Part II: «Rock You Like a Hurricane»

Древняя       Нежная, меланхоличная, с ощущением чего-то ускользающего, мелодия струилась из-под клавиш винтажного фортепиано, заполняя комнату. В окно залетал летний ветер, трепыхая полупрозрачные занавески, вместе с листьями клёна, который рос у дома и заглядывал в просторную гостиную. Свет падал на большой деревянный стол, на котором в чайнике ещё теплился заваренный чай, но чашки уже были пусты, а рядом лежали стопки книг и очки в тонкой чёрной оправе.       Музыка заполняла уголки комнаты, то ускоряя ритм, то замедляя, и пальцы плавно, чуть касаясь клавиш, творили текучую мелодию.       У стены на консоли щёлкал метроном, а рядом стояла глиняная ваза с сухоцветами. На первом этаже под сопровождение аккомпанемента убиралась горничная, иногда замирая и вслушиваясь в каждую ноту, растворяющуюся в воздухе.       Часы тихо тикали, на полу в гостиной, скрестив лапы, лежал пёс, подёргивая ушами и тихо сопя, изредка открывая большие глаза и наблюдая за женщиной и девочкой, сидящими на скамье за фортепьяно и синхронно исполняющими Любовные грёзы.       Мягкая мелодия плыла, как ручеёк, который только-только оттаял после холодной зимы. Тёплый ветер, ласкающий кожу, поддевал пряди волос, словно звал с собой, но настойчивость девочки была сильнее. В моменты, когда она забывалась и уходила слишком глубоко в игру, склонялась над фортепьяно, сжимая плечи, но потом вздыхала спокойно и выпрямлялась. Маленькие пальчики перемещались по желтоватым старым клавишам инструмента, играя упрощённую партию, иногда сбиваясь и путая ноты, но тонкие взрослые пальцы, ведущие основную линию, снова направляли её.       Их касания были тёплыми и нежными. Руки ухоженные, молодые, с приятным запахом. Этот запах был всегда такой лёгкий, едва уловимый, живой запах кожи и появлялся раньше всяких слов. Чистый, прохладный, «звенящий» аромат ландыша с прозрачным следом фиалки, бумаги и чернил. Он ощущался с порывом ветра, который приносил его, задерживался на мгновение и снова улетал. Время от времени он появлялся снова, так же быстро и пробуждал чувства, ради которых хотелось бежать следом за этим ветром, чтобы не потерять.       Девочка ошиблась несколько раз, но женская рука мягко легла ей на запястье и направила.       — Слушай, — шёпотом произнёс голос.       Комната погрузилась в тишину, только цоканье метронома продолжало воспроизводить заданный темп. И пальцы снова заиграли в том же ритме. Девочка не улыбалась, сосредоточенно погрузившись в игру. Тепло рядом с ней было постоянным, обволакивающим, как мелодия.       Музыка полилась из-под пальцев уже увереннее: выразительная, лиричная, постепенно усложняющаяся.       — Ля-бемоль мажор, — снова прозвучал голос.       Девочка замедлилась, когда начала играть слишком быстро, ярко и не заметила, как случайно перешла в другую тональность. Ведь мелодия была мягкой и плывущей, совсем как голос, который сопровождал её. Сконцентрировавшись на музыке, как на математической задаче, очень легко потерять нужный темп и сбиться, что часто и происходило с девочкой. Она понимала, что ошиблась ещё до слов — по паузе в движении рядом.       — Не спеши.       Она закрыла глаза и выдохнула, женские руки ушли в сторону, позволяя пальцам ребёнка самостоятельно скользить по клавишам. Она ловила ритм через дыхание рядом с собой: ровное, почти незаметное, как поток ручья.       Локоть рядом почти дотрагивался её руки, а иногда соприкасались и плечи, создавая уют, и девочка старалась так сильно, чтобы почувствовать, что больше поддержка ей не нужна, она сможет сама сыграть эту пьесу.       