Драконья семья

Я захожу без стука. Это неправильно. Мейстер учил меня этикету — наследный принц должен объявлять о своем приходе, должен ждать разрешения, должен. Но я не могу. Каждый раз, когда я иду в детскую, у меня внутри что-то сжимается в тугой узел, и единственный способ развязать его — увидеть ее. Убедиться, что она дышит. Что она здесь. Рейнис не было и года. Я помню ее — смутно, как помнят сон, который пытаешься удержать на грани пробуждения. Белое одеяльце. Маленькие пальчики. Тишина вместо плача. А потом — пустая колыбель и мать, которая не вставала с постели две недели. Я стоял в дверях и не мог войти. Мне было восемь, и я не знал, что сказать женщине, потерявшей ребенка. Я до сих пор не знаю. Поэтому я захожу без стука. Дверь открывается бесшумно — петли я смазал сам, три месяца назад, маслом из оружейной. Сир Бейлор научил меня заботиться о мече, но я подумал: почему бы не позаботиться о двери? Чтобы никто не слышал, когда я прихожу проверять. Чтобы няньки не докладывали отцу. Отцу. Он здесь. Я замираю на пороге, и узел внутри затягивается так туго, что больно дышать. Король стоит над колыбелью. В руке у него свеча — одна, воск капает на каменный пол, и пламя пляшет так близко к деревянному бортику, что я вижу, как нагревается лакированное дерево. Он пьян? Нет. Он не пьян. Он трезв, и это хуже. Когда он пьян, он кричит, и ты знаешь, чего ждать. Когда он трезв и шепчет — это значит, он разговаривает с кем-то, кого мы не видим. — Видишь, дочь? — говорит он, и голос у него певучий, странный, как у певца, который забыл мелодию и придумывает новую на ходу. — Это наша кровь. Наше наследие. Ты чувствуешь, как оно поет? Ты — дракон. Ты сгореть не можешь. Сгореть не можешь. Я смотрю на Рейниру. Ей год и три месяца, она еще не умеет ходить — только ползать, смешно отталкиваясь одной ногой, — но она не плачет. Любой другой ребенок заплакал бы. Огонь близко, жар обжигает нежную кожу, но она просто смотрит. Ее сиреневые глаза — мои глаза, наши глаза, валирийские — широко раскрыты, и в них пляшут отражения свечи. Она не боится. Она не понимает. Или понимает? — Отец. Голос звучит ровно. Я горжусь этим ровным голосом — я учился ему перед зеркалом, когда никто не видел. Голос, который не дрожит. Голос, который не злит короля. Голос, который не выдает, что внутри у меня все кричит. — Позвольте мне уложить ее. Уже поздно. Он вздрагивает. Это всегда происходит одинаково — когда он смотрит на огонь или на драконьи черепа, он забывает, что в комнате есть другие люди. А когда вспоминает — злится. На них. На меня. На всех, кто не огонь и не дракон. Капля воска падает на одеяльце. Я перестаю дышать. Капля — круглая, горячая, дымящаяся — упала в дюйме от ее щеки. В дюйме. Я мог бы измерить это расстояние пальцами. Если бы пламя качнулось еще раз — если бы его рука дрогнула — если бы он наклонился еще ниже… Что бы я сделал? Бросился бы на короля? На собственного отца? Мне одиннадцать. Я умею держать меч, но недостаточно хорошо. Сир Баристан говорит, у меня талант, но талант — это не мастерство, а мастерство — это не сила. Я не смог бы его остановить. Я даже не смог бы закричать. — Ты пришел отнять ее у меня. Он оборачивается, и я вижу его глаза. В них что-то темное — не гнев, нет, гнев я знаю. Это другое. Это подозрение, замешанное на страхе. Он боится меня. Король, дракон, повелитель Семи Королевств — боится одиннадцатилетнего мальчика. Почему? Что я сделал? Я ничего не сделал. Может быть, в этом и дело — я ничего не сделал, а он ждет, что сделаю. Ждет удара. Ждет предательства. И чем дольше я стою смирно, тем страшнее ему становится, потому что послушный сын — это тоже подозрительно, когда ты сам никому не доверяешь. — Ты всегда приходишь. Думаешь, я не вижу? Что ответить? Правду? «Да, я прихожу каждый вечер, потому что боюсь, что вы причините ей боль, как причинили маме, как причинили мне, когда я был слишком мал, чтобы понять, что это боль, а не любовь»? Нет. Правда — это оружие, которое он обратит против меня. — Я пришел пожелать ей доброй ночи, — говорю я. — Как и вы. Пауза. Долгая. Пламя колышется в его руке, и я считаю удары сердца — один, два, три, — пытаясь угадать, что он сделает. Ударит? Закричит? Прикажет страже вывести меня? Пожалуйста. Пожалуйста, только поставь свечу. Пожалуйста. Он ставит свечу на стол. Я почти не верю своим глазам. Пламя больше не угрожает колыбели — оно горит на безопасном расстоянии, и я могу дышать. Впервые за последние несколько минут я делаю вдох, и воздух кажется сладким, как мед. — Хороший брат, — говорит он, и его голос меняется. Темнота уходит из глаз, сменяясь чем-то почти ласковым, почти отцовским. — Хороший. Защищай ее, мальчик. Когда меня не станет, ты будешь ее единственным драконом. Когда меня не станет. Не «если». «Когда». Он знает. Он знает, что с ним что-то происходит, и это знание страшнее самого безумия — потому что безумный не ведает, что безумен, а он ведает, и все равно ничего не может изменить. Он уходит. Шаги затихают в коридоре. Я остаюсь один. Нет. Не один. Я смотрю на свои руки — и только теперь замечаю, что кулаки сжаты так сильно, что ногти пробили кожу. На ладонях — маленькие красные полумесяцы, из которых сочится кровь. Я даже не почувствовал боли. Интересно, сколько еще я могу не чувствовать? Интересно, что еще я смогу вытерпеть, прежде чем сломаюсь? Нет. Не смей. Ты не имеешь права ломаться. Ты — наследный принц. Ты — старший брат. Ты — все, что у нее есть. Я подхожу к колыбели. Рейнира смотрит на меня снизу вверх — лиловые глаза, серебряный пушок на голове, крошечные пальчики, сжатые в кулачки. Она не плакала все это время. Она просто ждала. — Ты не сгоришь, — шепчу я, наклоняясь к ней. — Я тебе обещаю. Ты не сгоришь никогда. Она протягивает ко мне руку. Теплые пальчики касаются моей щеки — той самой, где у нее мог быть ожог, если бы воск упал на дюйм левее. И она улыбается. Впервые она улыбается мне — не матери, не нянькам, не отцу. Мне. Что-то ломается внутри. Что-то другое — не страх, не гнев, не боль. Что-то, чему я не знаю названия. Это не радость — радость легкая, а это тяжелое. Это как клятва, которую я еще не произнес, но уже принял. Как долг, который я не выбирал, но уже несу. Как любовь — если это любовь, — которая не спрашивает разрешения, а просто приходит и остается. — Я здесь, — говорю я ей. — Я всегда буду здесь. Она не понимает слов. Ей год и три месяца. Но она смотрит на меня так, будто понимает все — и прошлое, и будущее, и ту тяжесть, которая только что легла на мои плечи. Может быть, она дракон больше, чем я. Может быть, она знает что-то, чего не знаю я. Может быть, она видела это во сне — как я вижу свои сны, те, о которых не рассказываю никому. Я стою у колыбели и думаю о свече. О воске, упавшем в дюйме от ее щеки. О том, как близко подошел огонь. Ты не сгоришь. Я не позволю. Я думаю об отце — о его глазах, когда он сказал: «Когда меня не станет, ты будешь ее единственным драконом». О том, что прозвучало в его голосе — не угроза, не пророчество. Просьба. Он просил меня защитить ее от мира. Или от него самого. Ты тоже боишься. Ты знаешь, что сходишь с ума. И самое страшное — ты ничего не можешь с этим сделать. Я понимаю тебя, отец. Я понимаю, и мне от этого только больнее. Но я не скажу ей этого. Но я никогда не расскажу ей про этот вечер. Про то, как близко подошел огонь. Про то, что ее отец — чудовище. Она узнает это сама, когда придет время, и я буду рядом, когда это случится. Ты не сгоришь. Я поправляю одеяльце, смахиваю застывшую каплю воска. Она уже остыла, стала белой и хрупкой, как старая кость. Я кладу ее в карман — не знаю зачем. Может быть, как напоминание. Может быть, как талисман. Завтра я пойду к сиру Артуру и попрошу его учить меня биться. По-настоящему. Не танцевать с мечом, как на турнирах, а биться. Защищать. Я должен стать сильнее, быстрее, лучше — не ради трона, не ради чести, не ради пророчеств. Ради нее. Я буду твоим драконом. Единственным драконом. Клянусь. Я выхожу из детской, тихо прикрываю дверь — петли не скрипят, я молодец, — и иду по коридору. Вокруг темно, горят только редкие факелы, и тени пляшут на стенах, как пламя на отцовской свече. В моем кармане — застывший воск. На ладонях — кровь. В груди — то тяжелое, чему нет названия. Мне одиннадцать лет, и сегодня я впервые по-настоящему испугался. Не за себя — за нее. И этот страх останется со мной навсегда.

