Джентльмен провожает леди до двери.

А сколько тебе надо, чтобы на вопрос:

«Что для тебя счастье?»

ты смело ответил:

«Жизнь.»

***

      Смерть.       Она ли это, когда перед глазами — темнота, и яркие блики отплясывают где-то очень далеко впереди, словно тот самый свет в конце тоннеля.       Возможно люди, когда-то испытавшие клиническую смерть, в глазах общества казались глупыми, мол, какие там ангелы кружили вокруг тебя, одиноко висящего высоко над облаками перед золотыми воротами в новую жизнь. И правда, никаких ангелов и золота не видится, только тёмные пятна, что-то резко холодное, накатывающей волной ветра обдувает со спины, и блики.       Раз огонёк.

Два огонёк.

Три.

      В унисон с короткими, до жути противными писками. Прорубают в барабанных перепонках дырки и тянутся вглубь — в самый мозг, переплетаясь с извилинами, затягивая их в тугой узел. А голова и без того трещит безжалостно, кружится, как на карусели, и даже жадные поклонники экстрима позавидуют таким ощущениям, хлещущим по щекам плетью.       Где-то в области грудной клетки колотится мышечный орган. Назвать его сердцем сложно — просто куски обрубленного мяса, зачем-то старательно качающие кровь. Туда-сюда по венам, артериям, капиллярам снабжают органы кислородом, а кто их просит? Явно не сознание, борющееся за жизнь или смерть, или что-то там непонятное, что перед глазами мутной жижей плавает, хуже, чем в самом грязном болоте.       Неприятно, очень непривычно. Какие-то новые ощущения познавать, конечно, любознательно, но не сейчас, когда тело пробивает острой болью, и оно, висящее высоко над облаками, без предупреждения падает вниз.       С трудом разлепив глаза, я тут же зажмуриваюсь снова, не принимая слепящее освещение зрительными нервами. Как будто кто-то слишком безжалостный захотел поиздеваться надо мной и врубил сотни светильников прямо перед моим лицом, чтобы сразу уничтожить такой жестокой пыткой. И ее хватает, чтобы ноющая боль прошлась по телу и ударила в голову с двойной силой, отчего та опять кружится-вертится, и к горлу подступает тошнотворный ком.       Все слишком странно и очень мягко. Тёплая постель какая-то, я приподнимаю веки, щурясь и морщась, и взгляд слишком резко фокусируется на обстановке вокруг. Оказывается так светло не было, даже наоборот, полумрак в помещение уже едва держится, а за распахнутым настежь окном темнеет, и ветер беспощадно хлещет тонкий тюль. Привиделось все-таки то самое чувство потери себя в никому неизвестном месте.       Тело дрожит, и мелкие иглы будто колотят кожу изнутри. Самое жуткое ощущение, когда конечности затекают, ещё хуже, когда нет даже сил пошевелить ими, размять хоть немного, чтобы мышцы вернуть в прежнее состояние.       — Итан!       Боже, чуть потише можно? Голова и так разрывается на части, а до боли знакомый голос приближается. Все ближе и громче повторяет знакомое имя, зовёт будто кого-то, но кого?       — Как ты себя чувствуешь? — Виктория взволнованно осматривает меня с ног до головы, приподнимает одеяло, снова опускает, разворачивается, возвращает внимание мне — все вместе и сразу, не может найти себе места.       — Голова болит… — а мой голос дрожит так, словно я знатно напился глубокой ночью, и сон мой прервали церковным орга́ном, а вокруг священники собираются в лице моих давних друзей.       — Потерпи, пожалуйста, скоро таблетка подействует.       Таких таблеток, чтобы сразу хорошо стало, ещё не изобрели, но я свято верю обещанию подруги, и, наконец, поднимаю голову.       Знакомое зеркало впереди на стене отражает широкую кровать, на которой так бездыханно, бедно лежит мое непоколебимое тело. Хочется обнять его через отражение, потому что чувствуется, как ему тяжело. Физически, будто тяжелые грузики напихали в сосуды и сказали подтягиваться на турникете до потери сознания.       А пульс колотит по вискам, отбивает мелодичный ритм, который я обязательно предложу Дамиано для нового сингла, если вообще когда-то смогу прийти в себя, чего в ближайшее время не ожидается.       Что вообще произошло? Почему я лежу на кровати, когда с первого этажа доносится торжественная музыка? То затихает, то снова режет слух, пожалуйста, выключите ее полностью, я пытаюсь понять, кто я, а не угадать автора прекрасной мелодии.       — Очнулся! Господи, как ты нас напугал… — голова моя автоматически поворачивается на голос, и перед глазами мелькает Дамиано, покрытый какой-то белёсой рябью.       