Мозаика. Странная история

Но наутро все пошло наперекосяк. Миссис Мерритт проснулась с чувством отвратительной тревоги, тяжестью осевшим в груди, с необъяснимым ощущением опасности, разлитым прямо в рассветном утреннем мареве. Несмотря на ранний час, Торфинна рядом не оказалось, а постель с его стороны была совершенно остывшей. Гермиона вскочила и – как была, босая и в ночной сорочке (совершенно странной, кстати говоря: шелковой, с кружевными цветами и оборками; она и вообразить не могла, в каком безумии нужно было пребывать, чтобы купить что-то более безвкусное) – выскочила из спальни и обошла весь маленький и уютный (мещански-уютный, и до чего странный, странный выбор обстановки!) домик. Его нигде не было. Как сквозь землю провалился. Глубоко вдохнула. Прижала руку к груди – туда, где, подобно буре, зарождалась уже нешуточная паника. Мужа дома не было, грязной посуды в раковине тоже не было, то есть он ушел прямо без завтрака, что было на него совершенно непохоже; и ведь мало того: по субботам он обычно никогда не работал, а все выходные, сколько она помнила, они проводили вместе – нежились в постели едва ли не до полудня, спорили, смеясь, чья очередь готовить завтрак, занимались любовью до умопомрачения... Любовью. До умопомрачения. Серьезно? ...А может быть, у него кто-то есть? Сердце заколотилось часто-часто, в горле встал ком. Нет, нет, не может быть. Они же так любят друг друга! Он честный человек, он не стал бы. Гермиона вновь потерла виски. Соберись. Ты же самая умная на своем курсе… Стоп. Каком еще курсе?.. Она потрясла головой. В мыслях творился какой-то необъяснимый бардак, и Гермиона решила сосредоточиться на насущном – на тех странностях, что творились с ее Торфинном. Что могло произойти? Что, черт возьми, она сделала не так? Вернувшись в спальню, миссис Мерритт медленно оделась, задумчиво осматривая каждый предмет своего нехитрого гардероба и чувствуя себя чертовски странно – все сознание будто заполнял какой-то сизый туман, из которого один за одним выхватывались одинокие факты из прошлого. Серо-синие джинсы, которые она понятия не имела, где и при каких обстоятельствах покупала. Футболка – знакомая, но откуда… ни одной ассоциации! Ну и ерунда. Горшок с уродливой геранью на подоконнике. Школа, педсоветы, стручковая фасоль и встречи с подругами. Гарри. Любимый Торфинн Ро… Меррит, который ведет себя сегодня чертовски странно. Глубоко вздохнув, Гермиона направилась на кухню, планируя позавтракать. Когда она, сытая и задумчивая, встала из-за стола, за окном уже вступил в свои права чудесный солнечный день. Она совершенно не знала, чем заняться в отсутствие Торфинна. (А отсутствие его, надо сказать, ломало ей все планы. Точнее, у нее, как оказалось, и вовсе не было никаких планов: Гермиона вдруг поняла, что понятия не имеет, чем она вообще занималась в свободное от уроков время – помимо общения с любимым, разумеется.) Не очень-то задумываясь о том, что делает, миссис Мерритт вернулась в спальню и, с трудом приподняв матрас, нащупала под ним деревянную указку. Едва прикоснулась к ней пальцами, как физически ощутила разливающееся по телу спокойствие. Вытащила ее и повертела в руках. Что же это за штуковина такая?.. И ведь даже некого спросить. По какой-то причине – и это откровенно пугало – Гермиона совершенно четко понимала, что не будет говорить об этом предмете с мужем. Звук поворачивающегося во входной двери ключа заставил вздрогнуть. Она резко и не особенно задумываясь спрятала указку в задний карман джинсов и накрыла сверху футболкой; крутанулась перед зеркалом, чтобы убедиться, что со стороны ничего не заметно. Стоило бы вернуть палочку под матрас, но что-то заставило ее принять другое решение – и этим чем-то, кажется, был голос. Торфинн привел в дом кого-то постороннего?.. Стоп, он ведь упоминал что-то о гостях, но Гермиона была слишком занята их внутренними проблемами, чтобы как следует обратить на это внимание. Она аккуратно выглянула в коридор, но никого не обнаружила; дверь, однако, была приоткрыта, и оттуда явственно слышались голоса: