Солнце вместо лампы

•.•.•

Московская зима промозглая, она тёмная и пасмурная, холодная, скучная. Не белая, вовсе нет. Если разложить картинку на градиент, получатся цвета от серого до грязно-коричевого. Ни новогодней сказки, ни хотябы её предчувствия, предвосхищения. За свои несколько лет в Москве Рустам ни разу не чувствовал этого. Новый год не пришёл и в этот раз, всё осталось по-старому. Светят искусственно-теплым светом витрины, светят фонари, перемигиваются заговорчески гирлянды, ёлка на Красной площади сияет. А Солнца не видать. И звёзд ночью не видно тоже. Замаскированная негаснущими огнями серость вгоняет в тяжёлую тоску. Рустам раньше часто гадал, почему так много русских курят и много пьют, а теперь самому вдруг захотелось закурить. И стоит он на парковке ЦУМа, облокотившись на машину, и смотрит, обхватив себя руками, куда-то сквозь, то ли размышляя о чём-то, то ли растеряв все мысли подчистую. В Москве красиво, она большая, в ней много возможностей. Было бы здесь только южное Солнце, как дома.

•.•.•

– ты чего кислый? И пришёл рано, а? – на плечо легла ладонь. Тёплая. Рустам обернулся, моргнул несколько раз и, наконец, просиял, усмехнулся. Светит. Греет. Как солнце. – да, Лёх, зиму не люблю. Грустная она у вас. – а что, не привык ещё? А как же эта ваша горячая кровь? Греть должна. – опух? Я ж рептилия, мне в спячке быть положено! – Рустам многозначительно вздёрнул к потолку палец и, зажмурившись, начал сползать с дивана. Лёша засмеялся. – что за приколы и без меня? – на пороге возник Нурлан. Рустам, почти уже стёкший на пол, взглянул на него и изрёк: – анекдот. Сидели как-то в гримёрке хач, казах и русский...

•.•.•

Казалось, то, что Рустам зависает, проваливаясь в свои мысли, выглядит естественно. Он всего лишь обдумывает версию, что в этом преступного? Так всегда было. Боковым зрением он ловит каждое движение слева, вслушивается в комментарии, и на лице сама собой возникает мягкая улыбка, он так привык наблюдать краем глаза за коллегой. Всё нормально, Рустам, в принципе, часто улыбается. Это ничего, это всё ничего. Заползая в квартиру в невообразимое число часов ночи, он всё ещё думает, что всё в порядке вещей. Отгремел на всю страну новый год, но не тусовки. Они никогда не умолкают. Рустам ультимативно пьян, ему плевать на всё, он хочет спать. Едва разувшись, он не находит в себе сил доползти до ванной, умыться хотябы, раздеться – тем более. Он опускается на мягкий пуфик, привалившись к стене, закрывает глаза и улыбается блаженно, беззаботно. Сквозь тонкую кожу век он видит свет. Последние съёмки ЧБД прошли так весело. Лёша построил их всех ради своей версии, парни подыгрывали, кривлялись друг перед другом, перед зрителями. Рустам тоже попробовал кривляться, даже успешно. Секунд двадцать. А потом поднял взгляд и растерялся. Гримаса крутого парня сползла с лица, как он сам за несколько часов до этого – с дивана. Руки повисли плетьми вдоль тела. Он и сам обмяк как-то. Только смотрел, часто моргая, на профиль с кривым носом, маячащий прямо перед ним и почему-то улыбался. Обычный день, обычные съёмки, Лёша всё также, как и обычно, не слишком блеснул юмором, но его вдруг захотелось покрепче обнять. Это тоже, пожалуй, в порядке вещей. – и ради этого ты нас поднял? – в шуточной манере возмутился Нурлан, хотя непрочь был немного размяться. Рустам засмеялся вслед за всеми, расселся вновь на своём стуле, не прекращая возвращаться к Лёше взглядом. Рустаму нравилось Солнце, тепло, лето, а эта улыбка, искренняя и широкая, оголяюшая дёсны, излучала свет, очень-очень яркий свет, от неё словно веяло домом. В ушах шумело, голова быда тяжёлая, словно чугунная, но он видел свет сквозь полуприкрытые веки и, казалось, даже чувствовал над плечами тепло, будто кто-то вот-вот коснётся, вот-вот на плечи лягут руки. Так уже было, сегодня было. Гримёрка, холодный свет над головой, тёплый - от стены. И лёгшая на плечо ладонь, и смех за спиной. Рустам открыл глаза. В прихожей горела лампочка – это она светила всё время, а не его воспоминания, и не улыбка. Этой улыбки не было рядом, всего Лёши – тоже. Он ведь не Чешир, чтобы улыбка гуляла отдельно, хотя Рустам определённо забрал бы её с собой и всегда хранил у сердца. В пустой одинокой квартире гулял сквозняк, с ботинок на пол текла большая лужа. – ну, спатеньки? – спросил Рустам себя, и себе же ответил: – да. Определённо, спатеньки. Он встал, опираясь рукой о стену дошёл до кухни, опрокинул в рот набранный тут же, из-под крана, стакан воды, выпил на будущее обезболивающее, чтобы наутро хоть немного скрасить похмелье, залип на полную луну, взирающую холодным белым глазом в его окно, даже тихонько взвыл. Набрал ещё полстакана и осушил, поплёлся в спальню. Проснулся поперёк кровати от холода, едва ли помня, что происходило вечером. Гудок. Ещё один. Третий, четвёртый, пятый. Горло сушило, всё тело тряслось и ужасно хотелось тепла. Рустам не совсем соображал, что вообще делает, знал только, кому и зачем звонит. Чей голос теперь так хочется услышать хотябы в трубке. – алё? – сонный и злой немного, но тёплый. Это главное, – ты сдурел или да, Руст? – мне холодно, – хрипит Рустам в трубку. – чего? Три часа ночи, блять, – Лёша говорит шёпотом, шуршит, выбираясь из кровати, шлёпает босыми ногами по полу, продолжает уже громче, вполголоса, – чего звонишь? Давай по делу. Действительно, чего? Они с Лёшей в принципе почти никогда не созванивались, так зачем он решил теперь его набрать? Рассказать что-нибудь сокровенное? Они не в таких отношениях. Просто услышать, наверное. Ничего больше. Он молчит. Лёша не кладёт трубку, ждёт терпеливо. Слишком терпеливо для того, кто не хочет разговаривать. – холодно, – повторяет Рустам. В ответ ничего. То ли Лёша что-то обдумывает, то ли ждёт продолжения. А может, и вовсе давно уже не слушает. – ты где, дома? – неожиданно вздыхает он. – дома. – мне приехать? Рустам молчит, даже отстраняет телефон от уха и смотрит в экран с несколько секунд, гадая, во сне он нынче или наяву. – приедь. Да.

