Солнце вместо лампы

Рустам касается его плеча мягко, осторожно, смеётся над невпопад брошенной шуткой. Рустам – амортизатор, подушка безопасности, а Лёша – разошедшийся капризный ребёнок. Обиженный пятилетка, выпрашивающий внимания. Рустам видит это выражение в голубых глазах и за секунду улавливает – пора вмешаться. Лёше всегда оно нужно, внимание, тепло, хоть он и светится, самого себя обогреть не может. И Рустам словно говорит своим касанием: «я тебя вижу, я тебя слышу, ты существуешь для меня». Лёша не реагирует, не смотрит. Реакции и взгляды будут позже, сейчас же – смягчившееся лицо, слабая полуулыбка одними уголками губ и взгляд тёплый-тёплый, в пространство зала. Он показывает: «истерика окончена, я получил желаемое». Это ему нужно, только лишь внимание и напоминание, что он кому-то нужен, интересен. Совсем как ребёнок. Рустам убирает ладонь, долго ещё ощущая сухое тепло чужого тела кожей, ему ведь совсем не сложно. Такого касания ему достаточно. С той странной ночи между ними мало что изменилось, разве что, может, они стали несколько ближе. Лёша предпочёл сделать вид, что как минимум одного её эпизода не было, а Рустам не собирался начинать разговор первым. Он мог лишь попытаться оправдать себя, а если оправдываешься – значит, виноват. Он не виноват, он сделал то, чего так хотел. Касание больше, чем рукой, касание более, чем тела. Многое в памяти подызгладилось, но кое-что... Тепло губ и взгляд, полный тоски, и горячий чай, и печально сгорбленный в предрассветной тьме силуэт напротив, он сохранил навсегда. «...Если б душу можно было целовать...» Искренность. Её моменты так редки, как ни срывай маски со всех вокруг, как ни ломай ожидания, у человека не один лик и даже не десять. Рви, ломай, эпотируй – всех не разоблачить. А тут, возможно, он увидел. Рустам не был уверен, что реально увидел именно настоящее Лицо, но очень надеялся, что да... Сорванная маска – смерть или спасенье? Лёша больше не лютует, шутки его всё добрее, и трогательная морщинка между бровей разглаживается, смешинки пляшут в глазах. Рустам смотрит исподтишка, то краем глаза, то в пол оборота, и улыбается сам себе, тоже слегка, чтобы ни коллеги, ни зрители не поняли его настроения. Он тоже, как ни крути, человек, и тоже носит маски, каждая из которых в любой момент готова лопнуть, пронзив осколками лицо. Ничего, он вовсе не боится, потому что знает, что его лицо со шрамами всё ешё будет принадлежать ему, не испортится, не слезет. И однажды кто-нибудь снова увидит его, живого и существующего. Начал ли Рустам курить из-за того, что грустит, или грустить из-за того, что курит, он не знал наверняка, но стоял теперь у своей машины, готовясь уехать домой, и вдыхал горьковатый, но почему-то родной уже дым. Неприкосновенный запас подходил к концу, и Рустам, вместо того, чтобы, как только он закончится, бросить и не вспоминать больше, решил в скором времени купить ещё, получше, немного дороже. В этих табак мерзкий, довольно вонючий, тлеет плохо, не стряхнёшь. И знает, что вредно, бесполезно, но в сети уже попал. И не в одни, а сотни сетей. Как бравый принц Просперо, встретивший смерть на маскараде, как самый глупый из фальшивок. Окружил себя масками и, кажется, потерял среди них нечто важное, невероятно значимое. У Жизни глаза голубые, как горные озёра, а смерть скрывается в чёрной комнате, и глаза у неё красные, кровавые. Комната с часами, что бьют раз в час, станет могилой и последним пристанищем. Почти все уже разъехались по домам, кто к семьям, а кто – к игровой приставке или пельменям в кастрюльке, или ещё чему бы то ни было. А Рустам стоял и думал, что дома невыносимо холодно и тоскливо. И пусть уже заполночь, он совсем не привык ложиться спать так рано. «Отлить надо и ехать уже» – пришло в голову, и Рустам двинулся обратно, в сторону здания студии. Прошёл по тёмным уже коридорам, освещаемым лишь приглушённым светом из приоткрытых дверей некоторых гримёрок. Кто-то забыл выключить свет? Или это для сторожа? Ну да не важно, вот и он, туалет. Последняя цель на сегодня, по крайней мере в этой локации пространства и времени. Закончив свои нехитрые дела, Рустам прилежно вымыл руки и взглянул на себя в зеркало, ухмыльнулся, предпочитая игнорировать расползшиеся круги под глазами и сероватый оттенок в палитре смуглой кожи. Ничего, это