Та сторона

Это не было Коридором Скорби. Лионель в первое же мгновение почувствовал, что Инавир прав. Витков времени было уже очень много, даже если он их и не помнил, потому что тело знало пустоту и обреченный холод, которыми заканчивался каждый. Но место, где они оказались сейчас, Коридором Скорби не было, потому что в первую очередь оно не было коридором. Они оказались в небольшом подвальчике с низким потолком — стремительное падение закончилось мягким касанием к ледяному каменному полу чуть поодаль друг от друга, хотя Лионель был уверен, что Инавир так его руки и не отпускал. Подвальчик был темен и заставлен по углам пыльными бочками, а в центре, на низкой деревянной скамейке с надломленной ножкой, сидели белобрысый мальчишка, едва вступивший в отрочество, и нескладный юноша, чья темная грива, густая и неопрятная, делала его похожим на медведя. Лионель переглянулся с Инавиром, тот кивнул, а потом развел руками: — Из-за меня, да? Обычно не так? Голос его пробежал едва слышно, словно Инавир находился далеко-далеко, и сам он теперь был белесым и полупрозрачным, как один из тех призраков, которых сам когда-то послал отвлечь Лионеля от Маноры. — Я все еще падаю, — продолжил он. — Не страшно. Даже если я упаду раньше, чем ты достигнешь той стороны, все равно все начнется снова. «Потому что однажды ты сделал мне подарок, ” — прочитал Лионель по его губам. — Они дураки! — вдруг звонко заявил белобрысый мальчишка тем самым голосом, которым Лионель совсем недавно проклял Финерина. — Сами все придумали, а ты виноват! Юноша пожал плечами, но головы не поднял. В его руках был маленький деревянный солдатик, чуть кривой и со слишком большой головой, но, кусая губы от усердия, он продолжал стругать игрушку ножом, все еще надеясь исправить. Еще с полдюжины солдатиков стояли перед ними на полу маленьким игрушечным отрядом. — Тебе не обидно? Нож соскочил с выступа на фигурке, юноша дернулся, выронил нож и солдатика и затряс в воздухе уколотой ладонью. — В этом смысл их слов, Лионель, — наконец ответил он. — Сделать так, чтобы мне было обидно, потому что когда мне обидно, им весело. Лионель вздрогнул — светловолосым мальчиком действительно был он сам. Вот же, острые эльфийские уши, спутать попросту не с кем, потому что эльф в замке всегда был только один. Странно было смотреть на себя со стороны, странно не знать, что же он-отрок здесь делал, и еще страннее вспоминать каждое слово и каждое движение за мгновение до того, как увидеть. Не обман и не мираж. Воспоминание, почти утраченное за столькими возвращениями. — Поэтому ты ушел плакать в подвал? — спросил Лионель-отрок, и Лионель-взрослый прищурился, пытаясь рассмотреть его собеседника. — Я не плакать ушел, — буркнул юноша, поднимая солдатика и снова приставляя к игрушке нож. — Я ушел, где потише. Капитан со дня на день выгонит меня из стражи и придется вернуться домой, так что какая разница, на посту я или нет. А брату я армию обещал, здесь хоть не отвлекают. Стража. Брат. Деревянные солдатики. Лионель-взрослый покосился на полупрозрачный образ Инавира, привалившегося к стене и скрестившего на груди руки, Лионель-отрок сочувственно глянул на выстроенные на полу игрушки. — Шесть это не армия, — наконец объявил он. — Тебе надо сто! Это число такое, о-очень большое, вот было б у тебя их сто, ты бы их даже посчитать не смог! Юноша усмехнулся и тут же поспешно отвернулся, пряча улыбку. — Беда не в этом — ведь ты бы их посчитал для меня? — беда в том, что увезти домой не сумел бы. Поэтому не надо сто. Сделаю десять. У него все равно не так и много времени играть. Лионель забрался на скамью с ногами, внимательно глядя на движения ножа в руке собеседника. — А сам-то чего здесь прячешься? — спросил юноша, и Лионель капризно сморщил лицо. — Мне Дильмера книги дала разобрать. Инавир, их так много! Я не могу! Лионель-взрослый кивнул сам себе и еще раз обернулся на стоящего рядом призрака — того уже не было. — Сто, наверное? — предположил с улыбкой Инавир — действительно, теперь в чертах юноши было сложно его не узнать, — хитро глядя на Лионеля-отрока. — Не меньше, — надулся тот и тут же поспешно исправился: — Но я-то все равно смогу их унести. Просто сейчас не хочу. А как захочу, заколдую — они сами пойдут! Инавир на мгновение отвел глаза, и Лионель-взрослый вздрогнул, когда взгляд