Смаргиваю, снова смотрю, вижу своего друга нормальным. Если бледность его кожи и краснющие, будто побитые, глаза можно назвать адекватным состоянием человека. Не осуждаю — я и сам, наверное, выгляжу не лучше, но ему бы не мешало ту самую волшебную таблетку Виктории, которая до сих пор ни черта не действует.       У него глаза на мокром месте, а в них плавает чувство вины. Он буквально из кожи вон лезет, чтобы не упасть передо мной на колени, не начать просить о пощаде, о прощении — я прощу, только…за что?       — Я… — выдавливаю из себя, как из тюбика с застывшей из-за просрочки пастой.       — Тише-тише, сейчас все сделаем. — и меня бессовестно перебивают сразу трое, принимаясь крутиться надо мной, как на шаманском обряде.       Архаическое верование вышло из моды, а я не бог, чтобы вокруг меня сейчас молиться.       Может, они случайно убили меня, и теперь просят прощения?       — Так, что тут у нас? — совершенно незнакомый голос появляется из ниоткуда, из-за спин ребят, из окна лезет прямиком на меня. — синьор Торкио, как вы себя чувствуете?       Пожилой мужчина садится рядом, чуть ли не спихивая меня с кровати, и ярко-красная форма его, похожая по цвету на ту кровь, что сейчас, кажется, польётся из моих глаз, ещё хлеще ослепляющего освещения режет зрачки.       И белый крест на груди.       Меня точно провожают в психиатрическую больницу.       — Было бы лучше, если бы мне объяснили, что случилось. — морщусь я, когда медик начинает светить фонариком прямо в зрачки, параллельно цокая языком на ответную реакцию моих светочувствительных рецепторов.       — Не жмурьтесь, пожалуйста, мне нужно вас осмотреть, — делает замечание мужчина, я недовольно хмурюсь, но махинациям над своим организмам все же поддаюсь. — вы ничего не помните?       — Нет. — помнил бы я что-то, реакция на происходящее точно была бы другая.       А так, в голове пустота. Мощным насосом откачали последние мысли, воспоминания и меня самого, потому что чувствую я себя совершенно чужим человеком, будто разум не в моем привычном теле, а в мешке с мясом и костями. Погано, в общем, не позавидуешь, что все так крутятся вокруг меня, словно я маленький ребёнок.       — Он потерял сознание сорок минут назад, спустя пятнадцать мы Вас и вызвали, — обратился к врачу Дамиано, напуганно хватая его за плечо, и доктор покачал головой, продолжая зачем-то осматривать мое лицо. — скажите, а то, что он не помнит последнее — это нормально?       — Вполне себе, да, я бы даже сказал — странно, что он вообще на вопросы отвечает, — по-глупому улыбается медик, и становится противнее, чем когда он трогал меня без разрешения. — такое поведение совершенно нормально после испытанного шока, к тому же, он сейчас под сильными препаратами. Так что, в какой-то момент все вспомнит, и надо быть начеку.       Под какими препаратами я должен начеку все вспомнить? Каша из слов в голове оставляет отпечаток-клеймо «ты идиот», а я и правда таким сейчас себя чувствую.       Ничего, полный ноль в голове, будто из черепа мозг достали, а на месте его оставили искусственный интеллект, который сейчас с лёгкостью понимает речь и отвечает на вопросы, но на более — не способен.       Я испытал какой-то шок, я оказался под препаратами, зачем? Что-то точно было, сознание понимает это, но что — не говорит. Глупая машина под названием «человек разумный» разучилась пользоваться разумом, таким, наверное, я сейчас и являюсь.       Зажмуриваю глаза, отчего по лицу пробегает болезненная волна, сводящая мимические мышцы, и напрягаю мозг, старательно пытаясь вспомнить хоть что-то, хотя бы самую малейшую деталь, которая натолкнёт на мировое открытие той правды, что знают все, кроме меня.       Вот ребята стоят передо мной, переговариваются между собой и с врачом, задают вопросы и утвердительно кивают в ответ бесшумному монологу мужчины. Они выглядят не очень свежими — изящные костюмы от gucci их внешний вид делают приятнее разве что на долю процента. Но никакой одеждой не скроешь переживания своего внутреннего мира. Взлохмаченные головы их трясутся, руки мнут края ткани, чуть ли не разрывая ее. Будто они из последних сил держатся, чтобы не сойти с ума, не упасть на пол бессильно, не заорать…       — Мишель!       Сам не понял, как тело подбросило над кроватью и снова уронило назад. И разум резко яркой вспышкой высвечивает весь прошедший день. Пролетевший, как миг, как самый страшный сон из всех, что только можно было испытать.       Смотрю на время, на часах — 17:45.       Что?       Мы же после церемонии сбежали с собственной свадьбы и прокатились по городу, а потом — пустота.       Только не это…       — Где Мишель?! — голос в голове и снаружи двоится, везде разные мысли, но в комнате повисает гробовая тишина, и торжественная музыка за окном внезапно выключается.       