На тихой ноте ля-бемоль обе остановились, закончив сонет, и девочка опустила руки на колени.       — Сегодня ты играешь лучше, Моди, — заговорила женщина, и девочка снова почувствовала, как ветер зацепил её аромат и понёс дальше.       — Правда? — она широко открыла глаза и повернула голову.       — Да, — подтвердила женщина. — Но у меня для тебя есть ещё одно задание.       Она встала и вышла к столу, минуя лежащего Студжеса, который проводил женщину взглядом. Небольшой каблук постукивал по деревянному полу. Матильда сидела тихо, но не последовала примеру, осталась на месте, мягко поворачивая шеей в сторону её учителя.       — Что это? — не дожидаясь объяснений, поинтересовалась она.       Взяв графин, полный воды, женщина налила её в стакан.       — Сыграй мне сначала.       Матильда немного неуверенно вернула взгляд обратно к фортепиано.       — Сама?       — Yes. Can you perform the romance on your own? — женщина отпила воду, а девочка вздохнула, набравшись смелости и проводя пальцами по клавишам.       — Alright. I’ll try, Mom.       И Матильда, пристроив руки над клавиатурой, прикрыла веки, возвращаясь к первой ноте. Мелодия полилась неторопливо, чуть неуверенно, но девочка старалась дышать правильно и покачивалась на сиденье, чувствуя музыку каждым пальцем.       — Остановись, — без излишней строгости сказала женщина, руки Матильды замерли в воздухе. — Начни с ноты ля в басу и следи за арпеджио.       Девочка послушалась, возобновляя мелодию на указанном участке.       — Стоп. Теперь верхнее до.       В окно заглянули лучи угасающего на закате солнца. Ветерок успокоился и перестал сильно колыхать занавески. Пёс зевнул, облизывая пасть, и переместился ближе к девочке, разлёгшись у её ног. Но Матильда была сосредоточена.       — Вернись обратно.       Сдержанный голос Присциллы с акцентом на дисциплину и структуру продолжал направлять девочку. Его чистота звучания напоминала шорох страниц старых книг.       — Начни с до, где мелодия возвращается к спокойной теме, — и немного погодя снова звучало следующее указание. — А сейчас с высокой ми правой рукой, там начинается кульминация.       Матильда почувствовала сухость во рту, но не останавливалась, и не потому, что боялась, будто в ту же минуту обрушится тирада строгих изречений. Ей и самой хотелось преодолеть барьер из собственных ожиданий.       Вдруг через летний сухой воздух донёсся звонкий стук металла по стеклу. Матильда вздрогнула и оглянулась, уронив запястье на си из третьей октавы, создав резкий диссонанс. Она моргала длинными ресницами, не сводя глаз с источника звука.       — Мама?       — Не пугайся, Моди, — она явно улыбнулась. — Это часть задания.       — Часть задания? Что именно? — поинтересовалась девочка, и тогда Присцилла заговорила на идеальном американском английском, который звучал чище, чем у многих лекторов и полиглотов.       — You will need to play Herr Liszt’s romance from beginning to end. It is important, my dear, that you try to do it without interruptions or mistakes, despite everything that might get in your way. Focus on what matters most. Alright?       Матильда снова облизала губы и на секунду задумалась, прокручивая в голове распоряжение Присциллы. Она никогда не торопила девочку и не переходила черту резкости. Напротив, Присцилла очень ловко регулировала тембр голоса, чтобы не звучать слишком жёстко, но и не потерять силу речи.       — Yes, ma’am, — подтвердила малышка и снова умостилась на сиденье.       