Та сторона

      — Здесь.       Дрожащие пальцы, перепачканные землей, травой и сажей, потянулись к пучку жухлых неброских цветов. Схватились за тонкие стебли, вырвали с корнем, сжали в кулаке.       — Вот, здесь тоже, слышишь?       Еще пара цветков скрылась в горсти, но больше рассчитывать было не на что — они все отцвести должны были давным-давно, и найти хотя бы пригоршню было невероятным чудом. Лионель огляделся еще раз, но земля вокруг была сухая, потрескавшаяся, с кое-где выступающими древесными корнями, да и только — ни намека ни на стебли, ни на листья, ни, тем более, на цветы.       — Ты слышишь меня? Слышишь? Ты, главное, продолжай слушать.       Лионель поднялся на дрожащие ноги и тяжело оперся рукой о древесный ствол. Вздрогнул, когда обожженная ладонь коснулась грубой коры, но остался стоять, не двигаясь. Голова шла кругом, от шока и волнения его мутило, иногда нервно подергивались плечи. Казалось, останься он без опоры — и ноги подогнутся, а реакции не хватит, даже чтобы ухватиться за что-нибудь при падении.       — Слушай. Слушай. Слушай, — повторял он медленным сбивчивым бормотанием. — Слушай меня, идет? Я сейчас что-нибудь сделаю.       Обернулся было рывком — скорее, скорее, время не ждет! — и тут же, пошатнувшись и едва устояв на ногах, прикусил широкий рукав, гася беспомощный стон боли в изодранной ткани и собственном запястье. Ему мерещится ощущение липкого тепла на боку, или рана снова открылась? Сколько крови он потерял?       — Я возвращаюсь, — хрипло оповестил он ненадежную тень опушки. — Слушай мой голос. Ты слышишь его, верно?       Шаги давались с трудом, неверные, нетвердые, ноги дрожали, все тело трясло, перед глазами плыли рассеянной мутью алые отблески близкого пожара и звенело в ушах. Спустя миг Лионель понял — в легких чудовищно саднит из-за дыма, а на объятой огнем башне там, высоко, в закрытом черным маревом небе, все еще надрывается колокол.       — Я здесь. Я здесь, Фициллис, посмотри на меня.       Хотел осторожно опуститься на землю подле раненой, но лишь безвольно сполз на колени, опираясь на ствол дерева, на одном из выступающих корней которого покоилась голова Фициллис, и стараясь не смотреть на ведущий к ним обоим кровавый след. На лице ее, бледном до синевы и серости, не дрогнула ни одна мышца, лишь приоткрылись покрасневшие из-за дыма глаза. Лионель зажмурился до звезд, до звенящей в висках черноты, лишь бы не встречаться взглядами, не видеть струйки крови на виске и в уголке рта, не видеть синяки, не замечать алый блеск близкого пожара на покореженной, проломленной пластине кирасы — и не думать, что все, кому не повезло пропустить удар копьем в грудь, точно под ключицы, долго не живут.       — Плачешь?       Лионель закивал, не решаясь открыть глаза и чувствуя на губах солоноватый привкус.       Фициллис вдохнула было — не то сказать, не то спросить — и вдруг закашлялась; забулькала пошедшая горлом кровь.       — Я нашел, — пробормотал Лионель, наугад простирая вперед ладонь со сжатыми в ней жухлыми цветами. — Немного. Это снова они, совсем как тогда, как там, на озере, помнишь, ты помнишь озеро? Их ведь зовут, как тебя… забавно, это снова они, как когда мы… Смотри. Ты можешь смотреть?       Сквозь пелену слез лицо ее виделось искаженным, почти мертвым, но она все еще на него смотрела, иногда моргая; она все еще пыталась дышать. Сильная. Лионель опустил голову — спутавшиеся волосы, выскользнув из-за острых ушей, закрыли лицо — и до судороги в пальцах свободной рукой вцепился в землю.       — Слушай меня, смотри на меня, — повторял он. — Смотри, слушай, Фициллис, не отворачивайся, не закрывай глаза, слышишь? Смотри.       В другой руке он изо всех сил сжимал пучок жухлых маленьких цветочков. Цветочки эти — фициллисы, в честь которых и получила имя его подруга — были уже бесполезны. Целебные, но могли бы в лучшие дни пойти разве что в мазь для рубцов. Теперь ничего нельзя было сделать, чтобы залечить пробитые легкие и поломанные ребра, нечем было даже остановить кровь, а поддержать угасающее сознание разве что на пару минут. Спасаясь из горящей башни, Лионель успел захватить два пузырька настойки корня огневки — зелье чуть ядовитое, зато действенное — но один неловко разбил на ступенях, а половину второго выпил сам, пытаясь не лишиться чувств из-за раны в боку. Кому бы он помог, потеряй он сознание?       Кому он помог?       — Больно, — прохрипела Фициллис.       — Я знаю, — отозвался Лионель. — Я сейчас что-нибудь сделаю. Я сейчас сделаю получше. Смотри на меня, слышишь? Смотри на меня.       