Та сторона

      Лионель сделал еще один быстрый шаг, другой, третий. Хоть и можно было больше не бежать, ибо никто из преследователей не мог бы за ним сюда последовать, он не намерен был задерживаться. Нельзя слишком долго идти против времени, иначе… Ни один чародей не писал трактатов о том, что же будет иначе. Ни один, рискнувший когда-либо шагнуть во временную воронку, сомкнувшуюся сейчас вокруг душным коридором, Коридором Скорби, и задержаться там, не смог рассказать об этом.       Закололо в боку. Заныла рана. Потяжелела голова и вновь ослабели ноги. Лионель прищурился, впился взглядом в дверь в другом конце — смотреть, смотреть на нее, правы только глаза, в глазах магия, а все чувства лгут. Слух обманывает его, Фициллис сейчас далеко и, он надеялся, уже мертва, она никак не может смеяться здесь, всего в паре шагов у него за спиной, она никогда не смогла бы попасть сюда; обоняние обманывает его, не может здесь пахнуть цветами после дождя и свежестью целебной озерной воды — все кусты и деревья пропали в ненасытной пасти пожара, а вода обагрена теперь сочащейся с досок причала кровью прокатившейся мимо бойни; осязание обманывает его, у него на ногах нет неподъемных колодок, а на плече не лежит рука наставницы, ему кажется, кажется, кажется!       Лионель рванулся вперед, потерял равновесие, почти упал — ослабло на миг ощущение змеящейся за ним цепи — и вновь панически вернул взгляд к двери в противоположном конце коридора.       — Заступники, пожалуйста, — пробормотал он. — Пожалуйста, я…       И умолк. Глупо было взывать к богам чужой земли, да еще и в таком месте, как это.       — Лионель! — воскликнули из-за спины. — Лионель, ты в порядке? Ну-ка взгляни на меня!       В предплечье требовательно вцепилась сильная рука.       Во всяком случае, так он чувствовал, все еще не решаясь оторвать взгляд от двери и посмотреть, действительно ли к нему кто-то прикасается. Действительно ли он увидит руку Фициллис, если оглянется? Нет, конечно нет. Чувства лгут.       — Уйди, — отмахнулся он. Провел ладонью по предплечью, сбрасывая чужие пальцы. Подумать только, не одиночная тактильная галлюцинация, а самый что ни на есть осязаемый мираж!       Зрение дрогнуло, раздвоилась дверь в другом конце, качнулся пол, но уже миг спустя все вернулось назад. Из-под двери теперь пробивался тонкой яркой щелью холодный серебристый свет. Он призрачным ковром раскинулся от двери к ногам Лионеля, еще шаг — и маг вынужден будет на него ступить.       Лионель не знал, что это, ни одна из попадавшихся ему размытых записей об этом месте о таком не предупреждала — во всяком случае, прямо, а метафоры можно было толковать десятками способов, — но выбора не было. Нельзя было дойти до двери и открыть ее, не коснувшись серебристой дорожки.       К счастью, она совершенно никак не ощущалась, не дразнила чувством жгущих через подошву раскаленных углей, не цеплялась за щиколотки, не тянула вниз, точно болото, но возрадоваться даже такой мелочи Лионель не успел. Навстречу ему шагнул кто-то еще, такой же серебристый, невесомый, призрачный, но все еще ясно видный в подрагивающей тьме. Лионель запаниковал. Труды предшественников говорили: «верь глазам». Он видел человека.       Вновь на краткий миг помутилось в голове, но вот он уже пришел в себя достаточно, чтобы разглядеть встречного — и не смог заставить себя дальше смотреть, отвел глаза, принявшись внимательно рассматривать проходящие через серебристый свет носки сапог.       Не останавливаться.       Навстречу ему шагал младший лорд Помнящий, которого Лионель не надеялся увидеть уже более никогда. Лионель узнал лорда Камелиана по легкой походке, по чуть пружинящему шагу, по развернутым плечам, по горделиво вздернутому подбородку, но не мог разглядеть лица; его у туманной копии не было вовсе.       — Простите, милорд, — вырвалось у Лионеля. Лорд Камелиан не ответил, не повернул головы, их плечи соприкоснулись и знакомая фигура без единого следа растаяла в неподвижном воздухе. — Мне очень…       Жаль.       Ничтожное слово, бесполезное, глухое, тусклое, не способное передать и капли того, что внезапно почувствовал Лионель от этой встречи. Закричать бы снова до хрипа, до рези в горле, пока голос не кончится, пока не оглохнут все вокруг; схватить бы смерть за руку так крепко, чтобы ей, сволочи, стало больно, чтобы хрустнули в этой хватке собственные пальцы; плакать бы, пока слезы не высохнут и не проступит кровь на расцарапанных щеках — и тогда, может, станет немного лучше. Тогда, может, придет понимание — за что? За что человек, к ногам которого когда-то хотелось положить весь мир и словно между делом добавить собственную душу, встретил такой конец?       Лионель даже порадовался вдруг полумертвым подобием радости, что у копии не было лица. Лучше ничего, чем неподвижное лицо покойника.       Не останавливаться.       Леди Кинлайс прошла мимо так же молча, как ее брат, и тоже как живая — напуганная, зажатая, она шла осторожно, обхватив себя руками за плечи и понурив голову. Лионель зажмурился и прикусил губу, ибо для нее слов не подобрать было — все не те, все фальшивые, все кричат: «смотрите, миледи, а я-то жив!». Вслед за ней жизнерадостным вихрем скользнули еще две фигуры, за ними еще и еще, вереницей потянулись образы, а Лионель поднял глаза вновь на дверь. Все равно, пусть коридор показывает ему ушедших, пусть бередит раны, пусть вцепляется в сознание коготочками утраты, пусть голосами, так похожими на голоса близких, друзей и даже почему-то запавших в душу дальних знакомых обещает избавление и манит остаться; пусть перебирает образы, точно ключи в связке, подбирая нужный, чтобы сломить его. Это просто мираж. Лионель должен их забыть, если хочет жить дальше.       Он обхватил себя за плечи, чтобы не потянуться по привычке небрежно потрепать по лохматой голове пробежавшего мимо мальчишку. Вот уж кто верил ему — что за ужасный выбор? — до последнего; совсем как его сестра. Как там Фициллис? Она больше не проснулась, не заметила, что Лионель бросил ее беззащитную на верную смерть и сбежал?       За дверью Лионеля ждало новое время и, возможно, новое место. Далекое-далекое прошлое, чтобы жить задолго до них и задолго до всего, от чего он теперь бежит, задолго до всего, в чем оказался против воли замешан и повинен, задолго до всего, с чем не справился. Хорошо всё-таки иногда быть колдуном — даже везде вокруг облажавшись, можно уйти туда, где точно никто не будет ни о чем даже подозревать, и даже слухи до них не дойдут, потому что ничего еще не случилось. А если и случится все снова — история длинная, и обойти ее всю не хватит и жизни. Чуешь дым — беги от огня, пока не полыхнуло; зачем еще нужен такой дар? Если бы Заступники — или кто там в ответе — хотели, чтобы Лионель спасал кого-то другого, он получил бы дар с первого взгляда разбираться в травах и лечить любой недуг, дар призывать на вражьи головы кару небес или дар знать все на свете и читать сердца и лица подобно краткому, но точному письму. Но Лионель получил дар, как нельзя лучше подходящий для бегства, а значит и спасать стоило только себя — никому другому пользы от этого не будет.       И впервые примененные опасные чары определенно стоили этой возможности — если бы ещё перестало так требовательно ныть в груди.       Ему кажется эта боль так же, как касание призрачных пальцев?       Не останавливаться.       