•.•.•

Рустам откидывает на пол подушку, следом туда же летит телефон, одиноко стучит об пол. Садится, облокотившись на спинку кровати, поджимает колени к груди, смотрит в одну точку. Через полчаса тянется к тумбочке, долго смотрит на пламя зажигалки, меланхолично закуривает. Разворошил таки неприкосновенный запас. И вдруг слышит стук во входную дверь, её тихий скрип, шуршание куртки, осторожные шаги по ламинату. На пороге комнаты возникает встрёпанный, но уже совсем не сонный Лёша. Рустам смотрит на него молча, неверяще, стряхивает пепел на пол, медленно моргая. – а если бы я спиздить чё пришёл или убить тебя, чё двери не закрываешь?.. Я думал, ты не куришь. – да, похуй, – почти шёпотом отзывается Рустам, утыкаясь взглядом в дотлевающий уголёк. – ну и? – Лёша не совсем понимает, что ему делать, мнётся на входе, – у тебя тут вроде и не холодно совсем, а? Вместе с ним в квартиру вошла свежесть предрассветного часа, пугающе тёплая, и Рустам, не выдержав, устремил взгляд к луне, метким броском отправил окурок ей навстречу, в распахнутое настежь окно, потянулся снова к пачке. – эй, да что случилось? – Лёша моргает часто: глаза слезятся. В маленькой комнатке помимо Рустама теперь поселился едкий дым. – холодно, – голос словно стал ещё тише. Рустам ближе подтянул ноги, чиркнул зажигалкой, но та, выдав искру, сразу затухла. – брось. Хватит, – Лёша преодолел расстояние в два шага, забрал сигарету, коснулся кончиками пальцев чужой щеки и поёжился, – ты чего ледяной весь? Не успев обдумать, Рустам хватается за его запястье крепко, очень, и тянет на себя, обхватывает руками, утыкается лицом во встрепенувшуюся от неожиданности грудь, вдыхает запах. Лёша будто бы и не против. Не отталкивает, не вырывается, наоборот, обнимает в ответ, гладит осторожно, почти невесомо, по спине. Он явно не понимает, что здесь происходит. Как и всегда. Суть Лёши – не понимать. Сердце пропускает удар, заходится в бешеном ритме. – прости, Лёх, – выдыхает Рустам, – прости. – а что ты мне сделал? – Лёша отстраняется немного, заглядывает в глаза, заговорщески подмигивая, – трави, я никому не расска... Рустам не дослушивает, тянет вновь на себя и касается губами губ, готовясь к удару по лицу. Держит несколько секунд, напитываясь теплом, отстраняется, смотрит с непониманием. – жу, – заканчивает ошарашенно Лёша. – так ты не разобьёшь мне ебало? – удивлённо спрашивает Рустам. – а.. Ну. Э... Что? – Лёша порывисто отстраняется, прикладывая пальцы к губам, выходит торопливо из комнаты. Рустам, оставшись в одиночестве, смотрит в тёмный провал двери. Из кухни слышится возня, шипение электрического чайника. Минут семь спустя, Лёша возвращается с двумя кружками чая. – горячий сладкий и чёрный, как сама ночь, – изрекает он, как ни в чём не бывало, садится рядом на край кровати, протягивает одну из чашек. – не понимаю я тебя, – Рустам крепче прижимает колени, ёжится, – я бы на твоём месте отметелил меня уже хотябы за ночной звонок. – да не хочу я тебя бить, чего пристал? – Лёша отпивает немного кипятка. – даже?.. – Рустам несколько раз моргает, и Лёша наконец заглядваает в его глаза, открыто и от чего-то печально. И Рустам видит тоску. Разливающуюся серостью в синих глазаз тоску, пожирающую, и желание тепла. Такое же. И пьёт чай. Медленно напитываясь теплом его и Лёши, кладёт ладонь на лёшино плечо и дарит вновь обретённое. – тебе тоже холодно, да? – холодно.