На меня четыре пары глаз смотрят, как на протрезвевшего алкоголика. А я смотрю на них в ответ и в каждом зрачке вижу ее взгляд.       — Итан, ты успокойся, пожалуйста, ладно?.. — шепчет сбоку Виктория и кладёт на мое плечо свою ледяную ладошку. — хочешь водички?       — С ней все в порядке?! — не слышу подругу, не хочу слышать, хочу знать. — где она?!       Мы ехали куда-то вперёд, точнее неслись по трассе на бешеной скорости, которую я умолял сбавить, но и спидометр, и Мишель в ответ на мою просьбу вместе закатили глаза. Она что-то там щебетала мне нежно, посмеиваясь над моим страхом, а только оглядывался по сторонам, в кресло вжимаясь, лишь бы не вылететь, не разбиться.       Дорога темная, через широкое поле по обоим сторонам вела прямиком к деревне, за крыши домов которой опускался оранжевый солнечный диск. И я, кажется, даже видел на обочине обломки разбитой машины, раскиданные вокруг бетонного столба, оттого становилось только страшнее за нас, за неё.       Было уже слишком поздно испытывать адреналин ночными гонками и бояться последствий.       — Мы в аварию попали? — нахмурившись до боли в бровях, я оглядываю лица друзей, не выражающие никаких эмоций. — пожалуйста… скажите, что с ней все хорошо…       Все с ней хорошо, Итан, а вот с тобой уже плохо. Альцгеймер, амнезия и прочие научные названия твоего состояния слишком рано испытывать в таком молодом возрасте.       — Скажите, я на всякий случай готов. — шепчет медик на ухо Дамиано, краем глаза поглядывая на меня и думая, что я настолько не в себе, что не услышу.       Черта с два, я слышу, как бьется сердце моего друга, когда он, облизывая губы и встряхивая головой, подходит ко мне чуть ближе и берет за руку.       Как в гребаном американском боевике, в котором главному герою сообщают о смерти напарника.       — Итан, вы не попадали ни в какую аварию, вы поссорились накануне свадьбы вечером, и Мишель уехала куда-то… — выводит кровавыми узорами слова Дамиано, отводя в сторону взгляд. — прости, я не должен говорить это снова, но…она разбилась.       Привиделись те обломки чёрного капота на дороге — так же глупо, как и тот лютый бред, что Дамиано смеет сейчас заливать мне в уши.       — Чего?! — а я истерически хохочу, я буквально подрываюсь с постели в слезах смеха, бью ногами по кровати и не могу остановиться. — мы с ней поженились, я стоял у алтаря и держал ее за руку, а потом она предложила прокатиться по городу, и мы сбежали! Что за бред ты несёшь?! Хватит шутить, ненавижу ваши шутки!       У меня никогда не было срывов нервной системы, сегодня я попал в психиатрическую больницу.       Потому что шуткой не пахнет, пахнет отчаянием ребят, застывших за спиной Дамиано. Зачем они это делают?!       — Итан, мы узнали об этом за сорок минут до аварии, — утверждает Виктория, а мой смех перекрикивает ее голос. — и сказали тебе, когда начиналась церемония, но ты потерял сознание, а сейчас очнулся и…       — Где Мишель?!       Хватит, Боже, заткнитесь уже!       Голова трещит, вот-вот взорвется и слава богу. Тело обдаёт невыносимым жаром, подкидывает к потолку, но я чувствую, как резко меня чуть ли не скручивают несколько рук одновременно, укладывая обратно на кровать.       А я смеюсь, потому что смешно же. Глупости всегда вызывают улыбку, даже если ты чрезвычайно депрессивный человек по жизни, даже если понимаешь, что нихрена это не смех — это выстрел самому себе в голову.       Лишь бы не слышать собственный разум, который так четко, ровно слово в слово Виктории, возвращает память на место, где без неё было гораздо лучше.       Я смеюсь, как бешеный дикий зверь, как больные койоты, поймав долгожданную жертву, но зная, что все равно умрут, потому что ничего, кроме костей на ней нет. Моя жертва — ложь друзей, но я не могу поймать ее, потому что ее и нет.       Они больные на голову, я теперь тоже.       Нет, этого быть не может — это запрещено, это противоречит нашим чувствам! Она не могла, моя Мишель не могла просто так взять и оставить меня одного. Уехать, сбежать, убить меня своими руками — да, но не разбиться.       Она же обещала меня всегда быть осторожной.       А я обещал верить ее обещаниям.       И я больше не смеюсь, я ору, хотя не умею, но глотка теперь в мясо.       — Это нормально, — слышится сквозь мой смех голос медика, и в руку колет что-то жутко острое. — он примет, но не сразу…пусть поспит…это нужно…       Голос растворяется в огненных слезах на моих же щеках. Смеха ли? Понятия не имею.       Перед глазами темнеет, а яркие блики снова отдаляются назад.