***

Библиотека Висеньи — мое убежище. Никто не ходит сюда. Слишком далеко от королевских покоев, слишком высоко, слишком холодно по ночам. Мейстеры предпочитают библиотеку в башне Десницы — там теплее, ближе к архивам и к вину. А здесь только пыль, пахнущая старым пергаментом, скрипучие деревянные лестницы и тишина. Такая глубокая, что слышно, как оседают пылинки в солнечных лучах. Я люблю эту тишину. В Красном Замке тишина — редкость. Слишком много людей, слишком много шагов, слишком много шепота за спиной. А главное — слишком много отца. Здесь, наверху, я могу дышать. Могу читать, не вздрагивая от каждого звука. Могу думать. Сегодня я не один. — Рей-гар! Смот-ри! Рейнира сидит на полу между книжными стеллажами и держит в руках огромный фолиант, который стащила с нижней полки. Вернее, пытается держать — книга весит, наверное, как она сама, и девочка едва удерживает ее на коленях, пыхтя от усердия. Ей три с половиной, она еще путает некоторые звуки, и мое имя в ее устах звучит как Лей-лал. Я не поправляю. Мне нравится, как она его произносит — словно это особенное, секретное имя, которое знает только она одна. — Что ты нашла, маленькое пламя? Я опускаюсь на корточки рядом с ней. Книга раскрыта на странице с иллюстрацией — дракон, алый, с расправленными крыльями, парит над цепью острых гор. Четырнадцать огней. Я узнаю эту картинку — я сам рассматривал ее год назад, когда впервые забрался в эту секцию библиотеки. — Дракон, — говорит Рейнира с благоговением, проводя пальчиком по алому силуэту. — Красивый. Как я? — Еще красивее, — говорю я, и это не лесть. Она действительно красива — серебряные волосы, которые мать заплетает каждое утро в две тугие косички, лиловые глаза, слишком большие для ее маленького лица, и улыбка, от которой что-то теплеет в груди. — Но свирепости тебе пока не хватает. — Я сви-ре-пая! — возмущается она, ударяя ладошкой по книге. Фолиант подпрыгивает и едва не падает с ее колен. Я успеваю подхватить его в последний момент. — Конечно, свирепая, — соглашаюсь я. — Самая свирепая трехлетка во всем Вестеросе. Но давай не будем убивать книги. Они не виноваты, что ты — дракон. Она хихикает. Этот смех — лучшее, что я слышал за последние дни. Недели. Может быть, месяцы. В замке слишком мало смеха. Отец не смеется — он хохочет, и это пугающий звук. Мать не смеется почти никогда. Слуги прячут улыбки, придворные улыбаются фальшиво, одними губами. А Рейнира смеется по-настоящему — всем телом, запрокидывая голову и зажмуриваясь, и этот смех заразителен, как весенняя лихорадка. — Давай покажу тебе кое-что, — говорю я, поднимаясь. — То, что ты еще не видела. Я беру ее за руку — крошечная ладошка полностью исчезает в моей — и веду в дальний угол библиотеки, туда, где я вчера оставил свой проект. На старом дубовом столе расстелена карта. Не карта Вестероса — такие Рейнира уже видела в кабинете мейстера, скучные, с квадратиками замков и пунктирами дорог. Моя карта — другая. Я рисовал ее сам, при свечах, несколько ночей подряд. На ней — небо. — Смотри, — я приподнимаю сестру и усаживаю на стол, чтобы ей было видно. Она болтает ногами в воздухе, и ее бархатные туфельки стучат пятками по деревянной ножке. — Видишь эту землю? Самая восточная? Она щурится, наклоняется над картой так низко, что ее нос едва не касается пергамента. — Да. Она большая. — Это Валирия. Вернее, то место, где она была. Здесь жили наши предки. Там было четырнадцать вулканов, и драконы рождались прямо в огне. Из яиц, но в огне. Представляешь? — Драконы сейчас где? — спрашивает она, поднимая на меня глаза. Вопрос простой, детский, но от него почему-то щемит сердце. Где драконы сейчас? Вымерли. Умерли. Последний был размером с кошку, искалеченный, жалкий, и отец не любит говорить о нем. Драконы — это прошлое, а прошлое для Таргариенов — открытая рана. Мы без них как птицы без крыльев. Как звезды без неба. — Ушли, — говорю я, и голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Но… Я замолкаю. Но они вернутся. Это из пророчества, из тех книг, которые я читаю по ночам, пока никто не видит. Песнь Льда и Пламени. Три головы дракона. Обещанный принц. Я еще не знаю, что все это значит. Может быть, ничего. Может быть, я просто мальчик, который слишком много читает, как говорит отец. Но есть в этих словах что-то, что заставляет меня возвращаться к ним снова и снова. Что-то похожее на зов. — Но? — Рейнира тянет меня за рукав. — Что «но»? — Ничего, — я качаю головой. Она слишком мала. Она не поймет. Или, наоборот, поймет слишком хорошо — она всегда понимает больше, чем должна. — Давай я покажу тебе кое-что другое. Я достаю из рукава то, что прятал там с самого утра. Сложенный лист плотной бумаги, еще хранящий следы карандашных линий, которые я не до конца стер. Я работал над ним три дня — тайком, по ночам, когда не читал книги по истории или тактике. Мейстер сказал бы, что это пустая трата времени. Отец сказал бы, что это девчачья забава. Но мне все равно. — Ой! — Рейнира ахает, когда я разворачиваю бумагу. Это дракон. Не нарисованный — вырезанный. Крошечный, из плотной бумаги, которую я позаимствовал в мастерской картографа. Каждое крыло — отдельный кусочек, скрепленный с телом тонкой проволокой, чтобы они могли двигаться. Чешуя — крошечные штрихи, нанесенные пером с красными и золотыми чернилами. Глаза — две точки лилового, самого близкого к цвету наших глаз, какой я смог найти. — Это я? — спрашивает она шепотом. Я смотрю на дракона, потом на нее. На ее лиловые глаза, широко раскрытые от восторга. На серебряные косички, которые подпрыгивают, когда она наклоняется ближе. На пальчики, которые тянутся к бумажному чуду, но боятся прикоснуться. — Это Сиракс, — говорю я. — Дракон первой Рейниры. Той, что жила давным-давно и ездила на золотом драконе. — Как я! — Она хлопает в ладоши, и звук эхом разносится по пустой библиотеке. — Это я! Я — Сиракс! — Нет, — я присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Ты — Рейнира. Уникальная. Единственная. Лучшая. А Сиракс — просто напоминание. Чтобы ты никогда не забывала, кто ты. — А кто я? — Дракон, — говорю я просто. — Маленький и свирепый. Она смеется снова, и я чувствую, как что-то разжимается внутри. Все эти дни, недели, месяцы — учеба, книги, тренировки с сиром Барристаном, бесконечные уроки этикета и истории, — все это отступает. Остается только этот миг. Солнечный свет на ее волосах. Бумажный дракон в моих руках. И она — живая, здоровая, счастливая. — Давай повесим его, — предлагаю я. Нитка у меня уже есть — я предусмотрительно привязал ее к спинке дракона заранее. Я подвешиваю игрушку к лампе, которая висит над столом. Теплый воздух от масляного пламени поднимается вверх, и бумажный дракон начинает кружиться — медленно, плавно, как настоящий. Рейнира запрокидывает голову и следит за ним, открыв рот. — Он летит! — кричит она. — Рейгар, он летит! Как настоящий! Посмотри! — Я смотрю, — говорю я. Но я смотрю не на дракона. Я смотрю на нее — на то, как свет играет в ее глазах, как она тянется к игрушке обеими руками, не в силах дотянуться, как она смеется, когда дракон делает очередной круг. Я думаю о том, что хочу запомнить этот миг навсегда. Заключить его в янтарь, как древних насекомых, и сохранить на черный день. Потому что черные дни обязательно придут — я уже достаточно взрослый, чтобы это понимать. Ей три года. Она еще верит в бумажных драконов и в брата, который может все. Когда-нибудь она вырастет и поймет, что я не всемогущ. Что я не могу остановить отца. Что я не могу воскресить мертвых драконов. Что я просто мальчик, который слишком много читает и слишком мало спит. Но не сегодня. Сегодня я — волшебник, создавший летающего дракона. Сегодня я — лучший брат на свете. — Хочу такого же, — говорит она вдруг. — Только… больше. Чтобы я могла на нем летать. По-настоящему. — Когда-нибудь, — обещаю я. — Когда драконы вернутся, я подарю тебе самого большого. Такого, что его крылья закроют солнце. — А пока можно я возьму этого? — Он твой. Я сделал его для тебя. Она смотрит на меня с таким выражением, что у меня перехватывает горло. Благодарность пополам с восхищением. Как будто я — не пятнадцатилетний мальчик с чернильными пятнами на пальцах, а герой из легенд, рыцарь, драконий всадник. Я не заслуживаю этого взгляда. Но я хочу быть достойным его — когда-нибудь, не сейчас, но со временем. — Я тебя люблю, — говорит она просто. Так же просто, как дышит. — Я тебя тоже, — отвечаю я, и слова выходят хриплыми. — Больше всего на свете. Она протягивает руки, и я поднимаю ее со стола. Она обхватывает мою шею руками и прижимается щекой к плечу. От ее волос пахнет лавандой — мать моет их сама, это один из немногих ритуалов, которые отец ей еще позволяет. Я чувствую, как бьется ее сердце — часто-часто, как у птички. — А теперь, — говорю я, — давай я почитаю тебе про Валирию. Только самую интересную часть. Про то, как драконы вылупляются из яиц. — Из яиц? — Она отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. — Как цыплята? — Примерно. Только цыплята не дышат огнем. — А драконы дышат! — Она снова смеется. — Я тоже хочу дышать огнем. — Научишься, — говорю я. — Когда-нибудь. Я усаживаюсь в старое кресло у окна, она сворачивается у меня на коленях, как котенок. Книга тяжелая, но я держу ее одной рукой, другой обнимая сестру. Бумажный дракон все кружится над нами, отбрасывая на потолок крошечную тень. И пока я читаю — медленно, с выражением, останавливаясь, чтобы она могла задать вопросы, — мир за стенами библиотеки перестает существовать. Нет ни отца, ни его настроений. Ни тренировок с сиром Барристаном, где я должен быть лучшим, всегда лучшим, потому что наследный принц не имеет права на слабость. Ни уроков с мейстером, где я зубрю генеалогии великих домов и законы о наследстве. Ни ночных кошмаров, в которых горят города и умирают драконы. Только она. Только мы. Только этот миг. — Рейгар? — говорит она через некоторое время. — Мм? — А Сиракс была хорошая? Та Рейнира, первая? Я думаю о том, что знаю из книг. О войне, которая разорвала страну на части. О брате против сестры, драконе против дракона. О крови и огне. Рейнира Драконья Королева не была «хорошей» в том смысле, в каком это понимают дети. Она была сложной. Она была гордой. Она была жестокой и любящей, и сильной, и разбитой — все одновременно. — Она была храброй, — говорю я наконец. — И очень сильно любила своих детей. — Как мама? — Да. Как мама. — А у меня будут дети? Вопрос застает меня врасплох. Ей три. Она не должна думать о таких вещах. Но она всегда думает — слишком быстро, слишком остро, слишком далеко для своего возраста. — Когда-нибудь, — говорю я. — Если ты захочешь. Никто не заставит тебя. Я не позволю. — А ты будешь с ними играть? Как со мной? — Конечно, буду. Я буду старым, скучным дядей, который учит их читать карты и вырезать бумажных драконов. — Ты не старый! — возмущается она. — Ты красивый. Я смеюсь. Я не часто смеюсь — мать говорит, что я слишком серьезен для своих лет, что я родился стариком. Но с ней я могу быть просто мальчиком. Просто братом. Просто Рейгаром. — Спасибо, — говорю я. — Ты тоже красивая. — Знаю, — отвечает она с важностью, и это звучит так уморительно, что я снова смеюсь. Дверь библиотеки открывается. Я напрягаюсь мгновенно — рука сама тянется туда, где должен быть меч, но меча нет, я не ношу его в библиотеку. Рейнира чувствует мое напряжение и прижимается теснее. Но это не отец. Сир Барристан Селми стоит в дверях, прямой как копье, в белом плаще Королевской гвардии. Он еще не так стар, как будет потом, но уже седые виски и та особая печать достоинства на лице, которая бывает только у тех, кто много видел и много молчал. — Принц Рейгар, — произносит он с поклоном. — Прошу прощения, что прерываю. Я перевожу дух. Сир Барристан — не угроза. Сир Барристан — один из немногих людей в этом замке, кому я доверяю. Не потому, что он добр ко мне — хотя он добр, — а потому, что он честен. В мире, где все лгут, честность дороже золота. — Что случилось, сир? — Король требует вас в Тронный зал. Немедленно. Отец. Опять. У меня внутри все сжимается. Что на этот раз? Какой повод для вызова? Плохое настроение? Очередной заговор, который он выдумал? Или просто желание посмотреть на сына и напомнить себе, что я — не угроза, пока стою перед ним с опущенной головой? — Сейчас? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Он сказал — немедленно, ваше высочество. Я смотрю на Рейниру. Она все еще у меня на коленях, и пальцы ее вцепились в мой рукав. Она знает, что значит «немедленно». Она знает, что я уйду. И я вижу, как гаснет свет в ее глазах — тот самый, который зажегся, когда бумажный дракон начал кружиться. — Не уходи, — говорит она. Два слова. Всего два слова. Но они бьют сильнее, чем любой меч. Я смотрю на нее и думаю: как объяснить трехлетнему ребенку, что долг перед королем — это не просто слова? Что если я ослушаюсь, он придет сюда сам, и тогда все будет гораздо хуже? Что я должен идти, не потому что хочу, а потому что не могу не идти? Я не объясняю. Вместо этого я принимаю решение — быстрое, неправильное, но единственно возможное. — Я приду, когда уложу принцессу, — говорю я, не сводя глаз с Рейниры. — Передайте отцу, что она нездорова. Я был у лекаря. Это ложь. Сир Барристан знает, что это ложь. Я вижу это по его глазам — он смотрит на Рейниру, румяную, полную жизни и энергии, и понимает, что она здорова как дракон. Он смотрит на меня и понимает, что я лгу королю. Но он ничего не говорит. Он просто кланяется — медленно, с тем же достоинством, с каким делал все в своей жизни, — и выходит. Дверь закрывается за ним с тихим стуком. — Ты не ушел, — говорит Рейнира. — Я не ушел, — подтверждаю я. — Я обещал, что всегда буду рядом. Помнишь? — Помню. — Она кивает, очень серьезно. Потом тянется к бумажному дракону, который все еще кружится над нами. — А Сиракс может спать со мной? — Конечно. Мы повесим его над твоей кроваткой. Он будет охранять твои сны. — А ты? — А я посижу рядом, пока ты не уснешь. А потом пойду к отцу. — Он будет злиться? — Она хмурится, и между бровей появляется крошечная складочка — совсем как у матери. — Может быть, — честно говорю я. — Но я справлюсь. Я всегда справляюсь. Она кивает. Она верит мне. И пока я несу ее по темным лестницам башни — бумажный дракон болтается на нитке, зажатой в ее кулачке, — я думаю о том, сколько еще раз мне придется лгать ради нее. Сколько раз выбирать между долгом и любовью. Сколько раз идти к отцу после того, как она уснет, зная, что каждый такой раз может стать последним. Много. Очень много. Всю жизнь. Но пока она сворачивается в кроватке, прижимая к себе бумажного дракона, и улыбается мне, засыпая, — все это не имеет значения. Трон, пророчества, безумие отца, груз ответственности, который давит на плечи с каждым годом все сильнее, — все отступает. Остается только она. Моя сестра. Мое маленькое пламя. — Сладких снов, Рейнира, — шепчу я, поправляя одеяло. — Пусть тебе приснятся драконы. — Только если ты тоже будешь в этом сне, — бормочет она, уже проваливаясь в дремоту. А потом я иду к отцу. И за дверью, перед тем как войти в Тронный зал, я делаю глубокий вдох и прячу все это — любовь, страх, надежду, — глубоко внутрь, туда, где король не сможет их найти и использовать против меня. Я — дракон. Я — принц. Я — твой брат.

