Драконья семья

В тот час, когда над Королевской Гаванью разверзлись небеса, Рейгар Таргариен стоял на коленях. Ему только что минуло десять. Колени болели от холодного камня, но он не шевелился. Перед ним возвышалась статуя Матери — бледный алебастр в дрожащем свете свечей. Вокруг пахло воском и ладаном, а с улицы доносился шум ливня, барабанящего по витражам септы. Он молился. Впервые за все свои десять лет — по-настоящему. Пожалуйста, — Шептал он, вжимая ладони в камень так, что белели костяшки. — Пожалуйста, пусть этот ребенок выживет. Пусть она перестанет плакать. Я больше никогда ничего не попрошу. Только пусть она перестанет плакать». Он имел в виду не ребенка. Он имел в виду мать. Рейгар слишком хорошо помнил прошлые разы. Кровь на простынях. Белые, как мел, лица служанок. И тишина — самая страшная, какая только бывает в Красном Замке. А потом крик отца. Сегодня Эйрис метался по коридорам, словно раненый зверь. Рейгар слышал его шаги за стеной: быстрые, неровные, затихающие и возвращающиеся снова. Король не молился. Король требовал. — Ты дашь мне дочь, — бросил он королеве утром. — Ты родила мне сына, теперь дай дочь. Или не смей рожать вовсе. Рейнис, сестра, родившаяся три года назад, умерла раньше, чем Рейгар успел ее увидеть. И вот теперь снова. — Принц Рейгар. Он не обернулся. Голос принадлежал сиру Герольду Хайтауэру, Белому Быку, и Рейгар знал, что сейчас услышит. Сейчас его попросят уйти. Сейчас ему скажут… — Ее Величество зовет вас. Мальчик замер. Потом медленно поднялся, чувствуя, как немеют ноги. Он не задавал вопросов. Он просто пошел — мимо стражи, мимо торопливых мейстеров с тазами, полными окровавленного белья, мимо двери, за которой слышался слабый, едва различимый… плач. Плач. В спальне королевы горели все свечи. Чад, жар, запах крови и пота. Рейлла полулежала на подушках, бледная, точно сама была вырезана из алебастра, как статуя в септе. Она казалась почти прозрачной. Но на ее руках, завернутое в красно-черный бархат, лежало живое существо. — Подойди, — Позвала мать, и голос ее был слаб, но светел. — Подойди, мой милый. Это Рейнира. Имя пронзило Рейгара, словно меч. Рейнира. Не Рейнис. Рейнира. Девочка из песен и свитков. Королева, которая почти взошла на трон и почти уничтожила драконов. Имя для воительницы. Он подошел ближе. Увидел сморщенное личико, такое маленькое, что оно терялось в складках бархата. Увидел влажный светлый пушок на голове. И крошечные, сжатые кулачки. — У нее твои глаза, — Сказала Рейлла. — Лиловые. Настоящие. Смотри. И Рейгар склонился над сестрой. Девочка открыла глаза — мутные, невидящие, но глубокие, как вечернее небо над Узким морем. Она смотрела сквозь него и, казалось, видела нечто такое, чего не видел никто. Мать вложила сверток в его руки, и Рейгар замер от ужаса. Она была такой невесомой. Такой хрупкой. Что, если он сломает ее? Что, если она тоже умрет у него на руках? — Держи крепче, — Прошептала королева, кладя ладонь поверх его пальцев. — Ты — ее старший брат. Ты — дракон. А драконы защищают своих. Он не мог ответить. Слезы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. В дверях, словно грозовая туча, возник отец. Эйрис улыбался — широкой, почти безумной улыбкой, которую Рейгар ненавидел больше всего на свете. Король подошел, заглянул в лицо младенцу и вдруг рассмеялся — хрипло, торжествующе. — Рейнира! — Провозгласил он, и в имени этом было больше собственничества, чем любви. — Мое маленькое пламя. Теперь у меня есть и сын, и дочь. Кровь дракона не угаснет. Рейгар не слушал. Он смотрел на сестру, чувствуя, как сердце его наполняется тем, чему он не знал названия. Это не было просто облегчение. Это была тяжесть. Клятва, которую он еще не произнес, но уже принял. Я не позволю ему сломать тебя. Мысль возникла внезапно и обожгла, словно он прикоснулся к драконьему яйцу. Я никому не позволю. Снаружи, за стрельчатыми окнами, ливень начал стихать. Рейгар стоял в душной, пропахшей кровью и воском спальне, прижимая к груди сестру, и впервые за десять лет не чувствовал себя одиноким. Он еще не знал, что такое пророчество. Не знал о Песни Льда и Пламени, о Трех Головах Дракона, о войне, которая придет с севера. Он знал только одно: этот сверток, этот теплый комочек жизни в его руках, — его. Его ответственность. Его сестра. И отныне любой, кто захочет причинить ей вред, будет иметь дело с ним.