      

Опять.

Все-таки смерть?

      Нет, я распахнул глаза в последний момент и увидел свою комнату.       Чертовы сны, как сильно я их ненавижу.       Родная постель сейчас казалась спасательным кругом, я вскочил на ноги, вырываясь из объятий кошмаров и спешно оглядываяюсь вокруг своей оси, понимая, что все-таки дома.       На календаре повисло 4 июня, ровно год назад мы с Мишель и познакомились во второй раз, и полгода поженились, а, значит, сегодня одним скромным букетиком, которые она так не любит, обойтись было нельзя — негоже джентльмену огорчать свою леди.       Мирно сопящую на второй половине кровати — будить ее еще слишком рано, хотя на часах уже, кажется, было больше одиннадцати, но мой смазанный взгляд точную цифру разобрать не мог. Подобные кошмары, после которых я просыпался в холодном поту, со временем снились реже. Но каждый раз я, как проклятый, проверял, она ли лежит на постели и даже не слышит, как мне становится страшно. Опять.       Последнее время она стала слишком много спать, я даже не раз предлагал ей проверить здоровье у нашего знакомого врача, но получал в ответ отказы. Наотрез, грубые отправления к его величеству черту — у моей девочки появилась новая фобия?       Похлопав самого себя по щекам, я направился в сторону ванной комнаты, чтобы привести внешний вид в порядок. Идея съехаться у меня в квартире оказалась более чем разумной, хотя, услышав такое предложение от меня, Мишель закидала порог моего дома зажженными факелами, но я вампиром не был, и напролом пошёл в ярость ее глаз, чуть ли не за ноги затащив к себе домой.       И теперь все наконец-то встало на свои места — семейная жизнь, какой бы сложной она не была, оказалась даже интересной.       Разбитую в порыве ссоры посуду я сразу же заказывал на любимом сайте, где уже числился постоянным клиентом. Мишель на нее было все равно — она молча смотрела, как я собираю разбитые своими руками осколки, а потом говорила, что очень сильно изменился.       Сломанную страстью кровать поменять руки не доходили, да и с ней веселее было. По крайней мере, Мишель, когда она смеялась по утрам с меня, скатившегося на пол из-за сломанной с моей стороны ножки.       Да, забава была та ещё — теперь я уничтожал лёгкие не только курением, но и смехом ей в ответ.       А она все также молча улыбалась — надоела, хоть бы слово сказала.       Контрастный душ и полная свобода на пятнадцать минут. Что может быть лучше для человека, делящего один душ на себя и отрастившую волосы особу? Уже полгода я не помнил ни дня, когда мог уделить достаточно времени себе, потому что табличку «занято» Мишель сорвала в первую минуту после того, как я старательно ее распечатал огромными жирными буквами, чтобы видно было.       Чтобы не мешала, когда мне необходимо было побыть одному, не появлялась за матовой дверцей душевой кабины, не влезала в саму неё, вытесняя меня наружу, и в мысли, где ее и без того было много.       Говорят, для выработки привычки нужно ровно тридцать дней — упаси господи я хоть раз ещё полезу читать научные статьи.       Прошло шесть раз по тридцать — законы человеческой психологии перестали действовать в мою сторону.       Я потерялся среди ночных кошмаров и ее шелковистых волос.       