остановился прямо на нем, но испуг был недолгим — Инавир его, судя по всему, видеть не мог. — А солдатика заколдовать сможешь? Чтобы тоже пошел? Лионель незаинтересованно оглядел фигурки. — А что мне за это будет? — Я помогу тебе унести книги, — снова улыбнулся ему Инавир. — И даже на верхние полки их поставлю! Лионель сделал вид, что колеблется, но по лицу было видно, как понравилось ему предложение. — По рукам. Если будешь мне всегда книги наверх ставить — повыше, чтобы Дильмера не дотянулась! — я тебе солдатиков заколдовывать буду, когда захочешь. Инавир не переставал улыбаться, но улыбка теперь стала другая, грустная. — Забыл? Меня выгонят на днях. Вся стража шепчется, да и капитан не скрывает. — Просто потому, что ты им не нравишься? — снова возмутился Лионель. — Дураки! Ты же не выбирал, у кого родиться! И они не выбирали — им просто повезло! Забывших судили, но тебя-то не за что! Так почему… Инавир покачал головой. — У меня нет для тебя объяснения. Иногда кто-то просто может больше, чем другие, потому что он сильнее, потому что влиятельнее, мало ли что еще. Ты вот, например, можешь солдатиков заколдовать, а я не могу — так бывает. А если кто-то что-то может, то почему бы не сделать? Всегда так было. Кто это изменит? — Ты измени, — предложил Лионель. — Что это за титул такой — сын Забывшего? Сыновей воров и убийц не наказывают, потому что воровали и убивали не они. Если всех хотели наказать, надо было, не разбираясь, перетопить, и дело с концом, потому что с камнем на шее не повозмущаешься и ничего уже не докажешь. Но тогда этого не сделали, теперь поздно, поэтому пусть не занимаются глупостями. Иди и скажи это всем напыщенным дуракам вокруг Помнящего, и кулаком по столу стукни, пусть боятся. — Тогда у меня осталось очень мало времени, — картинно вздохнул Инавир. — Придется перестучать кулаками по всем столам всего за пару дней, чтобы выгонять передумали. — Необязательно сейчас, — начал Лионель. — У тебя впереди… — Обязательно, — вдруг посерьезнел Инавир. — Ничего у меня впереди нет. Я если уеду, больше не вернусь. Дома мне не дадут головы поднять — столько полей не пахано, столько шахт не истощено, столько подати не уплачено. Нельзя ничего изменить, если ты не свой и ничего не выбираешь. — И это никогда не закончится? Инавир отставил солдатика к остальным, хотя он по-прежнему был заметно кривой, и отложил нож. — Помнящий с Освободителем решили, что преступления отцов мы должны искупать до самой смерти. Ты же помнишь? Он меня в стражу-то принял, потому что на похоронах приняты щедрые жесты — чтобы душа усопшего с миром ушла. Я, наверно, был первым, что ему вспомнилось на похоронах леди Помнящей; отец давно ездил с просьбами меня пристроить ко двору, надоел всем страшно. Лорд Помнящий просьбы вспомнил, добро сделал, душа его жены ушла с миром, немного подождал для приличия — и теперь я тут больше не нужен. — Несправедливо, — нахохлился Лионель. — Мне еще повезло, — примирительно отозвался Инавир. — Остальным не настолько. Они едва ли увидят что-то кроме тяжелой работы, за которую кроме еды можно получить только плетей, если не стараешься или очередному Помнящего посыльному показалось, что не стараешься. Но мы лорды, лорды, Лионель, а прав у нас меньше, чем у вверенных нам крестьян. Если у крестьянина урожайный год и после налогов осталось много на продажу, он себе может что купить и зажить чуть лучше. Если что-то осталось у нас, значит, надо поднять налог. А если жить лучше стали, то почти преступники. — И ты не хочешь это изменить? — Я могу только собрать игрушечную армию, — улыбнулся Инавир. — Поставить перед комнатами Помнящего и объявить, что он окружен и лучше бы ему сдаться. Он, конечно, послушается, отдаст мне всю власть, а я широким жестом освобожу не только своих родственников, но и всех Забывших. Империя, конечно, просто примет это, ведь так я лучше прочего докажу, что никакие мы не преступники и не бунтари! Лионель оставался серьезен. — Лучше прожить всю жизнь вот так, зато считать, что о тебе кто-то хорошо думает? — У меня есть голова на плечах. Даже если я взбунтуюсь и пойду всем доказывать что бы то ни было, я ничего не добьюсь. Иногда у тебя просто нет шанса, вот и все. И первая же попытка сделает только хуже, потому что если обвинят меня, то судить будут и меня, и брата, и весь род