всё в порядке вещей. Он в порядке, как и все вокруг в порядке. Рустам слишком привык читать по ночам, вместо того, чтобы спать. Вытер руки бумажным полотенцем, потом, по привычке, об джинсы, вышел назад в полутьму, погасив за собой свет. Тихо так... Ни души кругом. Тоскливо. Рустам вздохнул и улыбнулся самому себе, словно подбадривая: «ты отработал хорошо сегодня. Ты был крут. Пора отдохнуть дома. Ты этого заслужил.» Весна, обступающая Москву со всех сторон, поселилась и в его сердце трепетным ожиданием так напоминающего дом тепла, но симпатия к Лёше, кажется, уже не основывалась лишь на сходстве с солнцем. Она укоренилась, разрослась в груди, подобно цепучей лозе, зацвела нежно-нолубыми соцветиями. Именно так Рустам представлял их, голубыми. Понятно, почему. Она не обгладывала до костей, как тоска, наоборот, пробуждала спящую душу, и Рустаму это нравилось. Не столь важно, кого ты любишь, намного важнее – ощущения, вдохновение. Рустам даже вскрикнуть не успел, когда чья-то рука высунулась из гримёрки и схватила его за запястье, затем, так же быстро и бесшумно втянула внутрь. Детская сущность Лёши не хотела засыпать, она хотела шалить и играть, а он, не стесняя себя рамками возраста, повиновался. Смотрел на Рустама весело, с озорным пришуром, когда закрывал за ними дверь, гасил в гримёрке свет, оставляя ориентиром лишь тусклую желтоватую полосу, сочащуюся в щель между дверью и стеной. Рустам принял правила игры, послушно стоял там, где его поставили, невидяще уставившись широко раскрытыми глазами в темноту, и молчал. – Руст? – полушёпотом позвал его Лёша, находясь совсем близко, только руку протяни. – м? – с той же интонацией ответил Рустам, и в следующий же момент его дёрнули за ворот немного вниз, опалили дыханием приоткрывшиеся губы. – холодно. Рустам понял сразу, без объяснений, что Лёша мог иметь в виду, своего рода кодовое слово, и обхватил его за талию, притягивая ближе. Пальцы, вцепившиеся в плечи, вдруг обвили шею, просяще потянули ближе, и вот уже губы вновь касаются губ осторожно, изучающе. Хоть Рустам и так ничего не видел, он сомкнул веки, концентрируясь на одних лишь ощущениях, прижал Лёшу крепче к себе, поцеловал настойчивее, увереннее. Теперь ему дали право, дали разрешение, и губы сминали, зубы прихватывали, сразу отпускали, боясь ранить и спугнуть, вот только в этот раз Лёша начал первым, и останавливаться не собирался, отвечал всё смелее, настойчиво перехватывал инициативу, делал один шаг назад, другой, увлекая Рустама, у которого всё уже помутилось в голове, за собой. Раз. Два. Три. Остановка. Рустам чувствует, что Лёша прижался спиной к стене, и делает ещё один шаг к нему, прижимая всем телом. Рука на талии сократила оставшееся расстояние. Как одно целое, инь и янь. – пора уходить, иначе нас тут закроют, – прерывает игру Рустам, и сразу утешает, – может, тогда сегодня у меня переночуешь? – может, – отвечает Лёша, и вновь целует. Губы у него мягкие и очень тёплые, немного влажные. Он не хочет прекращать, настаивает на своём. – Руст... – шепчет. – м? – поехали. Рустам не может сконцентрироваться на дороге, хотя в машине сидит один. Лёша – в своей, но едет следом. А у Рустама сердце колотится, как бешенное, руки бьёт мелкой дрожью и зрение мутится. Он до сих пор не совсем понимает, что происходит, и чувствует себя из-за этого странно паршиво. Он не любит не понимать. Дома они пьют чай и долго-долго сидят на кухне, не глядя друг другу в глаза, разговаривая ни о чём, словно ничего не произошло. «проясни, – думает Рустам, отчаянно ковыряя ногтем столешницу, – мне сложно так. Проясни всё.» Подняв глаза, Рустам уловил на себе взгляд и уцепился за него, больше не отпуская, ища, стражда в светлых озёрах сокрытое на их дне сокровище. Вода прозрачная и тёплая, но дна не видать, слишком глубоко. Словно заметив это, Лёша встаёт и подходит ближе, позволяет рассмотреть и касается лбом лба. И Рустам вдруг смеётся: – у тебя глаза в один слились, – и продолжает хихикать, не то от непонимания, не то от нервного напряжения, пока Лёша, тоже посмеиваясь, не целует его вновь, коротко и целомудренно, и смотрит снова: «понятно?» – одними глазами спрашивает, и Рустаму понятно, но он искусно делает вид, что нет, притягивает за шею к себе, словно бы: «не расслышал , повтори ка». Лёша и не против.