Та сторона

Как часто он входил в Коридор Скорби так обыденно? Может быть, не случись ему увидеть все, что увидеть случилось, если бы он ворвался сюда без передышки, сразу после бегства по расстилающейся под ногами дороге из белесых линий, если бы ему до того не довелось поговорить с Инавиром, если бы он не понимал, что его ждет, он был бы в ужасе, он был бы в панике — но не теперь. Лионель тихими шагами сошел с крыльца, уже зная, что закрывшейся за ним двери больше нет, и наконец действительно ступил в Коридор Скорби. За руку его тут же требовательно схватила ощутимо перепачканная углем рука Финерина, он вскрикнул: «Пошли, руну покажу!» — и потянул его за собой в сторону, но Лионель только повел плечами и продолжил идти. В глазах была магия, глаза не лгали — Финерина рядом с ним не было. — Ну что, пойдешь мне жениха выбирать? — раздался вслед за этим голос Фициллис. — Я их здесь столько нашла — и все как на подбор лучше тебя! Лионель продолжал идти. Он был готов, что его будут звать вернуться, не добром, так ссорой, что его потянут обратно, что принудят задержаться, чтобы он никогда больше отсюда не вышел. У каждой силы есть цена, и ценой за его возможность исправить ошибку — за многие, многие возможности, — всегда был риск лишиться себя, а вместе с собой и всего. Входили ли в плату нравственные страдания после возвращения? Он слышал голоса и ощущал прикосновения. И те, и другие были слишком настоящими, чтобы быть миражом, но он знал, что миражом они были — не лгали только глаза, потому что в глазах была магия. Его окликали со всех сторон — Фициллис звала гулять в поле, Дильмера предлагала заморских фруктов, у Финерина было много вопросов, лорд Помнящий хотел извиниться с глазу на глаз, лорд Камелиан восхищался, как же Лионель так ловко все устроил, леди Кинлайс, будучи прежней собой, обещала ему закон издать, чтобы он ехать мог на все четыре стороны, если захочет, а если не захочет, чтобы с него здесь ничего не требовали. Лионель шел. Фициллис шла с ним рука об руку, переплетя пальцы; и в это же время Инавир хлопал его по плечу, сильно, но по-дброму, точно передумал вредить; и Дильмера набрасывала ему на плечи одну из своих шалей, потому что прохладно было в Коридоре; и лорд Камелиан осторожным, но решительным движением снимал с его головы обруч придворного колдуна, потому что не пришло еще его время, а Кинлайс как раз вместо него надевала венок. Лионель шел. И колдовские глаза действительно ему не лгали. Из сверкающей двери в противоположном конце коридора потянулись ему навстречу такие же сверкающие фигуры. Лионель продолжал смотреть, потому что отворачиваться было нельзя, но многое отдал бы, чтобы не видеть, как идет ему навстречу образ лорда Камелиана — легкий шаг, привычная походка, а отсеченная голова в руках. Вслед за ним шла Кинлайс — невредимая, но платье ее, такое же сияющее, как и она, покрыто было темными пятнами, и такие же пятна по полу оставались за ней, и на мгновение Лионелю даже показалось, что он чует в воздухе металлический привкус, но показалось, ибо даже запахи были миражами. Следом за Кинлайс шагал Мавейлис — невредимый, но почти прозрачный, и на образе его темнели метки, повторяющие узор меток на коже самого Лионеля, и шли за ним Анкрет и Малорта, такие же, как и он. Дильмера шла неспешно, с достоинством, как и подобает придворной колдунье, шали поправляла, да любовалась украдкой посверкиванием на пальце того самого кольца, которым Лионель хотя бы в собственных глазах положил конец спору о судьбе и случайностях. Бежал за ней Финерин — вприпрыжку, словно не зная, как неуместен живой гость в шествии мертвецов, и в руках у него ручка от разбитого графина была, а за ним торопилась Фициллис, ибо он опять ушел со двора, хотя не велели. Лионель споткнулся, словно стараясь хоть на мгновение отдалить встречу, хоть еще мгновение присмотреться, запомнить их такими — живыми, свободными, не обреченными раз за разом вместе с ним плутать в лабиринте его неверных выборов, — и едва нашел в себе силы идти дальше. На той стороне Коридора его ждал совсем другой Финерин — Финерин, которого он проклял, потому что посчитал вправе взять чужую память там, где не хватило своей. Справедливо ли было требовать этой жертвы от юного ученика в попытке не остаться таким одиноким на этом повторяющемся пути? Следом за Фициллис и Финерином шла Манора, робко опустив глаза и нерешительно сцепив перед собой руки, и перед ней шел такой же призрачный запах гари. Теперь, в краткое мгновение, когда Лионель уже узнал все, что должен был, но еще не успел забыть, слишком многое нужно было сказать ей — и поэтому он промолчал. И потому, что она все равно не услышала бы, а потому бы и не простила. Лионель позволял каждому встречному образу проходить сквозь себя. Каждый из них забирал у него часть меток. Каждый из них забирал у него часть магии. Каждый из них забирал у него часть памяти. И не было пути на ту сторону без этих встреч. Та сторона