до десятого колена, потому что судят не за проступок, а за дурную кровь. Слишком высокая ставка, чтобы просто попытать удачу. — И ты собираешься оставить все так? — Что мне остается? Я себя не спасу, потому что если бы простой человек мог что-то поменять, уже кто-нибудь поменял бы до меня. Надеюсь, однажды у кого-нибудь будет больше шансов. — Тогда я тебя спасу. Инавир поднял брови. — Я не человек и я не простой. С тобой — и с Забывшими — обошлись несправедливо, а там, где сегодня несправедливо обошлись с одним, завтра под горячую руку попадет кто угодно другой. Лионель-взрослый понимал, почему Инавир так улыбается. Эльфийский отрок перед ним был сейчас очень похож на ребенка, с горячностью бросающего вызов законам природы, и не подозревающего, что они неколебимы. Иные малыши так стоят в шторм против ветра, уверенные, что он стихнет, если они будут достаточно упрямы — вот только Лионель-отрок малышом не был, а в глупости верить продолжал. — Что, пойдешь к Помнящему и наругаешь его хорошенько? В угол поставишь коленями на крупу? — Не пойду, — мотнул головой Лионель. — Ты пойдешь и сам решишь, что сделать, чтобы он перестал тебя тиранить. Я просто хочу сделать тебе подарок. Наклонись. Инавир посерьезнел, бегло огляделся по сторонам, но Лионеля-взрослого, наблюдающего за сценой со стороны спустя неизвестное количество временных витков, не увидел. Он подсел ближе и склонился к Лионелю, а тот вдруг схватил его за неопрятные волосы и притянул еще ближе к себе, прижался лбом ко лбу и, вытянувшись в струнку, замер. Лионель-взрослый не вполне понимал, что происходит. Мальчики сидели, не двигаясь, и совершенно точно смотрели друг на друга — но он перед собой мутным образом видел глаза Инавира, распахнутые, пустые, с расширенным зрачком; глаза человека, который испуган настолько, что сбежал бы, если бы его не удерживали, и хотя Инавира едва ли могли удержать на месте слабые руки мальчишки-колдуна, двинуться он действительно не мог. По плечам его прошла нервная судорога, да и только. Если глаза Лионеля он в тот момент видел хотя бы вполовину такими, какими отражались они недавно в глазах Фициллис, Инавир не был трусом, если боялся их. Наконец руки Лионеля дрогнули, он отпустил чужие патлы и, отодвинувшись, сжал виски ладонями. — Разве не положено заклинание? — хрипло пробормотал Инавир. — Не всегда, — так же надломлено отозвался Лионель. — Это даже не совсем колдовство. Это обмен. Я просто отдал тебе немного себя — это как клок волос выдрать, но магия. Она все еще моя, но теперь отдельно, и пусть будет у тебя. Пользуйся. Я не заберу. Я не умею. — Обмен? — напрягся Инавир. — Я хочу кое-что. — Об этом надо говорить раньше! — прикрикнул он. — Какой же это подарок, если… — Подарок, — упрямо кивнул Лионель. — Потому что получаешь все равно ты. Видишь ли, если я когда-нибудь умру, ведь должность у меня опасная (мне Дильмера такое на днях показала в подвале!), свою магию ты потеряешь, потому что она не твоя. А как ты знаешь — кому как не тебе знать, сын Забывшего! — когда у кого-то отнимают магию, у него отнимается память. Я не хочу, чтобы ты забыл, что я для тебя сделал, даже если я умру и колдовства у тебя больше не будет. Лионель-отрок схватил Инавира за плечи. Лионель-взрослый разочарованно простонал и закрыл лицо руками. Конечно, конечно при лишении колдовства отнимается память — и если лишаешься даже части одного, должен лишиться и части другого, вот почему он не помнил этот подвал, этот день, этот разговор! Вот почему он вспоминал сейчас — потому что теперь вместе с ним на пороге в Коридор Скорби оказался Инавир, который все еще держал при себе клок его магии и, следовательно, клок его памяти, которые Лионель и вправду не смог бы забрать, потому что не знал, как. — Я проклинаю тебя помнить. Я проклинаю в любом времени помнить, кто ты и кому и чем обязан. Я проклинаю тебя помнить страшное и дурное, я проклинаю тебя помнить доброе и светлое, я проклинаю тебя помнить, помнить без срока, без оправданий, без избавления, и помнить так крепко, чтобы даже после тебя память осталась не о тебе, но твоя. Лионель-отрок замер на несколько мгновений, оглядывая Инавира — сработало ли? Лионель-взрослый знал: сработало. Если бы не сработало, не состоялось бы этого странного, пополам разрывающего разговора там, на самой высокой башне