Они везде, на каждой поверхности мебели и в моей глотке. Предательски бросаются в глаза, хоть зрачки выколю, все равно видеть буду.       Мне сказали, что это мои волосы, Итан, ты сошёл с ума обвинять ее во всех сбоях своей психики, а я то тут причём, если она меня не слушает и не слышит. Просто сидит, молча, и смотрит на меня, а мне кажется, будто я сам с собой разговариваю. Сколько раз просил ее вообще не появляться, ей хоть бы что, а цыплёнок устал бегать от курочки.       Семейный психолог сказал, мол, я тут ничем не могу помочь, нужно время, и ты привыкнешь, подобные события часто ломает психику, просто переживи этот этап, и все наладится.       А я бы всем таким врачам повырубал бы языки, я бы стал атеистом, чтобы не верить в их безнадежные обещания.       Потому что шесть раз по тридцать не помогли, а я вышел из душа и снова обнаружил бардак на полке.       Ее рубин — вселенский хаос. Преследовал меня на каждом шагу, я убирал его перед сном в ящик, а утром мой палец немел. Мишель снова и снова на меня его одевала и говорила, что мне больше идёт. А я пил успокоительное и улыбался в ответ, чтобы ни в коем случае не обидеть — плакать будет, а я не могу смотреть на ее слёзы, я их уже не помню и скорее всего не выдержу.       А и свои еле терпел — деньги закончились на платочки и посуду.       Настроившись на очередное замечание за неубранное в шкатулку кольцо, я промокнул насквозь мокрые волосы полотенцем и вышел из ванной. Горячий пар перед лицом преградил обзор на дорогу по узкому коридору, и хоть бы дойти бы до спальни без приключений, но нет. На самом пороге со всей силы ногой зацепил что-то тяжелое, и грохот катящийся по полу бутылки прервался звонким ударом о вторую.       Зачем я пил вчера?       Зачем она смахнула бутылку ногой?       — Боже, ты меня напугала! — воскликнул я, подняв голову и увидев сидящую на краю кровати Мишель.       Они посмотрела на меня внимательно, мило болтая ножками над полом, и пнула ещё одну бутылку.       — А ты меня, Итан, — пожала плечами, прищуривая до черта красивые глаза. — в кого ты превращаешься?       Из всех возможных вопросов с утра пораньше она выбрала этот и попала четко в точку, похожую на чёрную дыру. Потому что я и сам часто задавал себе этот вопрос, но сегодня можно было переборщить с алкоголем.       — У нас же праздник, Шелли, — улыбнулся я многозначно, приближаясь к девушке. — ровно год с нашего второго знакомства на переходе и полгода со свадьбы, разве я не имею право выпить за это?       Шестой раз по тридцать пить — Дамиано сказал, что я становлюсь алкоголиком, пью больше его самого и проваливаюсь в какие-то амнезии. Но, главное, Мишель не против, она и сама часто со мной за компанию сидит за кухонным столом напротив и подливает.       Себя в мои вены — я скоро стану наркоманом.       — И правда, полгода уже, — улыбнулась девушка, соблазнительно закидывая ногу на ногу. — а я и забыла совсем, что ты меня еще не разлюбил.       — Ничего страшного, я напомню.       Улыбаюсь, как хищник, совершенно не боясь спугнуть свою жертву, и кидаю полотенце куда-то в сторону. Оно с грохотом падает на пол, мокрое, тяжелое от воды, потом придётся убирать, но сейчас плевать.       Мишель дёргается от хруста моих каменеющих костей, стискивая пальцами воздушное одеяло — облако, в нежности которого мы сейчас оба оказываемся, а она сидит в нем уже давно и ждёт меня.       