Рассеянно сунул цветы в карман и коснулся перепачканными землей пальцами ее лба. Она никогда этот жест не любила, и руки его, если они в чернилах и травах, тоже не любила, но что оставалось теперь?       — Сейчас все будет хорошо, — пробормотал он, вновь на миг зажмурившись — слезы собирались на ресницах и скатывались по щекам так часто, что он устал смахивать их. — Сейчас все пройдет, слышишь, Фициллис? Сейчас ты увидишь что-нибудь хорошее. Увидишь озеро; помнишь, как мы перевернули лодку, а леди Кинлайс рассмеялась впервые за этот год? Сейчас ты увидишь этот день, хорошо? Сейчас снова услышишь, как она смеется — хорошо ведь, когда не плачет, правда? Сейчас… Посмотри на меня еще раз.       Они еще раз — последний — встретились взглядами, и глаза Лионеля, рыжая их радужка, вспыхнули алым светом. Не отблески пожара, но блик прошедшей через тело магии. Когда Фициллис сомкнула веки и задышала реже прежнего, так редко, словно и совсем прекратила, Лионель осторожным движением стер кровавый след с ее холодной бледной щеки и медленно отнял руку.       — Прости.       Во всяком случае, она умрет во сне. Возможно, это спасет ее от лишнего страха и роя тревожных мыслей, гудящих на пороге небытия.       Искать цветы с самого начала было бессмысленно, он сам едва понимал, что делает, ему казалось, что он давно уже лишился рассудка в бесконечной путанице неверных решений и бегстве от рока, и чтобы спасти хоть крохи здравомыслия важно было делать хоть что-нибудь — даже бесполезное. Он не мог увести Фициллис отсюда, не мог остаться с ней и не мог помочь. Быть магом — не значит суметь спасти умирающего.       Лионель простер руки к небу. Голова кружилась, пришлось прикусить изнутри щеку, чтобы хоть как-то удержаться в действительности. В ответ на молчаливый призыв взвился вверх яркий сноп искр, обогнул разлапистые древесные ветви, белым блеском своим превзошел блики пожара — как же близко он подобрался, как же близко! — и Лионель, все еще всхлипывая, потянулся к сумке на поясе. У него еще оставалась половина зелья из огневки.       — Там двое! — донесся возглас из-за деревьев. — Один на земле!       Лионель откупорил пузырек и небрежно отшвырнул пробку. Зажмурился, слушая, как возгласы приближаются, как становится различим топот ног, как бегущих к нему становится не двое, а четверо, — и с отвращением опрокинул в горло все оставшееся зелье. Тело прошибла крупная дрожь, свело челюсть и на миг перехватило дыхание — зато в следующий миг вновь появились силы подняться на ноги.       — Это чародей! Осторожно! Окружай!       На рассыпавшиеся в небе искры примчались пятеро — перед глазами все смешалось во множество мутных пятен, Лионель не различал лиц, но ему было совершенно плевать, он порадовался только, что противников больше одного. Среди них наверняка найдется хоть кто-то, способный одним быстрым милосердным ударом прекратить страдания Фициллис — чтобы она так и не узнала, что произошло. Хоть кто-то — раз уж сам Лионель не смог ни спасти, ни добить.       Лионель поднял руки — солдаты отшатнулись и вскинули щиты — выпустил перед собой такой же слепящий сноп искр, такой, что у самого замелькало в глазах, и, не оглядываясь, бросился бежать. Настойка дала достаточно сил на короткий рывок, Лионель перестал чувствовать рану в боку и слабость в ногах, забыл про тяжесть на сердце и саднящие от дыма легкие; мимо проносились древесные стволы и столь же стремительно приближались отсветы пожара на водной глади — подумать только, красивейшее озеро оказалось прекрасным зеркалом даже для картины вроде этой.       — Вы, все, за ним! — раздался из-за спины надрывный возглас. — Ну же, сейчас! Загнать на причал!       Радужка глаз Лионеля вновь вспыхнула алым. Он не рассчитал сил, не предположил, что погоня очнется так скоро, не понял, что не будет времени остановиться для колдовства; и пусть, и не важно, и так даже лучше, так ему не дают сомневаться. Один жест, другой, удар сердца такой сильный, что содрогнулось все тело, и тут же на миг поразительная пустота в груди — и увидеть белые линии под ногами, и последовать за ними, и не обращать ни на что больше внимания, и пусть дорога несет его на злосчастный причал, и пусть. И пускай голоса за спиной становятся все дальше, и путь все ровнее, и в воздухе нет больше дыма, и алых отблесков воды тоже больше нет — и пусть! Вокруг Лионеля сомкнулся черный длинный коридор с едва угадывающейся в противоположной стене дверью и намеченными темными пятнами окнами справа и слева, недосягаемо далеко от порога. Замереть бы так, отдышаться, но он знал, что нельзя. Остановится — пропадет.