горящего замка. Если бы не сработало, он не вспомнил бы это, стоя последний раз лицом к лицу с Финерином — он бы вспомнил намного раньше. — Давай, а теперь сделай что-нибудь, — потребовал он. — Я тебе не игрушку дал. Начинай делать лучше. Лионель знал это растерянное выражение лица — точно с таким он смотрел на Дильмеру, когда она впервые поставила его перед свечой и велела зажечь, да больше ничего не дала и не объяснила. Инавир, очевидно, буквально истолковал команду, огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно улучшить, и, наклонившись, сжал в руке надломленную ножку качающейся скамьи. Та под его пальцами хрустнула, но не сломалась, на манер воска оплавилась, чуть сползла вниз и застыла смесью деревянной ножки и каменного пола. Лионель кивнул сам себе. — Дальше сам. Инавир с любопытством оглядел ножку скамьи, а потом с трепетом воззрился на собственные руки. — И ты в самом деле даешь мне добро выступить против Помнящего? Лионель-взрослый закрыл лицо ладонями. Колдовство было игрушкой в руках вчерашнего мальчишки, но для завтрашнего мужчины оно обратилось оружием, и некого, кроме самого мальчишки, в этом было винить. — Я даю тебе добро заступиться за себя, — отозвался Лионель. — И за семью, если получится. Я заступился за отца — такой же шанс должен быть у тебя. Это только справедливо. Инавир продолжал смотреть на свои ладони так пристально и неподвижно, что Лионель-взрослый понял — мысли в его голове пробегают точь-в-точь такие же. — Ты так думаешь, потому что ты ребенок. Вырастешь, все поймешь и передумаешь. — Я взрослый! — выкатил грудь колесом Лионель. Инавир не улыбнулся его забавному виду даже краешком губ. — Если я преуспею, ты станешь моим палачом. — Я не хочу быть палачом, — в тон ему серьезно возразил Лионель, тут же сбрасывая ребячество. — Я хорошее дело сделал! Можно я буду твоим героем? Я хочу, чтобы ты это так помнил. — Можно, герой, — Инавир отвел взгляд от своих рук и неловко положил их на колени, поколебался, убрал одну в карман, снова достал, будто не был до конца уверен, как теперь с ними обращаться. — Как хочешь, так и запомню, но что если забудешь ты? Ты будущий придворный маг и однажды тебе может показаться, что я себя защитил уже достаточно. — Смотри шире! Я отдал немного магии и, значит, немного забыл. Знаешь, что это значит? Что мы с тобой теперь оба немного забывшие! Хлопнул Инавира по плечу и захихикал. — И что ты будешь с этим делать? — Я себя заколдую, — доверительно сообщил Лионель и, протянув вперед левую руку, демонстративно ткнул себя пальцем в запястье. — Вот тут. Они напомнят, если вдруг сделаю так, как не должен был. Лионель-взрослый тоже закатал рукав камзола — все верно, именно в этом месте на запястье находилось маленькое черное пятнышко, из которого разрастались причудливым узором метки раскаянья. И хотя больше Лионель-отрок ничего не сказал, Лионель-взрослый, просто наблюдая за ним со стороны, понял все. Эти линии — они должны были стать посланием от него прошлого ему будущему. Они должны были стать тем заметнее, чем сильнее то, что он делает, отличалось от того, что делал раньше. Тем сильнее, чем сильнее он должен был бы раскаяться. — Если я вырасту злым и страшным колдуном, который будет делать плохо твоим людям, они будут расти и я увижу, — подтвердило видение его догадку. — И что тогда будет с тобой? Они будут болеть? — Я боюсь боли, поэтому они просто будут. Ты же завязываешь узелки, чтобы не забыть? Узелки не делают тебе больно, они работают просто тем, что они есть. Это будет работать так же Вот только этот Лионель был еще слишком юным, чтобы знать про свой дар бежать во времени, и наверняка не предполагал, как метки поведут себя тогда. Если дать колдовству запомнить тебя прошлого, а потом обернуть все так, что в прошлом оказалось несбывшееся будущее, которого ты слишком испугался — кто не запутается? Лионель-взрослый вдруг действительно увидел, увидел себя в десятках, сотнях воплощений, и все его воплощения ступали в Коридор скорби, и у всех узор меток был разный, у кого-то их даже не было видно, а у кого-то разукрашивали все лицо. Метки, очевидно, запоминали только последний виток и оттого сравнивали только двух последних Лионелей. И раскаянье их раскаяньем уже не было. Лионель не собирался раскаиваться за спасение Фициллис от ожившего каменного