А я не заставляю долго ждать, я и сам не терпеливый, чтобы мучать ее предвкушением. Подхожу все также медленно, опускаюсь на колени перед своей богиней и молюсь.       А вместо букв в молитве — поцелуи. Все же я не стану атеистом, я молюсь каждый вечер перед сном, чтобы утром она просыпалась рядом.       Но я уже атеист.       Лёгкие поцелуи на ее бёдрах блестят удовольствием. Я чувствую, как тает под губами бледная кожа и безжалостно топлю этот лёд все больше и больше, пробираюсь все выше и выше. Ее ноги — верх моего терпения, но ради неё я готов целовать их вечность, пока острые колени не упираются в грудь, выбивая из неё мое сердце вместе с самыми грязными фантазиями.       Ее тонкие пальцы — кисти, мой затылок — холст, и она рисует кровавые узоры, стекающие по волосам, в перемешку с водой капающие на пол, на кровать. Она любитель, не умеет рисовать красиво, но едва касается моей шеи, и спинной мозг рвется на лохмотья.       Руками веду вдоль талии, замечая, как сильно она опять похудела, непослушная. Рёбра рвут кожу, я зашиваю раны языком, а потом сам кусаю — мне можно, и она позволяет. Извивается змеей, стонет в ухо, но большего не просит, любит помучаться, знает, что я буду издеваться до последнего и рвать губы поцелуями до тех пор, пока она не задохнётся и не исчезнет.       Опять. Тянусь к шее, ее трясёт в лихорадке, меня самого уже надо на койку и спать под тремя одеялами, но я боюсь спать — там кошмары, а тут закатанные в наслаждении глаза и я, наконец-то без сигареты в руках, что уже приросли к пальцам.       Ее запах повсюду, вожу носом по коже, вдыхаю до разрыва лёгких, и выпускаю обратно дымом ей прямо в лицо, а она морщится и распахивает бешеные глаза, отчего я дёргаюсь в испуге.       Что с ней?       — Что с тобой? — нахмурился я в панике, уже надумывая, что сделал не так, не причинил ли ей физической боли.       Физической больше не существует, есть только моральная, видимо. Вон, плавает в ее радужках-озере, куда я каждый день плюю.       — Итан, ты прости меня, пожалуйста… — прошептала Мишель едва слышно, касаясь ладошкой моей щеки.       Я опять не побрился, и обычно ей это не нравится. Видите ли, неприятно колюсь, да и со стороны кажусь противным, будто не находится времени на бритье, и вообще я не уважаю ее вкусы и не хочу быть таким, каким хочет, чтобы я был, она.       Она сейчас хочет, чтобы я просто был, а я не хочу, чтобы она снова убирала свою руку с моего лица, и она читает мои мысли, гладит меня по щеке.       Но я не чувствую, я только вижу на тумбочке транквилизаторы и тяну руку, а она перехватывает ее, и мне снова становится страшно.       — За что, Шелли?.. — я нехотя задал вопрос, продолжая смотреть в ее глубокие глаза, куда меня затянуло.       — За твою разбитую машину, Итан. — виновато ответила Мишель, расплываясь в широкой улыбке. — сколько раз ты ее вспоминал?..       Каждую ночь.       — Реже, чем тебя. — улыбнулся я в пустоте.       Во снах. Где мерещатся ее волосы, где я бью посуду безжалостно, потому что не могу справляться с эмоциями.       Где она приходит снова и снова и молчит, а я ору ей в лицо, умоляя, чтобы завтра снова вернулась.       — Да твою мать!