Зрение помутилось, фигуры и дверь потухли, обернулись в черный саван пляшущих мушек, Лионель с хриплым вдохом упал на колено, мучительно бесполезно дёргая ворот. Пальцы сжались на груди, напротив сердца, сминая потрепанную накидку, но ни на секунду не облегчая боль, паника проняла до костей — а что если не мираж? Что если он в самом деле на пороге гибели?       Не останавливаться, — но, увы, уже нет сил подняться. И снова колокол в висках, и снова нос щекочет запах дыма, и снова болит обожженная рука, и снова под ней ощущается шершавое дерево, и снова дрожат ноги, а губы беззвучно твердят как молитву, как заговор: «Слушай. Слушай. Слушай». И кажется, что коридор замкнулся, и не коридор это больше, а самый темный из тупиков подземелья, и не уйти, правдами и неправдами — не уйти, пойман и заперт, а стены движутся; и качаются раскалившиеся докрасна плиты пола, потому что под ними Бездна, и вокруг тоже, и подземелье это вовсе не в замке, а на самом краю, на стыке действительности и небытия, а сверху опрокинутым колодцем разверзлась вечность; и смеется, и скалится, глупая, страшная; и стены дрожат, и сердце болит, и голова кругом, и не видать ничего больше, только глаза, рыжие с желтым и алым, его собственные, смотрящие на него с пустого лица склонившегося к нему призрака.       — Хватит. Заступники, хватит! Сейчас же!       Прокатилась по телу судорога, Лионель со стороны услышал собственный крик. Чужая рука — чувства лгут! — крепко схватила за запястье и рывком протащила с полметра вперед, его собственная ладонь слабо толкнула холодную каменную дверь. Вместо ликования — вот он, конец коридора! — Лионель ощутил только невыносимое жжение в широко распахнутых глазах. Схватившая его рука — точно лорда Камелиана, точно его! — на миг отдернулась, вцепилась в воротник и одним сильным движением вышвырнула Лионеля за бледно сверкающий порог. Лионель плечом почувствовал ступеньку, потом доски причала — а потом безвольно бултыхнулся в прохладную озерную воду. Успел еще подумать, какое же это, все-таки, неуважение к священному месту — а потом понял вдруг, что вода над ним прозрачная-прозрачная, с сиянием пропускающая через себя яркие лучи.       Могла ли ночь бойни обернуться таким светлым утром?       На берег выполз из последних сил, да тут же и откинулся спиной в высокую траву на склоне. Задрал голову к небу, глубоко вдохнул — душного черного дыма ни на вид, ни на запах, только едва различимое благоухание целебной воды. И тревожного звона колокола тоже нет, только птичий щебет где-то в невидимых зарослях. Лионель с трудом подумал было, что нужно извиниться перед обитателями озера за нарушенный покой, и уже приподнялся на локте, когда понял, что голосистые птички-малютки щебечут в тех самых зарослях, которые всего несколько часов назад поглотил огонь прямо у него на глазах, да и сам он лежит в траве, которой следовало бы уже пожелтеть и пожухнуть.       — Я до Бездны хорош, — обратился Лионель к на миг зависшей над ним стрекозе и закрыл лицо ладонью, не сдерживая широкой счастливой улыбки.       Он сбежал.       Хоть вода в озере и была на свой лад целебная, купание ему на пользу не пошло, Лионель быстро продрог, а когда решил выбираться с берега, с разочарованием обнаружил, что рана на боку осталась при нем вместе со всеми остальными синяками и ссадинами, обожженной ладонью и странным черным пятнышком на запястье — почему-то оно не смылось вместе с пятнами сажи, но Лионель только рукой махнул, будет еще время. Важнее было, что замок по-прежнему возвышался на фоне светлеющего неба хмурым одиноким великаном, обозревающим окрестные леса, поля и дороги — и от этого стало очень уж тоскливо. Как далеко назад вернулся Лионель? Встретит ли он тех, с кем был знаком, или никто из них еще даже не родился?       