача едва ли посильная для лишившейся памяти. Она точно знала, что сбежать – то решение, что в одночасье приняла не Гермиона Мерритт, но Гермиона Грейнджер – было самым правильным на свете, а люди, что пытались обманом заставить ее забыть, самые настоящие ее враги. Взять хотя бы ее лже-мужа, чья татуировка на предплечье шевелилась подобно живой змее и никак не шла у нее из головы. Если бы она дождалась появления таинственного «повелителя», что, якобы, так виртуозно владеет силой забвения, кто знает, чем бы все это закончилось? Кем были все эти опасные люди? Как она перешла им дорогу и почему? Итак. Ясно, что она бежит за своей свободой. Не очень ясно – от кого именно. И куда. Тут в мыслях, будто в ответ на заданный себе вопрос, снова засветилась вывесками, заблестела витринами книжных Чаринг-Кросс-роуд, и Гермиона во второй раз за этот день решилась ухватиться за нее. Кто знает, сколько осталось времени до тех пор, пока таинственные преследователи не выйдут на ее след? (О том же, что будет, если, оказавшись на месте, Гермиона не получит необходимых ей ответов или озарения о том, куда двигаться дальше, она предпочитала не думать). Поежившись (хорошо бы разжиться более теплой одеждой, вечером ей может прийтись несладко!), она решительно двинулась на оживленную улицу, еще согреваемую прохладным солнцем. Палочку – самую важную и единственную свою ценность – пристроила за пояс брюк и предусмотрительно прикрыла футболкой. Сама постаралась взять себя в руки, а на лицо нацепить маску крайней сосредоточенности: Гермиона – просто девушка, которая идет по своим делам, она не сделала ничего дурного (и уж точно не желает привлекать к себе ничьего внимания). Ноги сами несли ее в нужную сторону: дома, деревья, магазины – все было знакомым, а люди, бегущие по городу и садящиеся в кэбы и красные автобусы, заходящие в кафе и пабы или праздно фланирующие по тротуару в разгар дня, сливались в пеструю массу перед глазами. Не иначе как шестое чувство подсказывало: стать частью этой массы было в ее случае единственно верной тактикой. Не попасться бы на глаза тем-кому-попадаться-ни-за-что-нельзя! С каждым ритмичным шагом Гермиона старалась выудить из памяти что-то знакомое. Особенно интересовали ее заклинания – смесь латыни, старобританского и других лингвистических элементов, – ведь именно от них, совершенно очевидно, зависела ее дальнейшая судьба. Петрификус Тоталус и Алохомора были не единственными в ее арсенале; она, к радости своей, вспомнила и другие (Остолбеней, таинственное Вингардиум Левиóса, и никак не Левиосá), но проверить их пока не представлялось никакой возможности: Гермиона откуда-то совершенно точно была убеждена, что люди вокруг – не волшебники, и что знание это тайное, и его стоит всячески скрывать. Долго она двигалась по оживленной Грэйс Инн, потом свернула на Гилфорд и еще несколько улиц прошла, глубоко и сосредоточенно погруженная в себя, но неприятные подозрения начали закрадываться еще возле парка: два или три раза ей будто бы виделись темные фигуры где-то на периферии зрения — то позади, то на другой стороне улицы, но стоило ей обернуться, становилось очевидным, что рядом нет ничего подозрительного, никого, кроме тех же спешащих куда-то магглов, которым не было до нее никакого дела. Избавиться от дурацкого чувства не помогало ничего; Гермиона вновь попыталась нырнуть в переулки, но быстро вернулась обратно в людской поток; даже зашла в торговый центр, бесцельно, будто инстинктивно стараясь запутать след, побродила несколько минут среди витрин и вешалок и вышла. Беспокойство, и без того мучившее ее, только усиливалось. У Британского музея, как всегда, толпились туристы и группы школьников, а Гермиону Грейнджер не отпускало это ощущение, сосущее под ложечкой, заставлявшее в панике оглядываться по сторонам. За ней следят. …Так бывает, когда проживаешь нечто невероятное – в первое мгновение она не поверила своим глазам, и это чувство абсолютного неверия задержало ее на несколько секунд. Ей бы броситься назад, в толпу – возможно, это сдержало бы ее