один – родной и любимый, а второй… Второй заставил ее похолодеть. Голос был ей знаком. – …сам знаешь, что придется отчитываться. Он все равно планировал заглянуть к вам не сегодня, так завтра… – Я вообще-то – и это не для отчетности, Тони, я это тебе как другу, понимаешь? – я вообще-то тоже человек, знаешь? Это нелегко. Очень непросто. Я этого не хотел, ты и сам знаешь! Гермиона слушала, затаив дыхание. Она понимала, что подслушивать нехорошо, но, видит бог, боялась и надеялась, что этот разговор с незнакомцем, с неким Тони, другом и, очевидно, коллегой Торфинна, прольет свет на странности, происходящие с любимым. – Знаю, – невидимый собеседник хохотнул. – Некоторым вообще не дают выбора. Вот как ей. Ей? – Ну кто виноват, что она из числа «особо опасных». Но, Тони, прошло всего-ничего, а у меня постоянно ощущение, что я на волосок от провала. Она что-то подозревает, точно, – голос мужа был пугающе тревожен. Гермиона почувствовала, что и сама едва не дрожит. О ком они, черт возьми, говорят?.. – Лучше бы все это не выходило за рамки ее подозрений. Особенно, когда сам знаешь, кто явится на вас посмотреть… – Да я тебе говорю, дело дрянь. Нам крышка. Конец. Финита ля комедия. С чего он решил, что все так же виртуозно владеют магией памяти, как он, даже не представляю. Чокнутый, честное слово. Собеседник зашикал, призывая Меррита следить за языком, потому что «уши есть и у стен, особенно, в этом доме», и вдруг, в ту же самую секунду, снаружи раздался странный хлопок, будто бы резко стрельнуло в глушитель проезжавшей мимо машины. А к двум предыдущим голосам присоединился третий – тоже почему-то смутно знакомый, и Гермиона прислушалась еще внимательнее. – Кого это вы, любезный мистер Меррит, вздумали назвать чокнутым? – человек явно улыбался, голос так и сочился ядом, и Гермиона вся внутренне подобралась. Ей стало неприятно, что некто позволяет себе общаться с ее мужем в таком тоне. – Уж не господина ли нашего, Темного Лорда? – Корбан?.. Но я думал… – в голосе супруга неожиданно засквозил самый настоящий страх. – Темный Лорд отправил меня с проверкой. Ты предпочел бы, чтобы ее проводил он сам? …Темный Лорд? Серьезно? В первую секунду она подумала, что странное прозвище ей просто померещилось, но, повторенное снова, намертво осело в подсознании. Гермиона Мерритт слышала это необычное словосочетание не впервые. – Мне показалось, или ты сказал, что грязнокровка о чем-то догадывается. Это так? – продолжил свой допрос незнакомец. – Нет. Что ты. Нет, конечно же. Я делаю все возможное, – неуверенно проговорил Торфинн, но собеседник его будто не слышал, продолжая свою мысль: – Вопрос, почему она догадывается. Может быть, кто-то плохо справляется со своей работой? – Корбан, я… Я не мог подумать, что у нее настолько аналитический ум. Ее воспоминания… – Заткнись, кретин, – прошипели из-за двери. – Разве господин не ясно выразился, что именно за ней – ни за кем так, как за ней – нужно следить со всей возможной тщательностью? Мало просто создать декорации, нужно искусно подойти к вопросу наполнения воспоминаниями! Надеюсь, ты хотя бы не даешь ей повода усомниться в том, что ты… кто ты там? Какую легенду вы выбрали в итоге, напомни-ка? Гермиона прикрыла рот рукой, из горла вырвался жалобный всхлип. Вот же дерьмо, этот человек, конечно же, не в себе! Но почему Мерритт ничего не говорит ему? Почему продолжает слушать эти невообразимые бредни? И как назло, ее странное туманное состояние вдруг снова дало о себе знать: она почувствовала непостижимый эффект дежавю, что-то ввинчивалось в сознание, ковыряло там премерзко, будто ржавым гвоздем. Снова почему-то вспомнилась свадьба, потом вдруг Гарри… Гарри в лесу. Что он делал в лесу? Что они делали в лесу?.. Все это было слишком странным. Кроме того – наверное, ей послышалось: какой еще, к чертовой матери, господин? На дворе двадцатый век, разве что эти странные люди (и ее муж, очевидно, вместе с ними) принадлежат к какой-нибудь, Мерлин, масонской ложе… Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и Гермиона в панике отскочила назад