Над верхушками обступивших озеро елей клубился прохладный туман, рассвеченный солнечными лучам, они проникали к земле и ласково касались лесной подстилки и кое-где выступающих древесных корней, бликовали на зеленых листьях редких цветов и раскрашивали причудливыми тенями ветвей поляны и прогалины. Так мирно было здесь, так тихо, что Лионель почти уверился, что ему приснились и погоня, и цепкий ужас, и пожар, и умирающая Фициллис, и собственный отчаянный прыжок в минувшее.       А ведь он действительно просто бросил все. К лучшему ли?       Он не мог и думать о том, чтобы идти по главной дороге и позже по главным улицам. Весь промокший, в грязи, саже и немного в крови, в порванной одежде, шагающий неловко и скованно, чтобы не потревожить рану — так Лионель ни за что не рискнул бы показаться перед толпой. Может, какой-нибудь пьяница на обочине и счел бы его вид непримечательным и даже обыденным, но сам Лионель ощущал, как начинает жечь кончики ушей от одной только мысли выйти так в люди — а потому и избрал путь кружной, через подлесок, брошенные огороды, а потом и тихие безлюдные переулки. С каждым взглядом по сторонам становилось все яснее — он сбежал недалеко. Все так же едва держась покачивалась вывеска над дверью сапожника в другом конце улицы — одной непогожей ночью ее все-таки сорвало, — зато уже поскрипывал новый флюгер на крыше кузницы, а он тут, помнилось, меньше года. Последним доказательством, что Лионель ускользнул из самого пекла всего на несколько месяцев назад, стал Финерин — мальчик примостился на большом камне на солнышке и, высунув от усердия язык, старательно стругал ножом короткую толстую палку. Лионель зажмурился, вспомнив, как там, в коридоре Скорби, безликий образ Финерина пробежал мимо, даже не заметив его, и пообещал себе всего одну-единственную слабость.       — Эй, Финерин, — мягко позвал он. — Хочешь лошадку?       — Хочу! Когда ты… — тут же откликнулся Финерин, но, подняв глаза, осекся. Темные брови сошлись к переносице, он спрыгнул с камня и с сомнением воззрился на улыбающегося Лионеля снизу вверх. — Что с тобой случилось?       — Смотри сюда.       Лионель выхватил из чужих рук палку, повел над ней ладонью, шевельнул пальцами, забормотал короткий заговор. Словно отзываясь на вспыхнувшие багровым светом глаза, дерево преобразилось, и вот вместо палки Лионель уже держал деревянную лошадку с невообразимо длинным хвостом — она встревоженно переступала копытцами по ладони колдуна и трясла гривой. Лионель рассмеялся сам себе — простые чары для простого ребенка напомнили ему: он жив. Больше — Финерин покуда был жив тоже, потому что ничего еще не случилось.       — Что с тобой? — повторил Финерин, скрестив на груди руки и позволив протянутой ему ожившей игрушке спрыгнуть в пыль обочины. — Фициллис сказала, тебя ждать нескоро — скорее луна переродится, чем ты явишься.       Значит, он оказался за месяц до собственного возвращения в Земли Забвения.       — Я закончил с делами пораньше, вот и все, — отмахнулся Лионель и, уверив себя, что еще одно проявление слабости ничего не изменит, протянул руку и от души потрепал Финерина по копне русых кудрей.       Неожиданно сдавило горло. Мальчик стоял сейчас перед ним, хмурясь и недоверчиво оглядывая несвойственный Лионелю потрепанный вид; ну и пусть, пусть и головой покачает, как сестра, пусть, подбоченясь, прикажет ему объясниться, как делала иногда наставница, пусть, пусть, что угодно, пока он здесь, перед ним, живой! Лионель сделал над собой явное усилие, чтобы снова овладеть речью и прогнать мутное марево растревоженного воспоминания — детское тело спускают в склеп, а Фициллис рядом прикусывает костяшки пальцев и давится слезами, пытаясь не взвыть в голос.       — Смотри, твоя лошадка слабых обижает!       Оставленная без внимания зачарованная игрушка скакала кругами по обочине, в гневе вставала на дыбы и била копытами землю, а огромный черный жук метался перед ней, сбитый с толку и совершенно беспомощный. Тогда Финерин спохватился и наконец поднял ее на руки — а спустя миг раздумий сунул в карман и жука. Лионель мысленно отметил, что если он снова станет находить среди книг, зелий и одежды насекомых, то уже знает, кого подозревать.       — Сколько она будет прыгать?       Лионель призадумался. Прежде ему ничего не стоило зачаровать игрушку так, чтобы она не унималась до заката, но лошадка была немаленькой, и сам он был измотан, и только что прошел против потока времени, что для многих и вовсе немыслимо — добро, что дар еще остался ему подвластен.       — До полудня.       Финерин просиял.       — Я домой! Ребята со двора помрут от зависти!       Лионель хотел было напомнить мальчику, что некоторые из них и без того близки к чему-то вроде, потому что немногие могли похвастаться должностью в замке, пусть и должность эта означала незаметную мелкую прислугу, но не стал — пусть себе бежит, пусть хвастается друзьям, пока сам в добром здравии и пока лошадка не рассыпалась в щепки вместе с истечением чар.       Пусть хвастает, что ученик придворной магессы лорда Помнящего мастерит для него колдовские игрушки — что правда, то правда.       — Финерин!       Мальчик остановился и послушно вернулся, стоило Лионелю поманить его к себе.       — Не говори пока сестре, что я вернулся, идет?       И положил ему руку на плечо, улыбнулся — так обаятельно, как только мог после пережитого.       — Это будет наш с тобой секрет. Ты ведь уже совсем взрослый и я могу тебе его доверить, верно?       Наклонился к нему, заглянул в глаза, подмигнул. Финерин замялся.       — Как ж не говорить? — он растерянно ковырнул землю носком сапога. — Она по тебе скучает. И волнуется очень. Когда ты письма слать перестал… — оборвал себя на полуслове, отвел глаза и печально добавил: — Это был наш с ней секрет.       — О, — протянул Лионель, хитро прищурившись. Вновь проступила прежняя проказливая натура, теперь ему нужно было знать, что такого предпочла утаить Фициллис! — Давай, ты ведь уже почти сказал. Что она сделала, когда я перестал слать письма?       — Она ходила за тебя молиться… в старую эльфийскую часовню, — серьезно закончил Финерин. — Не к идолам и не Освободителю, понимаешь? Я сказал, что и ее не услышат, если не слышат тебя, а в тебе эльфийского — половина, но она все равно.       Лионеля потянуло зажмуриться, сжать виски руками и потрясти головой, но он только неопределенно повел плечами. Подшучивающая над его попытками узнать собственную культуру Фициллис ходила молиться за него в старую часовню Заступников. Ему проще было бы жить без этого знания.       — Не говори ей про меня, — повторил Лионель. — Я сам вскоре покажусь, представляешь, как она обрадуется! Мне просто надо немного времени, чтобы… А потом я обязательно!       И развел руками, словно бы указывая на свой внешний вид — побитый, потрепанный, непрезентабельный в целом, даже для собственного отражения в зеркале, что уж говорить о тех, кому показаться хочется с лучшей стороны? Финерин еще раз окинул встревоженным взглядом пятна крови и грязи, синяки, ссадины и прорехи на одежде старшего товарища и вдумчиво кивнул.       «Мне просто надо немного времени, чтобы отдышаться и зализать раны. А потом я обязательно продолжу путь дальше назад, туда, где вас еще нет — так далеко от страшного дня бойни, как только смогу. Не говори ей; я не смогу видеть ее после того, что сделал».       