Начало было хорошим, Матильда отточила первые двадцать тактов почти до уровня её учителя и старалась продолжать в том же духе, чувствуя, что полностью отдалась музыке. Но уже на середине романса девочку снова прервало громкое цоканье. Она попыталась незаметно для женщины продолжить ноктюрн, но та велела начать заново. В этот раз звон был иным, но не придав большого значения, Мод послушалась.       Уловка срабатывала повторно, но каждый раз в новом месте. В один из таких моментов Матильда с головой окунулась в лирический аккомпанемент и почти довела партию до конца, как хрустальный звон разрушил её старания и намерения в самый ответственный миг. Именно когда Матильда уже перестала ожидать ловушку и была готова довести дело до первой победы — споткнулась.       Девочка опустила голову, волосы, завязанные на затылке большим бантом, спадали на плечи, прикрывая раскрасневшееся лицо. Она незаметно сжимала пальцы чуть ли не до бела и кусала губы.       — Можешь назвать последовательность?       Вопрос вывел Мод из попыток жалеть себя, и она почувствовала тёплую ладонь на плече. Она снова говорила на немецком.       — Не понимаю, — отозвалась девочка.       Женщина снова ударила мельхиоровой ложкой о стекло. Да, это была мельхиоровая, не серебряная ложка.       — Можешь сказать, каким по счёту я ударила этот стакан?       Да, их было несколько. Матильда уловила разницу. Этот был на треть полон, а предыдущий — на треть пуст. Присцилла позволила паузе затянуться. Матильда обдумывала, но не могла вспомнить, в какой последовательности слышала стук по тому или иному стакану, будь он пуст или полон. Но прежде всего — сколько их на самом деле?       — Первый?       Ответ был неуверенным, голос дрогнул. Присцилла снова отдалилась, четыре шага — она подошла к столу, поставила стакан.       — Итак, я дам тебе подсказку, чтобы было легче определять звук и его источник. У тебя есть пять стаканов, наполненных разным объёмом воды.       Матильда с детским увлечением повернулась к женщине.       — Alfa, — она ударила по стеклу, нарушая предвечернее спокойствие в гостиной звоном пустого бокала; девочка не пошевелилась. Всё то же самое женщина проделала и с остальными. — Charlie. Delta. Foxtrot и Echo.       Каждый звук отличался друг от друга, на это влияла вода внутри: заполняла пустоту, отражалась эхом от стенок стекла, поглощала звук, а где-то даже создавала мелодию.       — Повтори.       — Alfa, Charlie, Delta, Foxtrot и Echo, — сказала девочка, болтая ногами.       — Хорошо, — без лишних объяснений женщина снова мягко улыбнулась. Матильда каждый раз слышала, как тембр голоса и ритм дыхания меняются, даже совсем незаметно, но только не для дочки. Разгадка такой маленькой тайны в лице каждого, с кем говорила Матильда, было для неё любимым ритуалом. — Теперь сыграй сначала. Давай, Моди, и не отвлекайся.       — А в чём суть упражнения?       — Ты всё поймёшь.       Матильда заиграла, полна уверенности, которую вселяла ей Присцилла. Метроном звучал стабильно, издавая чёткий тик-так, на улице пели песенки соседские ребята, а родители загоняли их домой. Раздался первый удар, Матильда слегка кивнула головой, но продолжила. Пёс поднял лохматую голову, глядя на малышку, которая сфокусировалась на задаче, нахмурив тоненькие брови и переживая каждый отыгранный мотив.       В пределах получаса Матильда играла романс, лицо покрылось каплями пота, но она не останавливалась. Иногда старалась с головой уйти в воссоздание музыки, что выбивалась из тональности, или мокрые пальцы соскальзывали с клавиш, или повторяла неправильную очерёдность ударов о стаканы. Иногда она слышала, как на первом этаже горничная роняла корзину с овощами на пол, и картофель катился по полу. Вдруг с улицы подул сильный ветер и обдал девочку холодным порывом. Присцилла закрыла окно, а когда вернулась, дочь сидела, склонившись над фортепьяно с перевёрнутыми ладонями вверх. Плечи подрагивали, она закусила губу.       — Foxtrot… Echo, Delta… Alfa…       После колкого ветра она почувствовала лёгкое касание материнской руки, и Присцилла села рядом, наклоняясь к дочке. Запах ландышей заставил Матильду поднять мокрые глаза.       — Я снова ошиблась, да?       Женщина прикоснулась к её лицу, стирая большим пальцем дорожку слезы на щеке.       — Не получается, мама… Помоги мне, я без тебя не справлюсь…       — Утри слёзы, Матильда. У нас нет времени плакать, — ровным голосом заявила женщина, без строгости и лишней мягкости.       — Почему я… Почему я не могу видеть, как все остальные? Почему я такая, мама?       Этот крик души разразился на всю гостиную, но звучал куда громче, стремясь сквозь само время, которое не лечило и не оставляло шанса на упование. Женщина опустила глаза.       — Mea culpa.       На секунду стало тихо иначе, чем раньше. Не просто отсутствие звука, а плотная пауза, в которой даже дыхание казалось чужим. Присцилла не спешила продолжать. Лишь слегка сжала пальцы, будто проверяя, удерживается ли ещё контроль над этим моментом — или уже нет.       — Не буду таить, — Присцилла задела волосы девочки за ухо. — Врачи пока не нашли способ вернуть тебе зрение. Но это не значит, что его не существует. Твой отец ищет его каждый день.       Матильда тихо всхлипывала, чувствуя, как женские руки отделяют несколько прядей и переплетают между собой.       — Но мы не можем просто сидеть и ждать, когда произойдёт чудо, Моди.       Её голос звучал, как игра на флейте, иногда шептал, как сейчас. Сердце всегда билось ровно, каждый раз, когда она прижимала Матильду к себе. Ей нравилось, когда мама касается её лица и заплетает волосы — это всегда успокаивало.       — Мы должны заботиться о себе сами. Мир не будет под тебя подстраиваться. Тебе придётся подстроиться под него.       — Да, мама, — произнесла девочка, слегка кивая.       — Ошибёшься один раз — я помогу. Потом справляйся сама. Иначе нельзя.       Присцилла наклонилась и поцеловала девочку в лоб.       — Я тебе кое-что покажу. Сейчас вернусь.       Женщина покинула комнату, пока дочка спрыгнула с сидения и начала медленно идти к небольшой кушетке. Студжес вскочил на ноги и последовал за ней. Совсем скоро в гостиную вернулась Присцилла с горничной.       — Ильза, нам с Матильдой нужна ваша помощь.       — Да, фрау Скорпио! Всё, что угодно, — девушка кивнула и вытерла наспех руки о передник.       — Я сыграю композицию, а вы, Ильза, должны будете ударить по тем стаканам в любой момент, который посчитаете нужным, в такой последовательности, которую захотите. Договорились?       — Да! Поняла.       Присцилла подошла к фортепиано, села, подстроила банкетку под себя и, оглянувшись, добавила:       — Я завяжу глаза, Матильда, чтобы всё было честно. Ильза.       — Всё верно.       — Хорошо, — девочка улыбнулась и погладила пса по голове, которую он уложил ей на колени.       Присцилла держала в руках чёрную повязку и, устроившись, плотно завязала глаза, оказавшись в полной темноте.       Она сидела в тени, её пальцы — воплощение плавности и изысканности — чуть коснулись клавиш. Вначале, почти незаметное движение, как дыхание. И вот, первые аккорды, лёгкие, но полные глубокого звучания, эхом прокатились по гостиной. Её руки с чуткостью перетекали от одной клавиши к другой, словно она невидимыми нитями связывала музыку с воздухом вокруг.       Казалось, будто сама природа замерла: ветер успокоился, птицы замолчали. Старый дворник, подметавший улицу, застыл с метлой в руке, поднимая голову к окну, из которого текла тончайшая мелодия, обвивающая пространство.       