преследователей. А может быть, сделало бы только хуже – кто знал, что у них на уме и как далеко они готовы были бы зайти? И интуиция Гермиону не подвела: он появился сбоку, едва музейные колонны остались позади, а она сама быстрым шагом пересекала улицу – совершенно неизвестный в этой жизни, но, возможно, знакомый в прошлой, ничем не примечательный мужчина средних лет, крепкого телосложения, в твидовом пальто и черном котелке. Запоздало метнулась, дернулась в другую сторону, но он крепко схватил ее за руку, и Гермиона с ужасом почувствовала, как кончик его палочки больно упирается ей аккурат между ребер. Люди же вокруг не обращали ни малейшего внимания, будто ничего необычного вовсе и не происходило! – Не торопитесь, миссис Мерритт. Пойдемте-ка лучше со мной. Негоже вот так заставлять... э-э... близких нервничать, – оттеснив ее к стене ближайшего здания, неизвестный втолкнул ее в узкий и совершенно безлюдный проулок между домами и еще сильнее ткнул древком в бок, заставляя изогнуться дугой и всхлипнуть. Закричать бы, но Гермиона от страха не могла и пикнуть. – Не думали же вы, что так легко нас проведете, мисс? Мисс. Миссис. Так какой же версии он придерживается? Сердце колотилось слишком сильно, а от ужаса хотелось зарыдать. – Кто вы? – все же выдавила еле слышно, в самом деле не слишком рассчитывая на ответ, который мало чем мог быть ей полезен. Все, о чем думала Гермиона, – это спрятанная за поясом палочка, но даже не пыталась дотянуться до нее и только молила провидение о том, чтобы «котелку» не пришло в голову обыскивать ее. Знает ли он о том, что у нее есть палочка?.. Тот, однако, лишь сардонически ухмыльнулся. – Не имеет значения, кто я, деточка. Главное, что я знаю, кто вы, – он сильнее скривил губы в неприятной гримасе. – И чем опасны. Опасна? Она опасна? – Предоставил бы вам ордер на арест, – скрипуче продолжил он, – но, боюсь, мы не располагаем ни временем, ни, с позволения сказать, необходимостью. Такие как вы, ну... Ох, черт. Два легких хлопка заставили и так насмерть перепуганную Гермиону содрогнуться всем телом, палочка незнакомца впилась в бок еще больнее. В проулке из ниоткуда появились двое: один – невысокий, но широкоплечий и статный, другой был выше ростом, но худ, и щеголял аккуратно подстриженной черной бородой. Одеты они были куда более эксцентрично, чем вжимавший ее в стену человек, однако, не без элегантности: одинаковые черные плащи-мантии покрывали их плечи, на ногах – аккуратные черные сапоги из мягкой кожи. В руках бородатого красовалась ни от кого не скрываемая палочка, и у Гермионы не было ни малейшего сомнения, что он не преминет ею воспользоваться. Мерлин! Двое жутких субъектов подступали медленно, едва ли не театрально. …И она «отмерла». — Помогите!!! — Какая-то пара подростков как раз прошла мимо проулка, и Гермиона – вот она, единственная надежда! – завопила что есть мочи, но те даже не взглянули в ее сторону, будто невидимая завеса отделяла улочку от внешнего мира. Зато палочка из-под ребер исчезла и была теперь направлена прямо ей в лицо. «Котелок» поморщился, оторвавшись от созерцания вновьприбывших. – Лучше бы вам заткнуться, миссис Меррит, – прошипел он, раздраженный. – Незачем так кричать, если дара речи лишиться не хотите. – «Мисс Грейнджер», глубокоуважаемый мистер Ранкорн, – поправил один из подошедших, и в голосе его ей почудилась снисходительная усмешка. «Кто они?» – билась в голове паническая мысль. – «Кто?!» Тот, кого назвали Ранкорном, совершенно точно не был рад их появлению, значило ли это, что они пришли Гермионе на помощь? – То, что ваши люди дежурят на своих постах в свое рабочее время, весьма похвально, но это вовсе не значит, что находка причитается вам. Нет. То есть они все просто по какой-то неведомой причине оказались заинтересованы в поимке беглянки, и, кажется, это могло теперь помочь ей выиграть время чтобы... чтобы что? Что она может?.. – Мисс Грейнджер, – мягко обратился к ней высокий бородач, и голос его показался ей смутно знакомым; она точно слышала его, притом совсем недавно, – прошу