***

Сир Барристан сказал мне за завтраком: — Сегодня прибывает новый гвардеец. Дейн из Звездопада. Говорят, он лучший меч в Дорне, а может, и во всем королевстве. Ему пятнадцать, ваше высочество. Как и вам. Пятнадцать. Мой ровесник. Я не знал, что в Королевскую гвардию берут таких молодых. Но потом вспомнил: Дейны всегда были исключением. Их меч — особый, их кровь — древняя, почти как наша. И если сир Барристан говорит лучший меч, значит, это не пустая похвальба. Сир Барристан никогда не хвалит зря. Я доедал яйцо и думал: интересно, он будет похож на остальных? Остальные гвардейцы были людьми долга — благородными, преданными, скучными. Они кланялись, когда я входил, и молчали, когда я выходил. Они не были друзьями. Может быть, они не могли быть друзьями наследному принцу. Может быть, мне вообще не полагалось иметь друзей. Но все равно — новый человек. Человек моего возраста. Впервые за… я не помню, сколько лет. Рейнира, сидевшая рядом и ковырявшая кашу ложкой, подняла голову: — Что такое Звездопад? — Замок в Дорне, — ответил я. — Стоит на скале над морем. Говорят, там падают звезды. Она нахмурилась, обдумывая услышанное: — Звезды не падают. Они на небе. — Падают, — сказал я. — Очень редко. А в Звездопаде их собирают и делают из них мечи. Глаза ее расширились: — Из звезд делают мечи?! Я улыбнулся и потрепал ее по макушке. Она все еще верила всему, что я говорил. Это была лучшая часть моего дня — придумывать для нее чудеса. — Почти, — сказал я. — Увидишь.

***

Он прибыл после полудня, когда солнце стояло высоко и жара плавила камень во дворе. Я наблюдал из окна галереи. Всадник в дорожном плаще — пыльном, выгоревшем на солнце, с вышитым на плече серебряным мечом и звездой. Он спешился легко, как человек, привыкший к седлу больше, чем к земле, и огляделся. Даже с высоты я заметил: он не смотрел на стены, на башни, на величие Красного Замка. Он смотрел на людей. На стражников, которые его встречали, на слуг, пробегавших мимо, на мальчишку-конюха, который подбежал взять его лошадь. Он оценивает. Как боец перед схваткой. Он еще не знает, кто здесь друг, а кто враг. Умно. Я спустился во двор, не дожидаясь церемоний. Формально меня там быть не должно — наследного принца не посылают встречать каждого нового рыцаря. Но формальности никогда меня не интересовали. Когда я вышел на солнце, он уже снял плащ и стоял у конюшни, что-то тихо говоря своему коню — дорнийскому скакуну с лоснящейся серой шкурой и умными глазами. Конь слушал. Или делал вид, что слушает. Это был хороший конь. — Сир Артур Дейн, — сказал я, подходя. Он обернулся. Я увидел его лицо — открытое, с острыми скулами и той особенной дорнийской смуглотой, которая делает глаза светлее. Глаза у него были фиалковые. Почти как у нас, Таргариенов. Почти, но не совсем — в них было больше неба, больше юга, больше чего-то, чего я не мог назвать. — Принц Рейгар, — ответил он с поклоном. Правильный поклон, но не подобострастный. Он кланялся так, как кланяются равному. — Вы знаете меня в лицо? — Нет, — сказал он. — Но вы единственный человек в этом дворе, у которого на пальцах чернильные пятна, а не мозоли от меча. И вы вышли встречать меня сами, без свиты. Либо вы очень любопытны, либо очень скучаете. Либо и то, и другое. Я моргнул. Потом усмехнулся. — И то, и другое, — признал я. — А вы наблюдательны. — Это фамильное, — сказал он. — Дейны всегда смотрят, прежде чем говорить. — А говорят когда? — Когда есть что сказать. Я почувствовал, как уголки моих губ ползут вверх. Это было неожиданно. Я привык к придворным, которые говорили много и ни о чем. К мейстерам, которые говорили умно и скучно. К отцу, который говорил громко и страшно. А этот — пятнадцатилетний парень из Дорна — говорил коротко, точно и с каким-то тихим юмором, который не пытался себя показать. — Вы всегда такой дерзкий? — спросил я. — Только когда меня не казнят за это. — Вас могут казнить. Мой отец — король. — Я слышал. — Он выдержал паузу. — Поэтому я разговариваю с вами, а не с ним. Я рассмеялся. По-настоящему — не вежливым смехом, которым смеются на приемах, а тем, который идет от живота и от которого становится легче дышать. — Пойдемте, — сказал я. — Я покажу вам замок. И расскажу, с кем здесь стоит разговаривать, а с кем — нет. — А вы? — спросил он. — С вами стоит разговаривать? — Это вам решать, сир Артур. Мы пошли через двор, и я заметил, что он держится на полшага позади — достаточно, чтобы не нарушать этикет, но достаточно близко, чтобы мы могли говорить, не повышая голоса. Еще одна умная деталь. Он не выпячивал свое мастерство, не пытался произвести впечатление. Он просто был собой — и этого хватало. — Правда ли то, что говорят о вашем мече? — спросил я. — Смотря что говорят. — Что он выкован из сердца упавшей звезды. Артур фыркнул: — Это поэтично, но анатомически сомнительно. Звезды не имеют сердец, а если бы имели — меч из них получился бы так себе. Скорее всего, он просто горел бы и жег руки владельцу. — Значит, легенды врут? — Легенды не врут. Они украшают. — Он коснулся рукояти меча, висевшего у пояса. — Рассвет — просто очень хороший клинок. Лучший, что я держал. Но он не из звезды. Он просто ловит свет так, что кажется, будто светится изнутри. Мой отец говорит, что это метафора. — Метафора? — Да. Что-то вроде: Мы все — падающие звезды, просто некоторые из нас горят ярче. По-моему, он это выдумал, когда был пьян. Я остановился и посмотрел на него: — Вы всегда так говорите о семейных реликвиях? — Только о тех, которые не обидятся. — Мечи не обижаются. — Вы не знаете Рассвет. Он очень гордый. Я снова рассмеялся. Это было странно — смеяться два раза за один разговор с незнакомцем. Но в нем было что-то такое, что снимало напряжение, как теплая вода снимает усталость. Может быть, это был его голос — низкий, спокойный, с легкой дорнийской певучестью. Может быть, его манера шутить с каменным лицом. Может быть, просто тот факт, что ему было пятнадцать, как и мне, и он не боялся. — Знаете, — сказал я, — я читал о Дейнах. У вас в роду были короли. — Были, — согласился он. — А теперь мы — просто рыцари. Время стирает короны, принц Рейгар. Остаются только мечи и имена. — И метафоры. — И метафоры, — кивнул он. — Особенно когда отцы напиваются.