Музыка, звучащая как воспоминание, тающее в тумане, но в каждой ноте чувствовались тоска, нежность, мечтательность.       Ильза, борясь с нежеланием прерывать лирический мотив, ударила по бокалу. Присцилла не остановилась. Временами её движения ускорялись, а потом замедлялись, словно она играла с течением времени, подчиняя себе каждое мгновение.       Последовал следующий звонкий стук, и ещё. Матильда вслушивалась в каждую ноту, но руки женщины не дрогнули. И так до самой кульминации, пока не прозвучала последняя ля-бемоль.       — Alfa. Delta. Foxtrot. Echo. Charlie, — сказала женщина.       Присцилла поднялась с места и сняла повязку, поблагодарив служанку.       — Ошиблась ли я, Матильда? — задала она вопрос девочке, аккуратно ступая по полу. Даже на каблуках она умела перемещаться так тихо.       — Я не думаю.       — Уверена?       Матильда поджала губы и вздохнула:       — Ты перепутала местами Charlie и Echo.       Присцилла не подходила, держась поодаль. Матильда услышала, как женщина поправила на руке часы, видимо, проверяя время. Они не совпадали с большими галерейными часами, которые висели напротив входа в гостиную. Всегда спешили на несколько секунд.       — Твои часы спешат? — спросила девочка, на что женщина незаметно подняла глаза.       — Да. Снова сбились с ритма.       — I want to try one more time, Mom! — уверенно заявила девочка и спрыгнула с кушетки. — May I?       — Go ahead, child.       Старое домашнее фортепиано всегда производило на Матильду впечатление, чаще потому, какую утончённую музыку можно было передавать на таком тяжёлом инструменте, подчинять его, изливать через струны душу.       Матильда приготовилась, руки не потели, она выдохнула через губы, сложенные в трубочку, и вдохнула полной грудью. В следующий миг полилась знакомая мелодия Грёзы любви.       Музыка текла ровно, заполняя пространство, мягко вытесняя всё лишнее. Комната будто сужалась до одного единственного ритма, в котором исчезали случайные шорохи, дыхание и даже ощущение времени. Оставалось только движение пальцев и ответ инструмента, как если бы всё остальное временно потеряло право на существование.       — Foxtrot. Alfa. Charlie. Echo. Delta! — Матильда повернулась к женщине, и большие глаза засияли.       Ответа не последовало, но она очень точно уловила мягкий, почти невидимый, но сладкий, как поцелуй на лбу, запах. Она вдохнула глубже. В нём не было тревоги, не было усталости, только тепло.       — Ты улыбаешься, мама?       Матильда уже знала, что мама улыбается. Она ощущала это в воздухе, в его мягкости, в том, как пахло вокруг.       — Да, — сказала Присцилла. — Ты о себе позаботишься, Моди. О, я знаю это.

☆ ☆

      Дальние горизонты с холодными пиками заснеженных гор исчезали в опустившихся облаках. Небо погрузилось в глубокую темноту, и только жёлтый диск луны выглядывал из-за туч — то прячась, то снова показываясь. Изредка поблёскивали мелкие звёзды, как рассыпанные по зеркальному плато бусины жемчуга.       Из далёких пустошей подул холодный ветер, завывая, как старый хромой зверь, и ударил в одинокую фигуру Скорпио, что стояла у выступа. Эту первозданную тишину давно начали заполнять голодные вопли нечести. Свисая с оббитых ветрами и временем колонн, когда-то служивших частью амфитеатра, они кричали и смеялись, и крики их были мёртвыми, и не несли они смысла и готовности к чему-то.       