Может уже достаточно?!

      В радиусе трёх метров пошатнулись стены, и ни в чем не виноватое одеяло громадным комом улетело на пол.       Итан вскочил на ноги, захлестал себя по щекам, по животу, по бёдрам, пнул ногой сломанную кровать, отчего та опустилась ещё ниже, и бешено запрыгал по комнате на одной ноге, вторую, пострадавшую от удара, энергично потирая в ушибленном месте.       Ну точно с ума сошёл.       За окном переливалось светом яркое солнце, на небе — ни облачка, и шум городской дороги, что даже странно в спальном районе в субботу. Самая обычная жизнь, цветущая летними красками, и свирепый рык, пугающий проходящих под открытым окном квартиры барабанщика соседей.       На календаре четкой цифрой — 4 июня, в голове — полный хаос, и, сколько там с какого важного события прошло, не имеет значения — Итан очень зол на самого себя и свою глупую неуклюжесть.       Допрыгав до боли во второй ноге, Торкио грохнулся на кровать, окончательно ломая бедную ножку, и застонал хлеще прежнего, ругая трезвонящий на тумбочке будильник. Сколько раз обещал себе его вышвырнуть, так и не исполнил задуманное, зато напиться прошедшим вечером не забыл, оттого разум пошёл рябью, и перед глазами стало темнеть.       Все же жить одному оказалось тяжелее, чем думалось изначально. Приходил домой поздно вечером после репетиций, кормил кота и ложился спать. Утром просыпался ни свет ни заря и сразу же в аэропорт, или на репетицию, или фотосессию, да куда угодно, лишь бы дома одному не сидеть.       Кое-как подняв своё ноющее от боли тело, Итан сел на кровать и оглянул комнату. Переборщил он с алкоголем или нет, ясно ему сейчас не было, но бардак и раскиданные по полу бутылки подтверждали, что было лишним звать в свою холостяцкую берлогу двух друзей. Благо, хотя бы Виктория отказалась, потому что была занята важными делами, иначе проснулся бы он не у себя дома, а где-нибудь в объятиях моделей в любимом клубе басистки.       Голова гудела, Торкио еле поднялся на ноги и зашагал в сторону кухни. Пока шёл, едва не упал несколько раз, спотыкаясь о все возможные преграды на пути, чуть не влетел в косяк, но все-таки дошёл, хватая из холодильника бутылку холодной воды и с жадностью опустошая ее до самого дна.       А слух уловил шум воды из ванной комнаты, и Итан напрягся, почесывая затылок и выстраивая в голове события прошедшего вечера, когда, вроде бы, проводил Дамиано и Томаса до выхода из квартиры, точно остался у себя дома один и лёг спать. Но шум не прекращался, и стало немного не по себе. Воду что ли забыл выключить?       Настороженно прислушиваясь к звукам с другого конца квартиры, Торкио медленно зашагал к выходу из кухни, но взгляд боковым зрением уловил скомканный лист, лежащий на краю столешницы.       То ли Дамиано в пьяном состоянии снова решил написать душераздирающий текст, то ли Итан оставил себе на бумаге напоминание выключить воду в ванной, но забыл даже про существование этого напоминания.       Лист развернулся, и четкие буквы выстроились в ровных ряд, пробегаясь по извилинам мурашками.       «Ты прости меня, Итан, за твою разбитую машину…»       В кого ты превращаешься, парень?       Тело вмиг пробило дрожью, ноги подкосились и голова взорвалась на тысячи осколков, принимая осознание, как должное.       — Я убью тебя!       Сорвавшись с места, Итан схватил упавший в ноги лист и рванул в сторону ванной комнаты, уже по дороге начиная ругаться благим матом, каким не пользовался даже ровно год назад на переходе, где чуть не попрощался с жизнью.       А дверь перед его носом распахнулась сама, горячий пар на мгновение перекрыл обзор на обстановку, и из него, как совершенно ни в чем не бывало, появилось женское тело, одетое в одно махровое полотенце, и такое по-настоящему реальное.       — Ты чего? — ухмыльнулась Мишель, хмуря влажные после душа брови. — я на неделю к бабушке в Париж улетела, а ты тут уже меня похоронил, да?       В каждом своём ночном кошмаре.       Итан возненавидел спать один в своей кровати после того, как узнал от Мишель всю правду о своём опоздании на собственную свадьбу. Отделалась ссадинами и легким сотрясением мозга, а Торкио после этого стал принимать успокоительные, потому что надоели уже эти сны, где все заканчивалось не так неожиданно хорошо.       — Шелли?.. — нахмурившись, Итан протянул руку вперёд, будто не веря своим глазам, не зная точно, спит он сейчас или нет, и внезапно ущипнул девушку за руку, на что она отпрыгнула назад и пнула Торкио в ответ ногой.       — Ты дурак, зачем щипаешься?! — воскликнула Мишель, потирая покрасневшее предплечье. — больно, между прочим.       Ему сейчас все равно, потому что он сейчас не спит, и подтвердил себе это окончательно, ущипнув себя пару раз за открытые части тела.       