Лионель смотрел, как мальчик, крепко сжимая в руках ожившую игрушку, вприпрыжку бежит прочь, и не мог подавить сомнения. Главное, чтобы Финерин все-таки не разболтал — не попасться случайно на глаза Фициллис в замке он сумеет, но если вдруг она вернется домой и все узнает, наверняка найдет сама.       Лионель хорошо знал замок, поэтому его возвращение заметил только стражник неподалеку от одной из скрытых дверей. Наверняка доложит капитану, кто явился и в каком виде, но когда это случится! До конца его смены пройдет несколько часов, и этого Лионелю хватит, чтобы немного себя подлатать, взять самое необходимое и снова ступить в коридор Скорби — теперь-то он знает, чего ждать. В другое время Лионель с радостью бы зашел к капитану Инавиру повидаться, поделиться новостями и, возможно, выпить чего-нибудь, но не теперь — раз собрался бежать и все бросить, более бередить память не стоило. Чужую тоже — Инавир был на редкость чувствительным существом для человека, а уж для капитана стражи и подавно.       Ключей от собственной комнаты у Лионеля при себе, конечно же, не оказалось, он даже не взялся бы гадать, в какой момент огненного безумия потерял их, поэтому замок ожидала невеселая участь быть расплавленным в пару прикосновений и один колдовской блеск глаз. Дверь приоткрылась и Лионель шмыгнул внутрь, тотчас закрыв ее за собой, точно его в коридоре и не было, крадучись пересек комнату к большому столу, окруженному стеллажами с сушеными травами, кипами листков бумаги и наполовину скрученными свитками. Подумать только, как вор — у себя же дома!       Лионель перед отъездом просил никого ничего здесь не трогать, но теперь его встретил возмутительный порядок — неизвестный доброжелатель расставил все пузырьки с зельями, отварами и настойками на свой лад, и Лионель с ужасом понял, что не представляет, где именно стоят нужные, без которых впредь он никуда не сунется, а на осмотр каждой бутылочки уйдет час, не меньше! Потянулся было к кипе листов — забрать с собой хоть рецепты! — но и там ждало не менее жестокое разочарование. Все стопки были выровнены и, кажется, безжалостно пересортированы решительной рукой. Головокружение качнуло комнату перед глазами.       Оставалось последнее — осмотреть, промыть и перевязать рану на боку. Лионель потянулся к бинтам — добро, остались нетронуты — и только когда рука его неловко мазнула по полке рядом, но не коснулась даже края ткани, понял, насколько же в довершение ко всему двоится в глазах. В долго стоящей закрытой комнате было душно и пыльно, а тяжелые шторы заслоняли от него дневной свет — тут бы и здоровому стало дурно. Прихватив с собой бинт, Лионель раздвинул шторы у ближнего к кровати окна и распахнул створки, закашлялся от хлынувшей в комнату прохладной свежести, взглянул вниз. Открывался вид разве что на дорожку и пару лениво прогуливающихся в дозоре стражников — и Лионель порадовался, что не увидел знакомых. Ни к чему, он сейчас же пойдет дальше, вот только перевяжет рану.       Сейчас же.       Стоило размотать бинт и сесть на широкую, мягкую кровать, как тело тут же выразило горячее желание на ней и остаться. Задернуть балдахин, откинуть голову на подушки и забыться, просто забыться, чтобы только приятная чернота и восхитительное отсутствие мыслей — и Лионель позволил себе еще одну маленькую слабость. Торжественно обещал себе отдохнуть четверть часа и ни мгновением больше, а потом наскоро обработать рану и сразу сбежать в минувшее — и, отложив бинт в изголовье, забрался на мягкую перину. Глаза закрылись сами, он едва успел подумать что-то про расплавленный дверной замок и распахнутое настежь окно, но двинуться хоть немного было уже выше его сил.