***

Мы обошли замок за час. Я показал ему казармы Королевской гвардии — скромные, но чистые, с тренировочным залом, который он тут же оценил профессиональным взглядом. Показал оружейную, где он задержался дольше всего, разглядывая клинки, и пробормотал что-то одобрительное о балансе одного из учебных мечей. Показал сад, где росло старое чардрево с кроваво-красными листьями. — У вас есть чардрево, — заметил он. — Я думал, Таргариены поклоняются огню, а не деревьям. — Моя мать иногда приходит сюда молиться. — Я не стал добавлять: когда отец особенно жесток и ей нужно утешение. Но Артур, кажется, понял без слов. Он посмотрел на дерево долгим взглядом и ничего не сказал. Когда мы возвращались через тренировочный двор, я услышал знакомый топот маленьких ног. — РЕЙ-ГАР! Рейнира неслась через двор, размахивая чем-то, зажатым в кулаке. Ее серебряные косички развевались за спиной, платье было в пыли — она явно сбежала от нянек и успела где-то упасть, потому что на коленке краснела свежая царапина. Но она не обращала на это внимания. Она вообще редко обращала внимание на такие мелочи. — Рейгар, смотри! Смотри, что я нашла! Она врезалась в меня на полной скорости и сунула под нос какой-то камень. Обычный булыжник, серый, с блестящей прожилкой слюды. — Это звезда! — заявила она с непоколебимой уверенностью. — Упала с неба! Как в Звез-до-па-де! Я сама нашла! Она теперь моя! Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и взял камень, делая вид, что внимательно его изучаю. — Определенно небесного происхождения, — сказал я с серьезным видом. — Видишь этот блеск? Это звездная пыль. Очень редкая. Ты сделала важное научное открытие. — Правда?! — Она засияла. — Абсолютная. Думаю, мейстеры назовут его в твою честь. Камень Рейниры. Она хихикнула и только потом заметила, что я не один. Ее глаза — лиловые, любопытные — уставились на Артура. Она спряталась за мою ногу, но не совсем — ровно настолько, чтобы можно было выглядывать и разглядывать незнакомца. — Кто это? — спросила она громким шепотом. — Он оттуда? Из Звездопада? — Да, — сказал я. — Это сир Артур Дейн. Новый рыцарь Королевской гвардии. Тот самый, у которого меч из звезды. Она высунулась из-за меня, разглядывая Артура с ног до головы. Он стоял спокойно, не двигаясь, и смотрел на нее с легкой улыбкой. — А меч покажешь? — потребовала она. — Принцесса Рейнира, — сказал Артур и поклонился. На этот раз — глубже, чем мне. С девочками он явно умел обращаться. — Для меня большая честь познакомиться с вами. Я слышал, вы — самый свирепый дракон в этом замке. Она нахмурилась: — Кто тебе сказал? — Ваш брат только что сказал. По тому, как он говорит о вас, я понял, что вы свирепы и опасны. Она посмотрела на меня, проверяя, правда ли это. Я кивнул. Она снова повернулась к Артуру и скрестила руки на груди — совсем как взрослая. — Я не опасная, — сказала она. — Но могу быть. Если надо. Меч покажи. Артур переглянулся со мной, и я прочел в его глазах что-то вроде: она всегда такая? Я едва заметно кивнул. Всегда. Он медленно вытащил Рассвет. Обычно, когда рыцари показывают оружие, они делают это с помпой — размахивают, крутят, играют на публику. Артур просто взял клинок обеими руками и опустил его горизонтально, чтобы Рейнира могла рассмотреть. Лезвие поймало солнечный свет и засияло — не огнем, но молоком, лунным светом, чем-то холодным и чистым. Молочное стекло, подумал я. Нет — застывшее сияние. — Ой, — выдохнула Рейнира. Она протянула палец, чтобы потрогать, но в последний момент одернула руку. — Он горячий? — Нет, — сказал Артур. — Он холодный. Но острый. Очень острый. Поэтому я попрошу вас не трогать его, принцесса. Мне будет очень жаль, если вы порежете пальчик. — Я не режусь, — заявила она. — Я ловкая. — Не сомневаюсь. Но этот меч — хитрый. Он иногда кусается, даже когда его не трогают. Просто из вредности. Рейнира хихикнула: — Врешь! Мечи не кусаются! — Этот кусается. Он меня дважды укусил, пока я учился с ним обращаться. — Покажи! Артур закатал рукав и показал тонкий белый шрам на предплечье. Рейнира внимательно его изучила, потом посмотрела на меч с новым уважением. — Он тебя слушается теперь? — Иногда, — сказал Артур. — Когда я вежливый. — А когда не вежливый? — Тогда он злится. Рейнира обдумала это. Потом посмотрела на свой камень, все еще зажатый в кулаке, и вдруг протянула его Артуру. — На, — сказала она. — Это звезда. Упала с неба. Она будет тебя защищать. Если твой меч будет злиться, покажи ему звезду, и он успокоится. Звезды — они сильнее мечей. Я замер. Артур тоже. Мы оба смотрели на этот серый булыжник со слюдяной прожилкой, который Рейнира нашла где-то в пыли и объявила звездой, и на ее серьезное лицо — лицо человека, который делает самый важный подарок в своей жизни. Артур взял камень. Очень осторожно, очень медленно, словно он действительно был из звездного вещества. — Это величайшая честь, которую мне оказывали, принцесса, — сказал он, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Я буду хранить эту звезду рядом с мечом. Если Рассвет начнет злиться, я напомню ему, что есть кое-что посильнее. — Что? — спросила Рейнира. — Маленькие свирепые драконы, — сказал он. — И их подарки. Она улыбнулась — широко, открыто, той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело на сердце. А потом вдруг шагнула вперед и обняла Артура за ногу — потому что выше не доставала. Он на мгновение замер, явно не зная, что делать с шестилетней принцессой, вцепившейся в его колено, а потом осторожно погладил ее по голове. Я смотрел на них и думал: вот так это и происходит. Она только что завербовала лучшего меча Вестероса в свою личную армию. Камнем из пыли и одним объятием.

***

Вечером, после того как Артур прошел формальную церемонию принесения клятвы — я стоял в первом ряду, как наследник, и смотрел, как он преклоняет колено перед троном и моим отцом, — мы встретились в тренировочном зале. Оба знали, что встретимся. Оба не договаривались. Он уже снял белый плащ и стоял в простой рубахе, разминая запястья. Увидев меня, он кивнул на стойку с учебными мечами: — Я надеялся, что вы придете. — Откуда вы знали, что я приду? — Потому что вы, — он взял тренировочный меч и взвесил его в руке, — не похожи на человека, который может заснуть после такого дня. Слишком много мыслей. Слишком много впечатлений. Я такой же. — И что вы предлагаете? — Выбить мысли друг из друга. Это помогает. Проверено. Я взял меч. Учебный клинок был тяжелее настоящего, но баланс знакомый — я проводил в этом зале часы, пока другие принцы, наверное, гуляли по садам и флиртовали с фрейлинами. У меня не было времени на флирт. У меня были книги, тренировки и Рейнира. — Первое правило, — сказал Артур, становясь в стойку. — Не сдерживайтесь. Я видел вас на церемонии. Вы двигаетесь как человек, который привык контролировать каждый свой шаг. Здесь это не нужно. Я не обижусь, если вы меня ударите. Обижусь, если вы будете бить вполсилы. — Вы предлагаете мне избить вас? — Я предлагаю вам попытаться. Я фыркнул: — Вы очень самоуверенны для человека, который только что присягнул на верность моему отцу. — А вы очень осторожны для человека, который носит фамилию Таргариен. Где ваш драконий огонь, принц? Или он только в книжках? Вот теперь я разозлился. Совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы перестать думать и начать действовать. Я атаковал — резко, быстро, так, как учил сир Барристан. Удар сверху, с переходом в боковой, с разворотом… Артур отбил все три. Легко. Как будто я двигался в воде, а он — в воздухе. — Неплохо, — сказал он. — Но вы думаете на шаг вперед, а я — на два. Перестаньте думать. Почувствуйте. — Легко сказать. — Легко сделать. Просто доверьтесь телу. Ваше тело знает, что делать. Вы учились у Барристана Селми — это видно по стойке. Он хорош. Очень хорош. Но он учит сражаться рыцарей. Я учу сражаться людей. Люди — они непредсказуемее. Они ошибаются, и их ошибки — это ваши возможности. Мы продолжили. Он был быстрее — гораздо быстрее, чем кто-либо из тех, с кем я тренировался. Но он не подавлял. Он вел. Каждый его удар был не атакой, а уроком. Каждое движение — приглашением: попробуй вот так. А теперь вот так. А теперь быстрее. Еще быстрее. Через полчаса я дышал тяжело, рубашка прилипла к спине, а мышцы горели так, как не горели никогда. Но я улыбался. Я не помнил, когда в последний раз улыбался после тренировки. — Вы уделали меня, — сказал я. — Я уделал вас примерно на треть, — поправил он, опуская меч. — Остальное вы сделали сами. У вас хорошая база, принц. И хорошая голова. Но вы слишком много думаете о последствиях. О том, что будет, если вы проиграете. О том, что подумают. — А вы? — А я думаю о том, что будет, если я выиграю. Это веселее. Мы сели на скамью у стены. Он протянул мне флягу с водой. Вода была теплой, но я не жаловался. — Можно вопрос? — спросил я. — Спрашивайте. — Почему вы здесь? В Королевской гвардии, в пятнадцать лет? Вы — наследник Звездопада. У вас были бы земли, вассалы, будущее. Здесь вы — просто один из семи. Белый плащ, никаких титулов, никакой семьи. Почему? Он долго молчал. Потом сказал: — Моя сестра Эшара. Она красивее меня. И умнее. И люди любят ее больше. Когда я стал наследником Звездопада, половина знаменосцев сказали бы: Может, лучше Эшара? А она не хочет править. Она хочет… другого. — Он пожал плечами. — Я подумал: есть вещи, которые я делаю лучше, чем кто-либо. Я сражаюсь. Зачем мне быть посредственным лордом, если я могу быть отличным рыцарем? Здесь я на своем месте. Здесь я могу служить. А служить, принц Рейгар, — это не меньше, чем править. Просто по-другому. Я смотрел на него и думал: он не говорит всей правды. Или говорит, но не всю. Но это было нормально. У каждого из нас были секреты. Главное было не в секретах — главное было в том, что я ему верил. Я верил этому пятнадцатилетнему парню из Дорна, который прятал иронию под вежливостью, а честь — под шутками. — Еще вопрос, — сказал я. — Валяйте. — Валяйте? Вы говорите валяйте наследному принцу? — Простите. — Он ухмыльнулся. — Ваше высочество, соблаговолите, если вам будет угодно, задать мне ваш вопрос, и я почту за честь ответить, если боги дадут мне мудрости. Так лучше? — Невыносимо. Верните валяйте. — Валяйте. — Вы храните в кармане камень, который вам подарила шестилетняя девочка? Он сунул руку в карман и вытащил булыжник. Тот самый. Серый, с блестящей прожилкой, совершенно обычный. — Конечно, — сказал он. — Это моя звезда. Я же обещал. — Она будет рада, если узнает. — Она узнает. Я скажу ей завтра. — Он убрал камень обратно. — Вы знаете, что ваша сестра — самый удивительный человек, которого я встретил в этом замке? — Знаю. — Я улыбнулся. — Она такая с рождения. — Вам повезло. — Знаю. Мы помолчали. Тишина была уютной — не той напряженной тишиной, которая бывает с незнакомцами, а той, которая бывает между людьми, которые только что поняли, что станут друзьями. — Значит, — сказал я, — лучший меч Вестероса. В пятнадцать лет. — Лучший меч Вестероса, — повторил он с усмешкой, — хранит в кармане камень от маленькой девочки и пьет теплую воду с наследным принцем. Моя жизнь, кажется, удалась. — Она только началась. — Знаю. — Он посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на азарт. — Это самое интересное.