А Мишель, удивленно взглянув на его действия, развернулась и направилась в сторону спальни, лишь бы подальше от сошедшего с ума человека, сейчас щипающего себя и улыбающегося до ушей.       — Тебе бы пить поменьше, cocotte, уже реальность от сна не отличаешь. — послышался женский голос из комнаты, и Итан смял в руке лист-записку, неожиданно вспоминая о послании.       — Знаешь, что, Мишель Бонне, на себя посмотри сначала, хорошо?! — внезапно заорал барабанщик и широкими, грозными шагами направился к девушке. — у меня эти твои шутки уже вот, где сидят!       Завернув за угол, Торкио приставил ребро кисти к горлу и яростно надавил на глотку, едва сам не задыхаясь от своей же злости. А Мишель, как ни в чем не бывало, скинула с себя полотенце и принялась натягивать на обнаженное тело нижнее белье, будто не хотела слушать наказания своего мужчины.       — Не делай вид, что не слышишь меня, и не виляй задом, чтобы отвлечь — не выйдет! — снова воскликнул Итан, обидчиво хмурясь и нервно сглатывая при виде идеальных изгибов тела. — полгода прошло, ты никак не угомонишься со своими записочками!       — Это намёк вообще-то. — спокойно пожала плечами Мишель, поворачиваясь к Торкио.       Взгляд тут же зацепился за бархатную кожу груди, и, можно было поспорить, Итан забыл бы, о чем говорил раннее, полностью утопая в красоте перед глазами, но лист бумаги в руке острым краем упал на ногу, и тело вздрогнуло.       — Какой ещё такой намёк? — прищурился парень, переводя взгляд в серые глаза.       — Что нам пора обзавестись новой машиной, — закатила глаза Мишель, натягивая на тело лёгкую футболку. — Итан, я твою раздолбала о столб, а мою мы утопили на вечеринке после свадьбы. Тебе самому не надоело на метро кататься?       — Я не катаюсь на метро.       — Ах, ну да, ты же у нас артист, популярный товарищ с шилом фанаток в заднице! А я устала, может быть, и хочу новую машину!       Как маленький ребёнок и уже не первый раз за полгода. С тех пор, как новая семья лишилась средств для передвижения по городу, в жизни Торкио ничего не поменялось — он пользовался минивэном группы с личным водителем и, в крайнем случае, такси, и был более чем доволен. А Мишель, переживавшая не самую простую аварию, на какое-то время забыла о существовании педалей, пользуясь только ногами, но уже и правда надоело.       Хотелось вспомнить былое, снова сесть за руль и полностью взять управление сложным механизмом на себя. Испытать любимый адреналин, но на гонки не возвращаться — она ещё не была готова.       — Ну давай купим тебе новую машину, я что, запрещаю? — развёл руками Итан, вскидывая голову. — нет, даже не смотри на меня так.       И пара щенячьих глаз уставилась на него с такой мольбой, что в груди возникло желание положить весь мир у ее ног и самого себя отдать ей целиком и полностью на растерзание. До невозможности милая сейчас, маленький ребёнок, выпрашивающий дорогую игрушку у родителей.       Итан закатил глаза, отворачивая голову.       — Ну пожалуйста, cocotte… — а Мишель останавливаться не собиралась.       Подошла впритык к парню, завела руки за его крепкую шею и повисла на ней, раскачиваясь из стороны в сторону. Она четко знала, на какие кнопки нужно нажимать, чтобы добиваться своего. И одной из них был сам Итан — дотронься до него, и он согласно закивает головой, как послушная собачка хвостиком.       — Нет, я сказал! — твёрдо отрезал Торкио, коротко взглянув на умилительную картину снизу. — я больше не буду угонять с тобой чужие тачки по ночам, Шелли, даже не надейся.       — Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — затараторила девушка, с каждой мольбой оставляя поцелуй на мужской шее. — я так хотела посмотреть на лица новой охраны Марко, когда он скажет им, что это его двадцашестилетняя дочь так балуется…       Не первый раз уже выводит из себя всех вокруг, но разве ее милые глазки заслуживают отказа. Она немного сумасшедшая, не такая, как все — это точно, но он же любит ее именно за эту изюминку?       — Ладно, — тяжело вздохнул Торкио, цокая языком. — но только это последний раз, договорились? И сначала мы свозим кота в ветлечебницу.       — Боже, ты самый лучший отец на свете!       Мишель запрыгала от радости, подталкивая Торкио назад, и он упал на кровать, притянул на себя девушку и принялся обнимать, пока та, не переставая заливаться смехом счастья, целовала его лицо.       — Да, а ты знала, что я женился на тебе только для того, чтобы у кота был такой хороший отец? — ухмыльнулся Итан, поправляя отросшие тёмные пряди Мишель.       — А я разве имела ввиду кота, м?

***

Так все же скажи, сколько тебе надо, чтобы на вопрос: «Что для тебя счастье?» ты смело ответил: «Жизнь.» «Умереть и воскреснуть.» И этого будет достаточно, чтобы полюбить ее еще раз.