в спальню. Но никто так и не вошел. Незнакомцы и ее муж продолжали тихо о чем-то переговариваться на улице; Гермиона вновь высунулась в холл и в ту же секунду краем глаза уловила за едва приоткрытой дверью профиль одного из них. Сердце ее сделало кульбит. Она моментально подобралась: человек за дверью навевал иррациональное, но вполне осязаемое чувство опасности. Сколько ему лет, сложно было определить, но, кажется, едва ли многим меньше шестидесяти. Седые волосы были заплетены в аккуратную косу, которая, несмотря на общий весьма собранный вид мужчины, смотрелась крайне экстравагантно. Ужасное, ужасное ощущение, вызывавшее чувство дежавю. Она уже видела его раньше, причем буквально недавно. Но где и при каких обстоятельствах? Не вспомнить. Черт бы побрал эту неожиданную точечную амнезию! Доля секунды – короткий взгляд, и Гермионе почудилось, что незнакомец заметил ее. Миссис Мерритт вновь отпрянула в спальню. Стоило бы взять себя в руки, сделать вид, что она только что вышла, случайно увидев или услышав кого-то в дверях, проявить вежливость, тем более, что она не поняла на все сто, была ли на самом деле замечена. Но было не до вежливости. Гермиона прислонилась к стене, стараясь успокоить дыхание и мысли. Она точно когда-то видела этого человека, но когда? При каких обстоятельствах? Непонимание сводило с ума. …Входная дверь, наконец, хлопнула, и звука этого Гермиона ждала буквально затаив дыхание. Ничего не случилось. Она ни в чем не виновата. Она находится в собственном доме, а там, за дверью, ее муж. Собрав всю свою волю в кулак, она решительно выступила в прихожую – навстречу вошедшим, кем бы они ни были. Но Торфинн был совершенно один. – Привет, милая, – выдохнул он, избегая ее взгляда. Гермиона знала, что застала мужа врасплох своим неожиданным появлением, но была решительно настроена выяснить все немедленно. В конце концов… между ними никогда не было недомолвок, не так ли? – Слушай, я хочу поговорить, – Мерритт напряженно замер, и Гермиона, взглянув в его лучистые голубые, словно морская гладь, глаза, поняла, что не может подобрать слов. – Я… я слышала ваш разговор. Это ненормально. Эти люди. Этот человек, Корбан, разговаривал с тобой… Слушай, Торфинн, я понимаю, что у нас не все гладко, но послушай меня, пожалуйста, со мной что-то не так, и я хотела бы разобраться. Мерлин… Одно слово – яркая вспышка в сознании. Муж вытаращился на нее и – она заметила – сделал странный жест рукой, будто желая немедленно вытащить что-то из внутреннего кармана пиджака, но замер на полпути. Почему она сказала «Мерлин»? При чем тут Мерлин? Это тот, что был при короле Артуре? У сэра Томаса Мэлори?.. Странности множились, но сейчас было не до того, чтобы обращать внимание на собственные оговорки. – Не знаю, почему я это сказала. Это неважно, – Гермиона тряхнула головой, и пышные кудри рассыпались по плечам. – В конце концов, ты же мой муж. Самый близкий человек. Верно? – Верно, – буркнул Меррит, продолжая сверлить ее до крайности напряженным взглядом и не опуская руки от лацкана черного пиджака. – Этот Корбан говорил странные вещи... Кроме того, Торфинн, он мне знаком. Я где-то его уже видела. Муж судорожно вздохнул, сжимая ткань так сильно, что побелели костяшки пальцев. – Где-то видела… Где-то… Конечно, видела, я тебе показывал фотографии. Когда мы ездили в… в Эссен. Эссен, да. На… конгресс. Он врал. Врал открыто, прямо в глаза, ожидая, что Гермиона поверит этой наглой, вопиющей лжи. Но зачем он это делает?.. Может быть, чтобы уберечь ее от чего-то? Голова шла кругом, Торфинн говорил слишком неуверенно, а Гермиона не могла вспомнить сама! Она зажмурилась и вновь открыла глаза, воззрившись на Меррита прямо. – Конгресс… Где ты работаешь? – Где я работаю? Ты издеваешься? – Я серьезно, Торфинн. Назови мне место работы и должность. Он глубоко вдохнул, очевидно, стараясь успокоить расшалившиеся нервы. – Ты же знаешь! Я работаю в бр… бруке… брукерской конто… – наконец оторвавшись от многострадального пиджака, он всплеснул руками. – Гермиона, пожалуйста, прекрати. Я знаю, что это