***

Позже, когда я возвращался в свои покои, я зашел проверить Рейниру. Она спала, раскинувшись на кровати звездочкой, сжимая в одной руке край одеяла. На тумбочке лежала бумажная Сиракс — немного помятая, но все еще готовая к полету. Я поправил одеяло и постоял немного в темноте, слушая ее дыхание. Сегодня у меня появился друг. Настоящий, кажется. Тот, кто не боится шутить и не боится говорить правду. Тот, кто хранит камни в кармане и называет это честью. Может быть, жизнь в этом замке станет немного легче, — подумал я. — Может быть. А потом я пошел спать, и в ту ночь мне не снились кошмары.

***

Я услышал его раньше, чем увидел. И задолго до того, как он въехал в ворота. Это был странный звук — низкий, рокочущий, накатывающий волнами. Сначала я принял его за отдаленный гром, но небо было чистым. Потом — за шум прибоя, но море сегодня молчало. И только когда звук приблизился и оформился в слова, я понял: это человеческий голос. Просто он был громче, чем любой человеческий голос, который я слышал за свои двадцать лет. — …И ОН ГОВОРИТ: ЭТО НЕ МОЙ КОНЬ, ЭТО МОЯ БАБУШКА! ХА-ХА-ХА! Хохот ударил по ушам, как молот по наковальне. Я стоял на галерее, опершись локтями о каменные перила, и смотрел вниз, во двор. Кавалькада всадников втягивалась в ворота Красного Замка — знамена с оленьими рогами Баратеонов и лютоволками Старков хлопали на ветру, кони всхрапывали, слуги разбегались в стороны, как мыши от кота. А посередине этого хаоса ехал он. Роберт Баратеон был огромен. Не толст — толстым он станет позже, через много лет, когда лень и вино возьмут свое, — а просто огромен. Широченные плечи, на которых дорожный плащ сидел как на вешалке для доспехов. Грудь — бочка, обтянутая кожаным дублетом с золотым шитьем. Ручищи, способные, казалось, переломить меч пополам. Черные волосы, густые и жесткие, падали на лицо небрежной гривой, которую он то и дело отбрасывал назад нетерпеливым движением. Глаза — ярко-синие, как небо над Штормовым Пределом в ясный день, — сияли тем особенным блеском, который я хорошо знал по придворным пьяницам, но у Роберта это был не хмель. Это была жажда. Жажда жизни, жажда движения, жажда всего и сразу. Он был красив. Я не мог этого отрицать. Той грубой, почти животной красотой, которая заставляет женщин краснеть, а мужчин — чувствовать себя меньше ростом. Он был как летняя гроза: грозный, величественный, завораживающий — но я не любил грозы. Я любил тишину. Сир Барристан, стоявший у меня за плечом, заметил мой взгляд и тихо сказал: — Лорд Роберт Баратеон, ваше высочество. Лорд Штормового Предела. Восемнадцать лет. — Я знаю, — ответил я. — Джон Аррен писал о нем. — Я сделал паузу. — «Мальчик с сердцем великана и голосом, способным разбудить мертвых». Кажется, лорд Аррен не преувеличивал. Сир Барристан тихо хмыкнул — что для него было равносильно взрыву хохота у обычного человека. А потом я заметил второго. Эддард Старк ехал чуть позади, держась в тени Роберта — и, казалось, совершенно этим довольный. Он был высок, но не огромен; худощав, но не хрупок. Длинное лицо — слишком длинное для классической красоты, — темные волосы, собранные в простой хвост, и серые глаза. Самые серые глаза, которые я когда-либо видел. Не голубые, не зеленые, не карие — именно серые. Как пепел. Как небо над зимним морем. Как сталь клинка, который еще не успел заржаветь. Он не смеялся. Он не кричал. Он просто смотрел. Его взгляд скользил по стенам Красного Замка — не с восторгом, не с подобострастием, а с тем спокойным, изучающим вниманием, которое я узнал мгновенно. Так смотрю я сам. Так смотрит человек, который привык думать, прежде чем говорить, и наблюдать, прежде чем действовать. Интересно, — подумал я. — Тихий северянин рядом с громовым штормом. Как они вообще стали друзьями? — Тише, Роберт, — донеслось до меня, когда ветер на мгновение утих. Голос у Эддарда был низкий, ровный, без резких нот. — Ты не на ярмарке. — Я ВСЕГДА на ярмарке, Нед! Жизнь — это ярмарка, а этот замок — лучший балаган, который я видел! Ты только посмотри на эти стены! На эти башни! На эти… — он запнулся, подыскивая слово, — …все эти штуки! Где король? Где принц? Я хочу их видеть! Я вздохнул — тихо, почти беззвучно, — и оторвался от перил. — Пойдемте, сир Барристан, — сказал я. — Кажется, мое присутствие требуется. — Вы не рады гостям, ваше высочество? — Я рад гостям, — ответил я, поправляя дублет и разглаживая несуществующие складки на рукавах. — Я просто еще не знаю, готов ли я к такому количеству… гостя. Сир Барристан снова издал тот тихий звук — не смех, но его тень. Мы начали спускаться по лестнице, и с каждой ступенькой голос Роберта становился громче. К тому моменту, когда мы вышли во двор, он уже успел спрыгнуть с коня (земля дрогнула, честное слово, я почувствовал вибрацию сквозь подошвы сапог), обнять конюха (который совершенно этого не ожидал и теперь стоял с круглыми от ужаса глазами) и начать громогласно требовать эля. — ПРИНЦ! — проревел он, увидев меня. И прежде чем я успел сделать шаг навстречу, он преодолел расстояние между нами в три огромных прыжка и стиснул мою руку в приветствии. Я думал, он ее сломает. Правда. На мгновение я отчетливо представил, как хрустят мои пястные кости, как мейстер качает головой и говорит «перелом в трех местах», как я месяц не могу держать меч и Артур надо мной смеется. Но кости выдержали. Только кожа на костяшках побелела. — Принц Рейгар! — проорал он прямо мне в лицо, и я почувствовал запах эля (уже успел, где? когда?) и чего-то еще — пота, дорожной пыли, кожи, лошади. — НАКОНЕЦ-ТО! Я столько о вас слышал! Говорят, вы лучший меч в королевстве! Или второй лучший, после вашего Дейна! Это правда? Мы должны проверить! Завтра же! Сегодня! Прямо сейчас! Он говорил со скоростью, которая не оставляла места для ответа. Я просто стоял и ждал, пока поток иссякнет. Это было похоже на ожидание под водопадом — нужно просто перетерпеть. — Добро пожаловать в Королевскую Гавань, лорд Роберт, — сказал я, когда он на мгновение замолчал, чтобы набрать воздуха. — Для меня большая честь принимать вас здесь. — Честь! — Он хлопнул меня по плечу, и я едва не пошатнулся. — Это МНЕ честь! Вы — наследный принц, легенда, дракон! А я — просто лорд с молотом! Кстати, вы видели мой молот? Я привез его с собой! Он… Нед! Нед, иди сюда, ты чего там прячешься? Эддард, который все это время стоял в стороне, спокойно передавая поводья конюху и что-то тихо ему объясняя (конюх слушал с гораздо большим облегчением, чем когда его обнимал Роберт), подошел к нам. Его походка была плавной, бесшумной — он двигался как человек, который привык ходить по снегу, не проваливаясь. — Принц Рейгар, — сказал он, и его голос после рева Роберта показался почти шепотом. — Благодарю вас за гостеприимство. Он не кричал. Не хлопал меня по плечу. Не пытался ничего доказать. Он просто стоял — прямой, спокойный, как дерево, пустившее корни глубоко в землю, — и смотрел мне в глаза. Я заметил, что он тоже оценивает меня. Так же, как я оценивал его. — Лорд Эддард, — сказал я. — Я много слышал о Севере. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным. — Нормальным, — ответил он. — Роберт развлекал нас историями. — О, я могу себе представить. Эддард чуть заметно усмехнулся — одно мгновение, одно движение губ, — и я понял, что мы с ним поладим.