вас, пойдемте с нами по-хорошему, и тогда никто не пострадает. Он аккуратно отстранил от нее «Ранкорна», к вящему его возмущению, и Гермиона рвано выдохнула, во все глаза глядя то на одного, то на другого. Вопросы все роились, зудели в голове, но это были не те люди, кому стоило бы их задавать. Она за пеленой паники чувствовала себя чем-то неживым, предметом, трофеем, передаваемым из рук в руки, и чувство это было отвратительным, поднимало внутри волну гадливости и зарождавшейся ярости. – Позвольте, господин Долохов, – попробовал возмутиться Ранкорн, но очевидно было, что и сам он здорово трусил в присутствии этих двоих. – Я задерживаю нарушительницу, а вы вмешиваетесь, это... это... – Ну что вы, Альберт, – произнес высокий едва ли не ласково, при этом неотрывно, по-ястребиному глядя прямо в глаза Гермионы, и она, холодея, заметила, как рука его тянется к палочке, закрепленной теперь на поясе в специальной кобуре. – Мисс Грейнджер ничего не нарушила. Она просто немного запуталась. – В том, что у Роули язык без костей, а «забвением» он владеет что грязнокровкина мамка, мы все здесь не виноваты, – запальчиво встрял широкоплечий. – А огребать будем по-взрослому, когда Тот-Кого-Нельзя... – Мы все прекрасно знаем, что будет, верно, Ранкорн? – перебил Долохов, проигнорировав его грубый выпад. – Вы тоже это знаете. Сожалею, что сегодня не удастся заработать звездочек, но тут дело не только и не столько государственной важности. Это, можно сказать, личное дело, Альберт, вы меня понимаете? Мисс Грейнджер, – он улыбнулся, – пойдет с нами. Минуя ваш отдел. И на сей раз промашек не будет. Альберт, подняв брови, глядел на Долохова, то ли силясь прочесть между строк, то ли подыскивая возражения поубедительнее. Секунды текли невероятно медленно, Гермиону больше никто не держал, но она старалась не шевелиться и во все глаза смотрела на тех, кому попалась, прикидывая шансы, и всем существом своим осознавала, что стремятся они к нулю. Выход из переулка был заблокирован, а воспользоваться палочкой виделось ей мероприятием слишком рискованным. Впрочем… не менее рискованным было не предпринять вообще ничего. Нет, у нее не было никакого морального права не попытаться! Пан или пропал. Почувствовала резкий выброс адреналина в кровь (попытка была единственной!), выхватила и резко вскинула палочку: – ПЕТРИФИКУС ТОТАЛУС! – взревела не своим голосом, направляя единственное на ее памяти сработавшее заклинание аккурат между глаз Долохову. — Откуда у нее палочка? — вырвалось у Ранкорна, что машинально отскочил от навзничь повалившегося бородача (сработало!), пока второй, совершенно очевидно не ожидавший такого развития событий, пытался трясущимися руками справиться с кобурой. — Чего ты стоишь, Ранкорн?! Обездвижь ее! — заорал он, но Ранкорн, казалось, совсем потерялся, будто и вовсе позабыл о том, что и у него есть оружие. Гермиона, тем временем, сделала шаг назад и вновь подняла палочку, особо ни на что не рассчитывая. Замерла на долю секунды, с ужасом взглянув на оппонентов, готовых в любую секунду напасть (оба — уже с палочками наизготовку, но – мгновение, два – медлили, ничего не предпринимая!), зажмурилась, выдохнула, мечтая каким-то чудом оказаться подальше отсюда и совершенно теряя всякую надежду, крутанулась на месте, чтобы броситься вон из ужасного переулка на людную улицу… …и вдруг — и она совершенно не поняла, что произошло и как это могло случиться — прямо перед ней разверзлась бездна: в бездне этой (не так уж далеко, если вдуматься) гудели стоящие в пробке машины, а к горизонту далеко вперед простирались полотна крыш — ровных, покатых, латанных, даже черепичных, с трубами и без. Она и сама, как оказалось, стояла на крыше и лишь чудом (вовремя схватилась за выступ) не сверзилась вниз, на асфальт. Прямо под вывеску одного из знакомых ей книжных магазинов на Чаринг-Кросс-роуд. Новое воспоминание — еще один полезный навык — пришлось как нельзя кстати: Гермиона Грейнджер снова умела трансгрессировать, и одна только мысль об этом заставляла ее счастливо улыбаться.