медведя, а Финерина — от глотка яда; метки росли лишь потому, что в прошлом витке времени и Фициллис, и Финерин так или иначе погибли. Следом пришла мысль, что Инавир действительно не лгал — он не знает. В этом витке метки на коже убивали, потому что были отравлены заклинанием, спасая его от которого Дильмера пожертвовала собой. Это точно было заклинание, не болезнь, даже самая изощренная, еще никому не известная, потому что метки были не открытыми ранами, а колдовскими знаками, и потому могли впитать в себя только колдовство, как руны на перилах в комнату Дильмеры. И прижилось оно так хорошо, потому что колдовство это было Инавира, а колдовство Инавира было колдовством Лионеля. Зато вдруг дышать стало свободнее. Значит, колдовство, чуть его не убившее, отравило знаки только в этом витке. Вот попадет в следующий — и снова сможет держать всех за руки. И Фициллис при встрече снова можно будет обнять. Наверно, в предыдущий виток он на пороге смерти не был — иначе с чего им было бы так расти? И внезапно все стало ясно. В прошлом витке он не совершал убийств, случайно или намеренно. В прошлом витке он не сдался и не отдал предателю леди Кинлайс. В прошлом витке… не имело смысла. Следующий все равно будет сравниваться лишь с тем, который закончился падением с балкона покоев Камелиана. И Инавир, говоривший про утраченные от одного витка времени к другому способности, был, видимо, снова прав — каждый раз, возвращаясь в состояние маленькой черной точки на запястье, метки раскаянья, будучи его правилом и ориентиром, возвращали Лионелю знания, которые он успел накопить к моменту их создания. Очевидно, раньше он все равно вернуться не смог бы, ведь для меток ничего раньше их создания не существовало — и даже если очень, очень постарался бы, ни за что не смог бы вернуться достаточно далеко, чтобы не делиться с Инавиром колдовством. Часто возвращался, как чутье говорило, много позже — в те самые дни и недели, когда, действительно повзрослев и передумав, впервые решил, что Инавир себя защитил достаточно. Вот почему возвращение из столицы. Впервые в своей сознательной жизни он провел достаточно времени вдали от Замка Памяти, чтобы по возвращении взглянуть на всех заново. — Странное заклинание, — наконец сказал Инавир. — Бесполезное. Лионель заметно обиделся: — Я его сам придумал. Лионель-взрослый вздрогнул. А книги? Те немногие, в которых метки раскаянья упоминались вскользь? Не его ли рукою были писаны? Не его ли бесчисленные трактаты об огнедышащих червях, исписанные рваными заметками обо всем на свете, прыгали из витка в виток вместе с ним, то и дело попадаясь на глаза и вместо объяснений даря путанные намеки? — И ты иди что-нибудь придумай. А то они-то, капитан стражи, да прочие, ведь так и думают, что ты дурак какой. Иди. Исправляй. Только не говори никому, что я сделал. Дильмера меня посадит строчки писать, если узнает. Лионель-взрослый не взялся бы гадать, что сделала бы Дильмера, если бы узнала, что он только что совершил. Ему вдруг захотелось сдать малолетнего себя Помнящему. Инавир наконец заулыбался снова. — Пусть думают, что дурак. Стражнику вредно быть умным. Поднялся со скамьи и, позабыв по-прежнему стоящих на полу деревянных солдатиков, пошел к ведущей прочь из подвала двери. И движения его поначалу были неуверенными, осторожными, точно он сам не знал, чего ожидать теперь от себя, да потом окрепли, спина выпрямилась, стал тверже шаг. Пока Лионель-отрок, понятия не имея, цепочку каких страшных событий только что запустил, тянулся к ближайшему солдатику, поднимал его к глазам, рассматривал на скудном свету, а потом коротко зачаровывал, чтобы тот, как живой, прошелся по скамье перед ним, Лионель-взрослый последовал за Инавиром к двери. Он не сомневался, что самая обычная дверь, которая выведет Инавира в замок, для него откроет путь в Коридор Скорби, и оказался прав. И за то мгновение, что он переступал порог, он успел заглянуть в последнее затерявшееся воспоминание: лорд Помнящий лично благодарит глуповато улыбающегося Инавира, в одиночку задержавшего двух воров, намеревавшихся по веревке влезть в окна спальни леди Кинлайс. Лионель-отрок из-за спины Дильмеры украдкой показывает ему деревянного солдатика, дразнясь, мол, а настоящие ли воры-то были? — и нарочито глупая улыбка Инвира становится еще чуть шире.