***

Рейнира стояла за моим плечом. Я чувствовал ее присутствие спиной — не касание, нет, она держалась на расстоянии вытянутой руки, — но тепло. Она всегда стояла за моим плечом, когда нервничала. Это было наше молчаливое соглашение: я — щит, она — та, кого я защищаю. — Позвольте представить вам мою сестру, — сказал я и чуть отступил в сторону, открывая ее. Рейнира вышла вперед. Медленно, но без дрожи. Я видел, как она собирает себя — крошечная фигурка в серебристо-сером платье с алым шитьем по подолу, волосы заплетены матерью в сложную косу, уложенную вокруг головы, как корона. Она была бледна — не от страха, а от напряжения. Так бледнеют перед экзаменом, перед прыжком в холодную воду, перед первым ударом меча. Она сделала реверанс. Идеальный. Безупречный. Мейстер Пицель прослезился бы от гордости. Я смотрел на нее и думал о том, сколько раз мы репетировали это в ее покоях — она в ночной рубашке, я в кресле с книгой, считающий до четырех под каждый поклон. — Лорд Роберт, лорд Эддард, — сказала она чистым, звонким голосом, который звучал гораздо увереннее, чем она сама себя чувствовала. — Я рада приветствовать вас в Королевской Гавани. Надеюсь, ваше путешествие было приятным. Эддард поклонился в ответ — глубоко, уважительно, но без подобострастия. Как кланяются северяне: спина прямая, взгляд открытый. Он посмотрел на нее так, как смотрят на равную, несмотря на то что она была вдвое младше и втрое меньше. — Принцесса Рейнира, — сказал он. — Винтерфелл помнит вашу мать. Королева Рейлла посетила нас много лет назад. Мы до сих пор рассказываем о ее доброте. Рейнира моргнула. Она не ожидала, что гость заговорит о матери. Я тоже не ожидал. Это было… необычно. И очень по-северному — без лести, без пустых комплиментов, просто констатация факта. — Спасибо, — сказала она, и голос ее смягчился. — Я расскажу матушке. Ей будет приятно. А потом вмешался Роберт. — Кузина! — проревел он, и Рейнира вздрогнула так, словно рядом ударил гром. — Какая крошечная! И хорошенькая! Принц, вы не говорили, что ваша сестра — такое сокровище! Он наклонился к ней. Я видел, как это происходило, — как огромная фигура Роберта, закрывающая полнеба, вдруг приблизилась, сокращая дистанцию, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Он не хотел напугать — я видел это по его глазам, — но он двигался слишком быстро, слишком резко, и его голос звучал слишком громко, и его рука — огромная, как окорок, — уже тянулась к ее лицу, чтобы потрепать по щеке. Рейнира отшатнулась. Это было незаметно для постороннего глаза — всего полшага назад, — но я почувствовал ее движение, как чувствуют перемену ветра. Она врезалась спиной в мою грудь и замерла, и я понял: она дрожит. Не от холода. От страха. — Ой! — Роберт замер с протянутой рукой. — Я напугал ее? Да, — подумал я. Да, лорд Баратеон, вы напугали мою сестру, и сейчас я пытаюсь решить, как отреагировать на это, не создав дипломатического скандала. Но вслух я ничего не сказал. Я просто положил руку на плечо Рейниры — мягко, спокойно, — и почувствовал, как она прижалась ко мне сильнее, вцепляясь пальцами в ткань моего дублета. — Принцесса, простите! — Роберт выпрямился, и на его лице появилось выражение искреннего, почти детского раскаяния. — Я не хотел! Я просто… я всегда такой! Со всеми! Спросите Неда, он подтвердит! Он повернулся к Эддарду с видом человека, который ждет поддержки. Эддард посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который я позже узнаю как робертовский, — и сказал ровным голосом: — Роберт, ты орешь как раненый тур. И размахиваешь руками как мельница. Неудивительно, что принцесса испугалась. Умерь голос. — Я не ору! — заорал Роберт и тут же осекся, осознав иронию. — Ладно, ладно, я немного громкий. Но это от радости! Принцесса, вы простите меня? Он посмотрел на Рейниру — и в этом взгляде было что-то обезоруживающее. Он был как огромный пес, который случайно сбил ребенка с ног и теперь не понимает, почему все расстроились — он ведь просто хотел поиграть! Я знал таких людей. Они опасны, но не злонамеренны. Их сила опережает их разум, их чувства опережают их мысли, и они ломают вещи просто потому, что забывают, насколько они большие. Рейнира выглянула из-за моей руки. Я почувствовал, как ее хватка на моем дублете немного ослабла. — Вы очень громкий, — сказала она. Голос был тихий, но уже не дрожащий. — Как дракон. — Дракон! — Роберт просиял, и его улыбка осветила лицо, как солнце освещает гору. — Слышал, Нед? Я — дракон! Принцесса, вы мне льстите! — Я не льщу. — Рейнира покачала головой, и ее коса качнулась из стороны в сторону. — Я просто сказала. Вы громкий. Но драконы тоже громкие. Это не хорошо и не плохо. Это просто есть. Повисла пауза. Роберт смотрел на нее с таким выражением, словно она только что прочитала ему стихотворение на валирийском, и он пытался понять, восхищаться или переспрашивать. — Ваша сестра — философ, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне. — Вы это знали? — Знал, — ответил я, чувствуя, как уголки моих губ против воли ползут вверх. — Она часто ставит меня в тупик. — Меня она уже поставила! Ну всё, теперь я обязан заслужить ее прощение. — Он снова повернулся к Рейнире, но на этот раз остался на месте, не пытаясь приблизиться. — Принцесса, что я могу сделать, чтобы вы меня не боялись? Рейнира задумалась. Я видел, как шевелятся ее мысли — она всегда думала именно так, всем лицом, сдвигая брови и чуть прикусывая нижнюю губу. Мне нравилось это выражение — выражение маленького стратега, оценивающего поле боя. — Во-первых, не трогайте мое лицо без спроса, — сказала она наконец. — И во-вторых, не кричите мне в ухо. Тогда я не буду бояться. — СДЕЛКА! — проревел Роберт, и тут же спохватился и понизил голос до театрального шепота: — То есть… сделка. Он протянул ей руку. Рейнира посмотрела на эту ручищу — ладонь размером с ее голову, пальцы толщиной с рукоять меча, — и на мгновение я подумал, что она откажется. Но она вложила свою крошечную ладошку в его пальцы и серьезно их пожала. — Обещаю, принцесса. Без спроса — ни-ни. И кричать в ухо — ни-ни. — Хорошо, — сказала Рейнира. — Тогда мы можем быть друзьями. И впервые за весь разговор она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой мое сердце всегда давало сбой. Роберт смотрел на нее, и на его лице медленно расцветало выражение человека, который только что обнаружил, что в мире есть вещи помимо вина, битв и охоты. — Принц, — сказал он мне, все еще держа руку Рейниры в своей, — я начинаю понимать, почему вы ее так защищаете. — Правда? — спросил я. — Правда. Она стоит того. Я ничего не ответил. Я просто подумал: ты даже не представляешь, насколько.