ненормально, знаю. Корбан своеобразный человек, он нечасто у нас бывает, просто проходил мимо и решил заглянуть. – И это ваше извечное «господин», «милорд» – это кто вообще? Что у вас за странная… секта?! – Слушай, это… это не имеет значения. Забудь. Господин, он… Забудь об этом, ладно? Забудь, Грейнджер… Вспышка. Очередная вспышка в сознании, на секунду озарившая ясностью все покрытые неприятным мраком чертоги ее разума подобно сигнальной ракете. Это ее фамилия. Это, черт побери, действительно ее фамилия. Какого черта здесь вообще происходит?! – «Грейнджер»? – Она взглянула на мужа новым взглядом. И вдруг поняла со всей кристальной ясностью, что он совершенно ей незнаком. – «Грейнджер»?! Взгляд Торфинна – или как там его зовут на самом деле – потемнел. Он сделал шаг назад и медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака… длинную деревянную палочку! – Мать твою, – прошептал он совершенно изменившимся голосом. – Я же просил, с-сука, просил, умолял. На коленях стоял. Я говорил, что не справлюсь. Говорил, что это дерьмо не для меня, я не имею малейшего понятия о гребаном мире гребаных простецов. Но нет. Нет же. «Роули, это твое наказание за…» Хрен его разберет вообще, за что. Я ни в чем не виноват ни перед ним, ни перед остальными, грязнокровка, ясно тебе? Вспышка. Очередная вспышка в сознании. Грейнджер. Грязнокровка. Роули. Гермиона, стараясь не привлечь к своему движению лишнего внимания, завела дрожащую руку за спину, нащупала палочку в заднем кармане. Чем ей помогла бы странная указка, она не знала, но подсознание подсказывало, что именно в ней кроется спасение. А что спасение ей необходимо, было уже совершенно очевидно. Торфинн Мерритт представлял для нее опасность. Он тем временем творил что-то странное: закатал рукав и, даже не скрываясь, надавил кончиком палочки в центр татуировки. Вот уж точно «твою мать». Гермиона вдруг поняла, где она видела странного мужчину с седой косой. В подсознании всплыло его имя – Корбан Яксли – в тот момент, когда татуировка на руке мистера Меррита-Роули отвратительно зашевелилась. – Сейчас я… слушай, он сейчас появится, Грейнджер. И на этот раз сам будет накладывать Обливиэйт. Это уже третья попытка, и на этот раз все должно пройти отлично. Ведь это будет делать он сам. – Петрификус Тоталус! – не задумываясь выпалила Гермиона смутно знакомый набор несуществующих слов, целясь в грудь своего, по всей видимости, «лже-мужа», и, словно в замедленной съемке, наблюдала за тем, как из древка палочки вырывается луч и, рассекая воздух, устремляется прямо в грудь Торфинна. Спустя секунду тот замер в странной позе – вытянув вперед руку – и, очевидно, совершенно без возможности пошевелиться. Лишь чернильная змея продолжала извиваться на его предплечье. – Стой! – вскрикнул Торфинн хрипло. – Стой, грязнокровка, остановись! Гермиона! – А… Алохомора! – выкрикнула она, не до конца уверенная в том, что делает, и входная дверь распахнулась безо всяких ключей. Надо же... На улице было удивительно безлюдно, но – какая удача! – мимо как раз проезжал пустой кэб. Гермиона махнула рукой. Было не до сомнений. Все чувства обострились, нервы были на пределе; все ее существо вопило об одном: бежать. Бежать туда, где ее не найдут. Где никто из них (каких-то сумеречных, неопределенных «них» – ведь она даже не могла представить ни одного из их лиц; не знала даже, кем был этот таинственный «он», который должен был появиться по ее душу с помощью «мужниной» татуировки), где ни единая душа не найдет ее. – Чаринг-Кросс-Роуд! Гермиона Грейнджер все еще не помнила, кто она на самом деле, но в ее пассивном арсенале оказалась куча полезной информации вроде каких-то случайных топонимов и всех этих странных полулатинских фраз, которые, в сочетании с пассами деревянной палочкой, создавали поистине магический эффект. Кэб уносил ее вдаль по пустынному шоссе. Кто бы ни накладывал на нее заклинание забвения, работа была выполнена крайне топорно. В конце концов, Гермиона Грейнджер была сильной колдуньей. Самой сильной на своем курсе. Она обязательно вспомнит.