встретила его тихо. Не было последнего надрывного образа, не было препятствия, не было ловушки. Лионель толкнул дверь, услышал за спиной смиренное: «Снова здравствуй, герой, ” — и, шагнув за порог, с коротким вскриком оступился в так и не законченное падение. Он упал на спину в низкие заросли. Падение получилось удивительно мягкое — словно не с высоты нескольких этажей летел, а навзничь в траву откинулся. Куст настойчиво впился ему тупой веткой под лопатку, несколько шипов вцепилось в полу камзола, а липкая сырая земля оказалась прямо под локтем, но Лионель только закрыл глаза и медленно глубоко вдохнул. Легко отделался. Перекатился в сторону, сел, поднял левую руку к лицу — она была чистая, метки раскаянья притаились на запястье крошечной точкой, которая, может, и была сейчас похожа на пятно грязи, да не отмыть ее было никакими силами. Пахло землей, смятой травой и утренней прохладной свежестью. Ни дыма, ни гари. И тяжелое, гулкое чувство вины перед Фициллис — той Фициллис, которую он оставил, той Фициллис, на глазах которой он проклял ее брата и, не объяснив ничего, сбежал, оставив ее одну, безоружную, встречать погоню. Что она испытала за секунды до того, как Инавир и его стражники повернули за Лионелем? Прокляла ли она его — или, хуже, ждала, что так и будет? Сверху, с балкона, через приоткрытую дверь летели звуки арфы. Игра неспешная, но уверенная, перемежалась с игрой решительной, но неточной — нота лишняя, нота недостающая, нота ошибочная, но снова и снова один и тот же отрывок, потому что если пробовать, однажды получится. Лионель снова растянулся на земле и запрокинул голову, взглядом находя невредимые перила, которые в предыдущем витке — перед падением! — сам же и обратил в пыль, и кивнул себе. Там, в этой вечно мрачной комнате, лорд Камелиан понемногу обучал сестру игре на арфе. Ему под ребра настойчиво потыкали палкой. — Я помню, — тихо сказал Финерин, когда Лионель повернул голову. — Все, что было, помню, только я моргнул потом — и нет ничего. Я сказал сестре, что хочу посмотреть, как ты упал, а она мне сказала, что ты только завтра приедешь. Что это было? Лионель сел, потирая саднящий локоть, и какое-то время молчал, избегая смотреть Финерину в глаза. Лионель-отрок, которого он только что видел в старом воспоминании, сказал бы, что сделал подарок — Лионель-взрослый понимал, почему это было правильно называть проклятием. Каково было Инавиру раз за разом возвращаться в начало, побывав, вероятно, хоть однажды так близко к концу? Каково было делать все возможное, зная, что бесполезно? — Что-то, что ты однажды будешь должен мне рассказать, — наконец ответил он. Протянул руку, забирая у Финерина палку, отломил у нее сухой сук, повертел в ладонях. — Если все помнишь, то помнишь и как я тебе лошадку заколдовывал, когда из столицы вернулся. На, держи. Будем считать, что я и теперь из столицы. Лошадка получилась небольшая и дряхлая — вот-вот рассыплется. Она лениво перебирала своими крошечными ногами и помахивала хвостом, и, казалось, не заметила, когда Финерин взял ее поперек туловища и, бегло осмотрев, опустил на землю. Она так и продолжала стоять, незаинтересованно поглядывая на ползущего к ней исполинского жука-точильщика. — Все будет еще раз? — тихо продолжил Финерин. «Это будет наш с тобой секрет. Ты ведь уже совсем взрослый и я могу тебе его доверить, верно?» Дрожь прошла у Лионеля по позвоночнику. Он помнил, как однажды сказал это Финерину — и уже забыл, когда и о чем. Лионель, встряхнув головой, принялся выбираться из кустов — земля была холодная, а взгляд Финерина тяжелым и неотрывным. — Сходи до кухни. Найди мне что-нибудь поесть, в комнаты принесешь. А я пока… мне на Инавира глянуть хочется. Вот, наверно, почему Лионель ни разу просто не убил его даже после тех витков, в которых видел лицом к лицу и знал о предательстве. Напади он сейчас — и это будет расценено как нападение почти на самого Помнящего, а на суде и доказательств не будет кроме безумной истории про прыжок во времени, в которую наверняка и Дильмера не поверит. — Сам сходи, — насупился Финерин. — Заодно сестру увидишь. — Я к ней потом, — извиняющимся тоном отозвался Лионель, указывая на всего себя — на порваный о ветки и запачканный в земле камзол, на лицо, все еще покрытое пятнами засохшей крови, на спутанные волосы. — Ты ей пока не говори. Я сам приду, когда буду готов. Готов увидеть ее — и не вспоминать про ужас, с которым она смотрела на него в последнюю встречу. Шагнул на садовую дорожку, отряхиваясь. Все равно, конечно, не поможет, но сущий пустяк по сравнению со многим другим, что он все равно делал, хотя не помогало. — Это что такое? — воскликнули справа. — Ты в таком виде откуда вылез, оборванец подзаборный? Не приведи Бездна еще раз так на люди покажешься! Лионель обернулся, а Дильмера, увидев его лицо, только всплеснула руками. — Обнимите меня, госпожа наставница, — заулыбался он и, смаргивая слезы, раскинул руки ей навстречу.