***

Тренировочный бой был неизбежен. Я знал это с того самого момента, как Роберт стиснул мою руку во дворе и сказал: Говорят, вы лучший меч. Такие люди, как он, не успокаиваются, пока не проверят всё сами. Утро следующего дня выдалось ясным и холодным. Солнце только-только поднялось над зубцами Красного Замка, и камень тренировочного двора еще хранил ночную прохладу. Я пришел раньше всех — привычка, выработанная годами тренировок с сиром Барристаном. Артур стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел, как я разминаю запястья. — Он силен, — сказал Артур без предисловий. — Я вижу. — Очень силен. Как бык. Или как три быка. И он будет атаковать первым. — Я тоже это вижу. — И он привык побеждать. Не потому, что он самый умелый — хотя он умелый, — а потому, что никто не может выдержать его удар. Он проламывает защиту. Физически. Я повернулся к нему. — Ты пытаешься дать мне совет или запугать? Артур усмехнулся — той самой усмешкой, которую он приберегал для моментов, когда кто-то собирался сделать глупость, а он не собирался мешать. — Я пытаюсь сказать, что ты можешь победить. Если не будешь пытаться быть сильнее его. — Я и не пытаюсь. Я пытаюсь быть быстрее. — Хорошо. — Он хлопнул меня по плечу — гораздо мягче, чем это делал Роберт. — Тогда я просто посмотрю. Рейнира пришла следом — сонная, в простом шерстяном платье, с распущенными волосами (мать еще не успела заплести их). Она устроилась на скамье рядом с сиром Барристаном, который согласился судить бой, и прижимала к груди деревянную куклу-дракона — подарок, который я вырезал ей на седьмые именины. Я видел, что она нервничает — ее пальцы теребили край платья, — но она ничего не говорила. Просто сидела и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Роберт вошел во двор как король. Или как человек, который считал себя королем. Его сопровождал Эддард — молчаливый, спокойный, с неизменным выражением терпеливой обреченности на лице. За ними следовала небольшая свита — оруженосцы, пара рыцарей из Штормового Предела, кто-то из гвардейцев. Роберт уже успел снять дублет и остался в одной рубахе, которая обтягивала его торс так, что было видно каждую мышцу. — ПРИНЦ! — проревел он на весь двор. — Вы готовы? Я не спал полночи, представляя этот бой! — Я тоже, лорд Роберт, — ответил я, хотя причины нашей бессонницы явно различались. Он выбрал тренировочный меч — самый большой, какой нашел, и я не был уверен, что это вообще тренировочный меч. Он взвесил его в руке, как я взвешиваю арфу, и ухмыльнулся. — Отличный баланс. Немного легковат для меня, но сойдет. Легковат? Меч весил как половина доспеха. Я мысленно пересчитал свои шансы и пришел к выводу, что принимать его удары на блок — самоубийство. — Правила, — объявил сир Барристан, выходя вперед. — Бой до трех касаний. Удары в голову запрещены. Уколы в корпус и конечности считаются. Побеждает тот, кто первым наберет три очка. Противники, поприветствуйте друг друга. Мы сошлись в центре двора. Роберт смотрел на меня сверху вниз — он был выше на полголовы и вдвое шире в плечах. Я чувствовал себя воробьем перед ястребом. Или мышью перед быком. Или… — Начинайте! — скомандовал сир Барристан. Роберт атаковал. Первый удар был как обвал. Он не готовился, не примеривался — он просто обрушил меч сверху вниз, вкладывая в движение всю массу тела, всю силу плеч, всю ярость, которая, казалось, всегда бурлила в нем, как лава под корой вулкана. Воздух засвистел, рассекаемый клинком, и я понял, что блокировать это нельзя. Мой меч сломается. Моя рука сломается. Я сам сломаюсь. Я ушел в сторону. Не отступил — отступить значило бы открыться для следующего удара. Я развернулся вокруг своей оси, чувствуя, как клинок Роберта проходит в пальце от моего плеча, и ветер от него дует мне в лицо. — ХОРОШО! — проревел Роберт, и в его голосе был восторг. — Но этого мало! Второй удар — боковой, на уровне груди. Я пригнулся. Третий — снизу вверх. Я отпрыгнул. Четвертый, пятый, шестой — он атаковал непрерывно, как волны бьют о скалы, и каждый удар был способен закончить бой. Я двигался. Я не атаковал — только уклонялся, уводил его клинок в сторону, пропускал над головой, уходил с линии атаки. Это было похоже на танец с горой — гора не может повернуться так же быстро, как человек, но если она упадет на тебя, танец закончится навсегда. — Деритесь! — крикнул Роберт. — Деритесь, принц! Вы же не можете только бегать! Могу, — подумал я. — И буду. Пока ты не устанешь. Я видел, как меняется его дыхание. На пятом ударе оно было ровным. На десятом — чуть более тяжелым. На пятнадцатом — он уже дышал открытым ртом, и капли пота блестели на его лбу. Он был силен — невероятно силен, — но его сила требовала топлива. Каждый удар сжигал энергию, как костер сжигает дрова, и он не мог останавливаться. Не мог замедляться. Потому что его стиль боя не предполагал пауз. Мой — предполагал. На двадцатом ударе я увидел свой шанс. Роберт замахнулся для особенно мощного удара — он отвел меч далеко назад, открывая грудь на долю секунды. Я скользнул вперед, внутрь его защиты, и нанес укол в плечо — легкий, почти невесомый, но достаточный для касания. — Касание! — объявил сир Барристан. — Очко принцу Рейгару! Роберт замер с занесенным мечом. Он посмотрел на свое плечо, потом на меня, и на его лице медленно расплылась широкая улыбка. — А вы быстрый, — сказал он. — А вы сильный, — ответил я. — Я знаю. — Он рассмеялся и снова поднял меч. — Но этого мало! Давайте еще! Второе касание я нанес через пять минут. Роберт, наученный первым разом, стал осторожнее, но осторожность не была его сильной стороной. Он пытался контролировать себя — я видел, как он сдерживает порывы, как заставляет себя не бросаться в атаку очертя голову, — но его натура противилась этому. Ему было скучно ждать. Ему было тесно в рамках стратегии. Он хотел крушить. Я использовал это. Ложный выпад, отступление, снова ложный выпад — и когда он дернулся блокировать удар, которого не было, я сменил направление и коснулся его бедра. — Второе касание! — ЧЕРТ! — Роберт ударил мечом по земле, но тут же поднял голову и усмехнулся. — Вы меня разыгрываете, принц! — Это тактика, лорд Роберт. — Тактика! — Он покачал головой. — Вы деретесь как тень! — Тень не устает. — А я устаю. — Он вытер пот со лба. — Но я еще жив! Давайте, добейте меня! Я не сдамся! Третье касание было самым сложным. Роберт собрал остатки сил и бросился в атаку с яростью, которая поражала воображение. Он забыл о защите, забыл об осторожности, забыл обо всем, кроме желания нанести хоть один удар. Его меч описывал широкие дуги, воздух гудел, и я отступал, отступал, отступал — пока не уперся спиной в стену. — ПОПАЛСЯ! — проревел он. Он замахнулся для последнего, сокрушительного удара — и в этот момент я ушел под его руку, развернулся вокруг своей оси и приставил меч к его боку. Туда, где у живого противника была бы печень. — Третье касание, — сказал сир Барристан. — Победа за принцем Рейгаром. Тишина. Роберт замер. Его меч все еще был занесен — но бить было некуда. Его грудь вздымалась от дыхания, пот катился по лицу, а на губах медленно расцветала та же широкая улыбка, что и прежде. — СЕМЕРО! — проревел он, бросая меч на землю. — Вы УБИЛИ меня, принц! Чисто! Я даже не понял как! Он стиснул меня в объятиях прежде, чем я успел отступить. От него пахло потом, и железом, и чем-то еще — грозой, подумал я снова. Запах грозы. Его ручищи сомкнулись у меня за спиной, и я подумал, что вот сейчас мои ребра и правда треснут. — Я рад, что вы не злитесь, — сказал я, когда он наконец отпустил меня. — Злиться? — Он посмотрел на меня с искренним изумлением. — Принц, я в восторге! Меня никто не побеждал так чисто с тех пор, как я впервые взял меч! Вы позволили мне устать, как глупцу, и сами ни разу не устали! Это было… — он искал слово, — …элегантно! Вот! Я ненавижу это слово, но это было элегантно! Он хлопнул меня по плечу — на этот раз я был готов и устоял, — и повернулся к Эддарду: — Нед! Ты видел? Ты видел этот последний уход? Он просто исчез! Я думал, он у стены, и вдруг — бац! — меч у моего бока! Как он это сделал? Эддард подошел ближе, и я заметил в его глазах что-то новое. Уважение? Интерес? Он смотрел на меня так, словно только что увидел во мне что-то, чего не замечал раньше. — Я видел, — сказал он. — Принц Рейгар, это впечатляет. Вы деретесь не так, как нас учили в Долине. — В Долине учат рыцарскому бою, — сказал я. — Честному. Лицом к лицу. Это хорошо, но не всегда работает. — Вы говорите как сир Артур, — заметил Эддард. — Артур — мой друг и учитель. Я повторяю то, что он говорит мне. — Он говорит вам, что рыцарский бой не работает? — Он говорит, что любой бой работает, если ты выжил. — Я повернулся к Роберту. — Лорд Роберт, спасибо за этот поединок. Вы заставили меня двигаться быстрее, чем я двигался за последний год. Роберт просиял. — Это значит, что мы должны повторить! Завтра? Послезавтра? Каждый день? — Давайте начнем с послезавтра, — сказал я осторожно. — Да вы же даже не запыхались! — Это потому что я не атакую, — сказал я. — Я уворачиваюсь. Уворачиваться легче, чем бить. Вы бы устали меньше, если бы не вкладывали всю силу в каждый удар. — Но это СКУЧНО! — Он всплеснул руками. — Если бить — то бить! Если пить — то пить! Если жить — то жить! Разве нет? — Возможно, — сказал я. — Но вы спросили, почему я не запыхался. Я просто ответил. Роберт расхохотался. — Нед, ты слышал? Он ответил! Честно! Большинство людей просто кивают и соглашаются, а он ответил! Мне это нравится! Принц Рейгар, я решил, вы мне нравитесь. — Он наклонился ко мне и заговорщицки понизил голос. — И знаете что? Я купил бочку дорнийского красного. Не спрашивайте, где и как. Я собираюсь выпить ее сегодня вечером. Присоединяйтесь. — Я… возможно, загляну, — сказал я, думая о том, что после такого дня мне нужно как минимум два часа тишины в саду у чардрева. — Отлично! И возьмите сестру! То есть… — Он осекся. — Я спрошу разрешения. Без спроса — ни-ни. Как договаривались. — Она оценит, — заверил я. Когда Роберт ушел — обнимая по дороге всех встречных и громогласно объявляя, что сегодня он проиграл наследному принцу и это был лучший проигрыш в его жизни, — я подошел к Рейнире. Она все еще сидела на скамье, прижимая к груди деревянного дракона, но теперь ее лицо было спокойным. — Ты победил, — сказала она. — Победил. — Он сильный. Очень сильный. — Да. — Но ты быстрее. — Стараюсь. Она помолчала. Потом взяла меня за руку и прижалась щекой к моему плечу: — Я рада, что ты победил. Но я еще больше рада, что ты не поранился. Я обнял ее в ответ — одной рукой, прижимая к себе вместе с деревянным драконом, — и подумал о том, что бой с Робертом Баратеоном был проще, чем разговор с Рейнирой после него. В бою я знал, что делать. А здесь я просто стоял и чувствовал, как моя сестра прижимается ко мне с облегчением, и не знал, что сказать. — Пойдем, — сказал я наконец. — Я голоден. — Ты всегда голоден после тренировки. — Потому что тренировка отнимает силы. А бой с Робертом — тем более. — Тогда пойдем. — Она потянула меня за руку, и ее глаза блеснули. — Но ты должен рассказать мне, как ты сделал тот последний уход. Тот, где ты ушел под руку. Я не поняла. — Это сложно. — А ты объясни. Я вздохнул — сдаваясь, как всегда, когда она смотрела на меня такими глазами, — и начал объяснять. Мы шли через двор, она задавала вопросы, я отвечал, и это было правильно. Это было хорошо. Это было то, ради чего стоило выигрывать бои.

***

После пира я сбежал. Это было не совсем бегство — скорее, стратегическое отступление. Роберт выполнил свое обещание. Он открыл бочку дорнийского красного (откуда он ее взял, осталось загадкой), и к тому моменту, когда факелы в Большом Зале прогорели на треть, он уже громогласно пел песни, которые в приличном обществе поют только в казармах, и вызывал на кулачные бои всех желающих. Желающих не было. Роберта это не смущало. Я выдержал час. Потом еще полчаса — из вежливости. А потом, когда Роберт начал свой третий за вечер тост за драконью принцессу, которая не боится говорить правду (Рейнира, к счастью, уже спала, иначе я бы волновался), я поднялся, вежливо извинился, сослался на срочную депешу от мейстера и вышел. Никто меня не остановил. Никто, кажется, даже не заметил. Коридоры Красного Замка ночью — это особый мир. Днем они полны: слуги, стража, придворные, просители, мейстеры с их бесконечными свитками. Ночью же замок пустеет и дышит иначе. Факелы на стенах горят приглушенно, тени становятся длиннее и глубже, и шаги звучат гулко, отражаясь от камня, который помнил еще Эйегона Завоевателя. Я люблю ночной замок. Он принадлежит мне — и призракам, — а не отцу, не двору, не политике. Я не знал, куда иду, пока не оказался у входа в сад. Чардрево встретило меня как старого друга — молчаливым поклоном кроваво-красных листьев. Ветер шевелил их, создавая тихий шелест, похожий на далекий шепот. Я сел на свою обычную скамью — ту, что стояла у корней, где ствол был толще и давал защиту от ветра, — и наконец выдохнул. По-настоящему. Так, как не мог выдохнуть весь день. Тишина. Она была густой и плотной, как мед. Она обволакивала, успокаивала, возвращала в тело. Я закрыл глаза и позволил ей течь сквозь меня — через плечи, все еще напряженные после боя, через запястья, все еще помнящие тяжесть меча, через голову, все еще гудящую от криков Роберта. Мне нужно было это, — подумал я. — Нужно больше, чем воздух. Я не знаю, сколько я так просидел. Может быть, пять минут. Может быть, полчаса. Время в саду текло иначе — медленнее, мягче, без резких углов. А потом я услышал шаги. Они были тихими. Почти бесшумными — как шаги человека, привыкшего ходить по заснеженной земле. Я открыл глаза и повернул голову. В тени деревьев стоял Эддард Старк. — Прошу прощения, — сказал он. — Я не хотел вас беспокоить. — Вы не беспокоите, — сказал я. — Я просто… удивлен. — Чему? — Тому, что вы здесь. Я думал, вы на пиру. С Робертом. Эддард чуть заметно поморщился — то самое выражение, которое я уже научился распознавать. Терпеливая обреченность. Долгая дружба. Любовь, которая не отрицает недостатков, а принимает их. — Я был на пиру, — сказал он. — Но Роберт сейчас на той стадии, когда он начинает петь. У него неплохой голос, но он знает только три песни. И поет их по кругу. Я решил, что мне нужен воздух. Я тихо рассмеялся: — Три песни? — Медведица и дева, Девяносто девять бутылок эля и еще одна, которую я не могу назвать в приличном обществе. — В этом саду нет приличного общества. Только я. — Вы — наследный принц. — Наследный принц, который сбежал с собственного пира. Эддард посмотрел на меня, и в его серых глазах что-то блеснуло — искра понимания. Он шагнул ближе. — Вы позволите мне остаться? Я кивнул на другой конец скамьи. Он сел — не слишком близко, не слишком далеко, — и какое-то время мы просто молчали. Это была хорошая тишина, не та, которую нужно заполнять словами, а та, которая сама по себе является разговором. Чардрево шелестело над нами. — Здесь хорошо, — сказал он наконец. — Да. — Я не ожидал найти чардрево в Королевской Гавани. — Его посадили для моей матери, — сказал я. — Она молится здесь. Ее вера — Семеро, но иногда она приходит сюда. Говорит, что здесь ее мысли становятся яснее. — У нас в Винтерфелле есть богороща, — сказал Эддард. — Настоящая, древняя. Чардреву там тысячи лет. Его ствол в три обхвата, а ветви свисают до земли. Там всегда тихо. Даже в метель. Я попытался представить это — дерево, которое помнит тысячу зим, ветви, склоненные под тяжестью снега, тишину, которая глубже любой тишины на юге. — Я хотел бы увидеть это однажды, — сказал я. Эддард повернулся ко мне, и его лицо осветилось чем-то теплым: — Вы были бы желанным гостем в Винтерфелле, принц Рейгар. Мой отец говорит, что Север помнит своих друзей. — А своих врагов? — Тоже помнит. Но врагов мы не приглашаем. Я усмехнулся. Мне нравилось, как он говорил — коротко, точно, без лишних слов. Каждое его слово что-то значило. Каждая пауза что-то добавляла. — Вы не такой, как я думал, — сказал я после небольшой паузы. — Простите, если это звучит странно. — Я тоже думал о вас иначе, — ответил он. — В письмах Джона Аррена говорилось, что наследный принц умен, образован и меланхоличен. Но не говорилось, что он… — Он замолчал, подыскивая слово. — Что он — что? — Нормальный, — сказал Эддард и тут же поправился. — То есть — человечный. Вы не смотрите на меня сверху вниз. — Сверху вниз? — Я тихо рассмеялся. — Лорд Эддард, когда я смотрю на вас, я вижу человека, который знает, что такое долг. Который не кричит и не пытается ничего доказать. Который любит тишину. Если бы я смотрел на вас сверху вниз, я был бы лицемером. Эддард молчал несколько секунд. Потом его губы тронула улыбка — та самая, редкая, которую я уже видел мельком, — и он сказал: — Вы любите тишину? — Больше всего на свете. Кроме, может быть, книг. — Я тоже люблю тишину. На Севере ее много. Особенно зимой, когда снег заглушает все звуки. Идешь по лесу — и слышишь только свое дыхание. — Звучит как рай. — Это так и есть. — Он помолчал. — А здесь, в Королевской Гавани… я не знаю, как вы это выдерживаете. Столько людей. Столько шума. Постоянно. — Я не выдерживаю, — признался я. — Поэтому у меня есть этот сад. И есть библиотека. И есть… — Сестра, — закончил он за меня. — Да. — Я улыбнулся. — Сестра. Мы просидели молча еще какое-то время, просто слушая ветер и листья, и я думал о том, как редко встречаются люди, с которыми можно молчать. С Рейнирой — можно. С Артуром — можно. А теперь, кажется, еще и с этим тихим северянином, который говорит о тишине как о старом друге. — Можно спросить вас кое-что? — сказал Эддард. — Спрашивайте. — Ваша сестра. Принцесса Рейнира. Вы… очень близки. — Да, — сказал я. — Очень. — Я заметил это еще вчера. То, как она пряталась за вас. И как вы положили руку ей на плечо, когда Роберт ее напугал. Вы не просто брат. Вы… как ястреб над гнездом. Я усмехнулся сравнению. — Ястреб над гнездом. Мне нравится. Да, я защищаю ее. С самого ее рождения. — Почему? — спросил он просто, но без осуждения. Как спрашивают о погоде или о дороге на север. Я откинулся на спинку скамьи и посмотрел на чардрево. Красные листья на черном небе. Кровь и тьма. — Наш отец иногда бывает непредсказуем, — сказал я. — Вы, возможно, заметили. — Я заметил, что король не вышел приветствовать нас. — Да. У него были дела. — Я сделал паузу. — Когда Рейнира родилась, он пришел в детскую ночью, с зажженной свечой. Держал пламя над самой ее колыбелью. Говорил, что драконам не страшен огонь. Ей был год. Эддард побледнел. Я увидел, как сжались его челюсти. — Что вы сделали? — Я подошел и заговорил с ним. Спокойно. Отвлек. Он ушел — но я запомнил. И решил, что у нее должен быть кто-то, кто защитит ее даже от короля. — Вы защищаете ее от собственного отца? — Я защищаю ее от всего, — сказал я. — От отца, от чужих людей, от Роберта, когда он пытается потрепать ее по щеке. От любой опасности. Я знаю, что это невозможно — уберечь ее от всего мира. Но я буду пытаться, пока жив. Эддард долго молчал. Потом сказал: — У меня есть сестра. Лианна. Ей десять, как и вашей Рейнире. Я повернулся к нему: — Лианна. Расскажите мне о ней. — Что рассказывать? — Он пожал плечами, но я видел, что за этим пожатием скрывается гораздо больше, чем он показывает. — Она… особенная. — Все так говорят о своих сестрах. — Нет, я не в этом смысле. — Эддард покачал головой. — Она действительно другая. Ей не интересны платья, танцы, вышивание. Она пыталась научиться вышивать — и укололась так сильно, что швыряла иголку в стену. Сказала, что это не ее оружие. Я рассмеялся: — Не ее оружие? — Да. Она говорит об этом именно так. Оружие. Она дерется на мечах — тайком, конечно. Отец запрещает. Он хочет, чтобы она была леди. Но она тренируется с Бендженом по ночам, когда никто не видит. Я знаю об этом — и не говорю отцу. — Вы покрываете ее? — Она моя сестра. — Он сказал это так просто, так очевидно, что я почувствовал укол узнавания. — Если я не буду ее защищать, кто будет? Я кивнул. Мы сидели в саду — два старших брата, две тени у чардрева, — и понимали друг друга без слов. — Она упрямая, — продолжал Эддард, и его голос стал мягче. — Своевольная. Дикая. Когда ей было семь, она угнала коня из конюшни и проскакала на нем до реки. Ее искали всем замком, а она вернулась как ни в чем не бывало и сказала, что коню нужно было размяться. — Надеюсь, конь был в порядке? — Конь был счастливее, чем когда-либо. — Эддард покачал головой. — У Лианны дар к лошадям. Они слушаются ее так, как никого не слушаются. Она ездит лучше многих рыцарей. И она смелая. Иногда слишком смелая. Она не думает об опасности. Я слушал его и улыбался. Потому что в каждом его слове я слышал эхо. Упрямая — как Рейнира. Своевольная — как Рейнира. Дерется на мечах — как Рейнира. Не любит платья — как Рейнира. — Она напоминает мне мою сестру, — сказал я. — Правда? — Правда. Рейнира тоже не любит вышивать. Она называет иголку маленьким мечом, который не умеет колоть. И она тоже тренируется — только не тайком. Я сам учу ее. Эддард поднял брови: — Вы учите принцессу фехтованию? — Я учу ее защищаться, — поправил я. — Это другое. Она не будет рыцарем — даже если бы захотела, мир не позволит. Но она будет знать, что делать, если кто-то попытается схватить ее, ударить, причинить боль. Я хочу, чтобы она могла постоять за себя даже когда меня нет рядом. Эддард смотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах я видел что-то новое — что-то среднее между уважением и удивлением. — Мой отец не разрешает Лианне учиться фехтованию, — сказал он наконец. — Говорит, что это не женское дело. Я иногда думаю — а что, если он ошибается? Что, если ей это действительно нужно? — Я думаю, — сказал я осторожно, — что каждый человек имеет право защищать себя. Мужчина или женщина. Принц или принцесса. Если бы мир был безопасен, мечи были бы не нужны. Но мир не безопасен. И я предпочитаю, чтобы моя сестра могла защитить себя в этом небезопасном мире. — Я скажу это Лианне, когда вернусь, — сказал Эддард. — Ей понравится. Особенно то, что наследный принц так считает. — Передайте ей также, — я усмехнулся, — что в Королевской Гавани живет принцесса, которая в шесть лет объявила себя свирепой и с тех пор настаивает на этом определении. — Свирепая принцесса? — Эддард улыбнулся. — Лианна захочет с ней познакомиться. — Я думал об этом. — Я повернулся к нему. — Серьезно. Ваша сестра и моя. Две десятилетние девочки, которые не любят платья и умеют держать меч. Если они встретятся, они либо станут лучшими подругами, либо… — Либо устроят войну, — закончил Эддард, и теперь его улыбка была шире. — У Лианны талант к войнам. Она воюет с Бендженом из-за последнего куска пирога, с отцом из-за уроков вышивания, с соседскими мальчишками из-за того, что они говорят, будто девчонки не умеют лазить по деревьям. Она объявляет им войну, залезает на самую верхушку и сидит там, пока они не сдаются. Я рассмеялся в голос — что со мной случалось редко. — Рейнира лазит по библиотекам, а не по деревьям. Но драться за правду — это она умеет. На прошлой неделе она поспорила с мейстером о том, что драконы не вымерли, а просто ушли на время, и потребовала доказательств. Мейстер до сих пор не знает, что ей ответить. — Доказательств? Для десятилетней девочки? — Она очень убедительна. Мы посмотрели друг на друга — и вдруг начали смеяться, оба одновременно, тихо, чтобы не разбудить сад. Два старших брата, которые боялись за своих сестер и гордились ими в равной мере. — Знаете что, — сказал я, отсмеявшись. — Нужно это устроить. — Что именно? — Познакомить их. Лианну и Рейниру. Не сейчас — может быть, через год, через два. Но если Север и Юг не могут найти общий язык, может быть, две девочки, которые не любят платья, смогут. Может быть, они начнут то, что мы, взрослые, не умеем. Эддард задумался, и я видел, как он взвешивает мои слова. Северяне не принимают решений быстро — и мне это нравилось. — Это было бы… необычно, — сказал он наконец. — Принцесса и дочь Хранителя Севера. Обычно такие знакомства устраиваются ради браков. — Никаких браков, — твердо сказал я. — Рейнира сама выберет, когда вырастет. Я обещал ей это. И я уверен, ваша Лианна тоже предпочла бы свободу. — Да, — сказал Эддард. — Предпочла бы. Мы помолчали еще немного. Ветер усилился, и чардрево зашумело громче, словно комментируя наш разговор. Где-то вдали, за стенами сада, слышался приглушенный шум — наверное, Роберт все еще пил и пел, и Большой Зал сотрясался от его хохота. — Я рад, что вы здесь, лорд Эддард, — сказал я. — В замке не хватает людей, которые ценят тишину. — А я рад, что познакомился с вами, принц Рейгар, — ответил он. — В Винтерфелле будут рады услышать, что наследный принц — не дракон, а человек. Это хорошая новость. — Не дракон? — Я усмехнулся. — Я Таргариен. Дракон по определению. Но даже драконам иногда нужна тишина. — Тогда я запомню это. — Он встал со скамьи. — И когда Лианна начнет очередную войну с соседскими мальчишками, я скажу ей, что есть принцесса на юге, которая тоже воюет — только с мейстерами. — Она воюет за правду. Это благородная война. — Лианна тоже так скажет. — Эддард поклонился — не формально, а как кланяются друзьям, — и уже повернулся, чтобы уйти, но задержался. — Принц Рейгар? — Да? — Если вам когда-нибудь понадобится убежище от Роберта, — он чуть заметно усмехнулся, — дайте мне знать. У меня есть опыт. — Договорились, — сказал я. — А если вам понадобится тишина — вы знаете, где меня найти. Он кивнул и ушел. Его шаги затихли в темноте, и сад снова погрузился в тишину. Я остался сидеть под чардревом, слушая ветер и думая о двух девочках — одной на юге, одной на севере, — которые никогда не встречались, но уже были похожи. И о том, что мир, может быть, не так безнадежен, если в нем есть такие люди. Север помнит, — подумал я. — А я запомню этот разговор. Я просидел в саду до рассвета.