Ни одной живой души вокруг, кроме неё — стоящей на холодном травертине, скрестив руки за спиной, натянув фуражку на самые глаза и нос. Где-то спереди собрались пиллармены, всматриваясь вдаль, в черноту линии горизонта, которая размылась то ли от их пронзительного наблюдения, то ли по своему замыслу. Они молчали, они имели особенность сливаться с пространством до момента, когда совсем перестаёшь ощущать их, и порождает это страх. Будто сама природа маскирует их в своих владениях — таких могущественных и беззащитных одновременно.       Матильда наклонила голову, прислоняя ладонь к груди, где бьётся сердце. Такой ровный стук, как метроном в гостиной.       Совсем скоро наступит день рождения одного человека. Восьмой год её уже нет на белом свете. Но она наблюдает с высоты, где царит ясное небо и светит всевластное солнце, где верхние границы облаков превращаются в ледяные кристаллы, которые сверкают в лучах белой громадной звезды.       Последние мгновения спокойствия. Никто не трогал её, никто её не видел. Одинокий, оставленный в ночи, окутанный ветром человек, как анемометр.       «Это оно? То самое время. Стать лицом ко всем своим ограничениям, вине, утрате, будущим трудностям»       «Не знаю, готова ли я, в конце концов. А ДжоДжо? Готов ли он? Даже если и нет, это не спасёт нас от неизбежного»       «Надеюсь, он простит меня, если я проиграю. Если не получится. Если подведу их с мастером. И надеюсь, она не будет на меня злиться»       «Лиза Лиза. Не знаю, хватит ли у меня сил сказать, что я благодарна вам за всё»       К условленному времени ДжоДжо и Лиза Лиза вернулись с Красным камнем Эйша. Матильда всё молчала, не пытаясь заговорить с другом.       — Всё готово, — заявил Карс.       Всё чаще его взгляд останавливался именно на женщине. Это ли было от её природного магнетизма, но скорее от винного цвета кристалла, который украшал хрупкую шею и который она укрыла за шарфом, пряча от него.       — Отлично! Не будем тянуть время, джентльмены и покончим с этим. Полагаю, вы хотите бросать жребий, кому выпадет честь быть поджаренным первым.       — Нет такой необходимости, — усмехнулся Эйсидиси. — Первыми будем мы с Матильдой.       Лиза Лиза не дрогнула, стоя перед тремя древними существами, держа в щели между пухлых губ тлеющую сигарету. Она кивнула в бок. Но ДжоДжо всё это время стоял в стороне и, как услышал, что первой их покинет Матильда, не без усилия подошёл к девочке.       Она не проронила ни звука, ни слова, по глазам прошлась тень отчаяния, в которой тонул её прежний смех, весёлость и уверенность. Это была другая Матильда, они оба были другими. Но Джозеф продолжал подпитывать себя здравыми мыслями. О том, что Сьюзи жива, о том, что с ними Лиза Лиза, о том, что за той чередой потерь сперва Логгинса, потом Цезаря, раненый Мессина не может раз за разом всё кончаться чьей-то смертью. Всегда есть выход. И если эта мысль теплилась глубоко у него в животе и согревала — не может быть, чтобы Матильда лишилась того же самоуспокоения.       — Мы доставили Сьюзи Кью и Мессину в гостиницу. Они понаблюдают друг за другом, пока нас не будет.       — Хорошая новость.       Пауза затянулась на несколько секунд, а ведь когда-то они не умолкали рядом друг с другом.       — Послушай, — начал Джозеф немного неуверенно и не хотел, чтобы Мод тут же заметила это в голосе. — Я ценю твоё рвение сражаться с Эйсидиси. Ты имеешь на это полное право. Кольцо с его ядом у тебя в шее, а не у меня. Обещаю, что не буду вмешиваться.       — Сколько бы раз ты ни вмешивался, ДжоДжо, я бы не уступила.       От чего-то эти слова вытащили наружу улыбку Джозефа. Даже зелёные глаза блеснули в свете огня, который уже успели разжечь по всей арене.       — Ты упряма, как старый осёл, — усмехнулся он и покачал головой.       — Да? Интересно, у кого я этому научилась?       Мод усмехнулась, хотя он не видел. Хотелось бы ему пошутить о чём-то, о Санчо Панса, но слова застревали в горле, глядя на неё.       Может, они стоят вот так вместе в последний раз. Но она не тянется, чтобы обнять его. Не хочет. И Джозеф подумал об этом вместе с ней. Даже с огромной уверенностью в себе всегда найдётся хрупкая мысль сомнения, которая сдвинет точку опоры.       — Скаут!       Подошла Элизабет, выбросив сигарету за спину. Кожа побледнела пуще прежнего, будто поверхность лица покрылась ледяной коркой и затвердела, от чего никакие эмоции не могли пробиться сквозь лёд. Матильда подняла голову.       — Ну ты как?       — Не знаю, — прямолинейно ответила Скорпио.       — Не расслабляйся и будь на чеку. Помнишь, что я тебе сказала в отеле?       — Я помню всё, что вы мне говорили, мастер.       Лиза Лиза молча кивнула, глядя на ученицу сверху вниз, и опустила тёплую ладонь ей на плечо.       — И тебе это понадобится на поле сражения. Я научила тебя всему, что знаю сама, даже в такой короткий срок, что у нас был. Так что… иди вперёд и не останавливайся.       — Фрау Лиза, — начала девочка.       — Что?       Неясный взгляд Матильды уполз куда-то в сторону, вниз, на арену, окутанную первобытным пламенем. О чём-то она задумалась, и Лиза даже приспустила очки, пытаясь уловить за хвост эту мысль или слова, которые застыли на губах ученицы.       — Ничего.       Она кивнула головой, но женщина не стала упрашивать ответ. Рука Лизы Лизы нырнула в мелкий кармашек пальто и потом вернулась к маске, сквозь которую каждый вдох и выдох Матильды — глухой и металлический звук, шипящий и глубокий — проходил через маску, будто через сложный аппарат жизнеобеспечения. В руке она держала маленький ключик, размером с фалангу пальца, и потянулась к затылку — там была скважина. С поворотом ключика зубцы внутри щёлкнули, и плотные ремни, прилегающие к коже лица, отлипли от неё. Элизабет ухватила маску и сняла с Матильды. Девочка не шелохнулась.       — Больше она тебе не нужна, Скаут. Маска выполнила свою работу.       Мод слабо кивнула, сжимая губы, над которыми собрались маленькие капельки пота, и она вытерла их о рукав. Джозеф взглянул на Лизу Лизу, та свела у переносицы брови и следила, как Матильда прошла между ними, отдаляясь.       — Что такое, мастер Лиза?       Женщина вздохнула, и они развернулись. Эйсидиси уже ждал внизу, не глядя на соперницу. Матильда повернулась к полуразрушенной лестнице и медленно потянулась носком к краю, пока не нащупала нижнюю ступеньку. Эти старания найти землю под ногами и определить высоту ступенек стали всеобщим зрелищем. Вампиры начали смеяться — раз девчонка с трудом нащупывает лестницу, как она собирается сражаться с полубогом?       Карс и Вамм ждали других участников на смотровой площадке.       — На кону её жизнь. Это самая высокая цена за победу или поражение.       — Надо же. За Мод вы волнуетесь больше, чем за весь мир. На вас не похоже.       — Может, я и привязалась к ней чуть сильнее, чем ожидала, — она сложила руки в замок на груди и открыто по-матерински встретила взгляд юноши. — А вот она ко мне — вряд ли.       — Не переживайте, когда-нибудь ещё поговорите по душам. Вы же знаете, что нравитесь ей.       Лиза удивлённо подняла бровь, а голубые глаза выглянули из-под тёмного стекла очков. Лёгкий смешок сорвался с красных губ.       — Ты смеешься надо мной.       — Да, мать вы ей не заменили, но продолжили то, что она когда-то начала. Мод немного рассказывала о ней, — парень всё провожал девочку. — Обе учительницы, обе дисциплинированные, обе с характером — и такие разные. Вы похожи только в одном.       — И в чём же?       — В цели — научить её приспосабливаться к жизни. Хотя методы у вас совершенно разные.       Они встретились взглядами. Лизы Лизы — потускнел и опечалился.       — ДжоДжо…       Она сжимала пальцами плечи поверх пальто. Нехотя посмотрев на пилларменов, женщина бесшумно вздохнула, не способная проронить больше хотя бы слово.       — Она боец, Лиза Лиза. Настоящий воин, — уверенно заявил Джозеф. — Я в неё верю. И вы верьте. Это может быть всё, что ей нужно.       Она опустила слабый взгляд на руки ученика, на кисти, потом пальцы, на одном из которых блестело кольцо Вамма. Не стоило спрашивать, чтобы понять — Джозеф оставил противоядие из солидарности к товарищу. Последний месяц на острове хорошо отразился даже на его молодых руках, на которых теперь виднелись мелкие рубцы, а кожа стала грубее. И это только малая часть самых неутешительных и жестоких тренировок с Лизой Лизой на Айр-Супплина.       Она взяла себя в руки и подняла голову. Ветер колыхал каштановые волосы, как шёлк, и скользил холодным ручейком по алебастровой коже.       — Пошли, — скомандовала она, и оба направились к смотровой площадке.       Арена для сражения Матильды против Эйсидиси представляла собой площадку диаметром в пятнадцать метров, окружённую рвом с проросшими из земли каменными шипами, которые неотвратимо встретят каждого, кто сорвётся с края. Эйсидиси молча наблюдал, как его противник двигается по крутому спуску вниз, игнорирует громкий хохот и злополучные намерения стать жертвой и быть съеденной кровопийцами при первой же возможности, когда их господин закончит с ней и даст команду разодрать на части, поделив между собой.       Матильда остановилась и подняла острый подбородок, держа руки на набедренной сумке. У всякого, кто смотрел на этих двоих, возникали самые странные и дикие предположения: девочка на фоне исполинского пиллармена выглядела потерянной и сумасшедшей, по большей части потому, что решилась пойти на проигрышную битву со сверхсуществом.       Эйсидиси взглянул на вампиров в доспехах, стоящих неподалёку и готовых выполнить любое поручение.       — Приготовьте нам доску, чтобы перебраться на ту сторону.       — Слушаемся, Господин Эйсидиси!       Матильда свела тонкие брови.       — На ту сторону?       — Арена окружена двенадцатиметровым рвом, — начал объяснять седовласый. — Его дно усыпано каменными кольями, которые изрешетят всё, что туда сорвётся.       — Несправедливо.       — Почему?       — Ты не умрёшь от таких повреждений.       — И правда, — в голосе прозвучала ирония. — Тогда прояви смекалку.       Когда некий хлипкий мостик был готов, пиллармен молча взошёл на него и направился в сторону арены, двигаясь легко, ступая плавно, и в каждом шаге отдавалось превосходство дикой кошки. Матильда с трудом улавливала звук шагов, что не могло не насторожить девушку. Для его телосложения и массы не иметь соответствующей силы давления на опору — только лишнее подтверждение способности управлять формой тела. Не обнадёживает.       — Просим, мисс, — ехидно засмеялись вампиры, сверкая безупречными клыками из пасти — единственное их достоинство.       Скорпио неуверенно ступила на деревянную доску и качнулась.       — Только не сорвись, Мод! — сказал мужчина. — Не то бой закончится, не успев начаться.       За спиной снова злорадственно испускали короткие смешки. Матильда наугад ступала по деревяшке, растопырив руки. Она нервничала. С равновесием у неё часто возникали сложности, о которых Мод предпочитала молчать, но момент выдался неудачным, и Эйсидиси заметил это.       — Говорю же, осторожно!       Он схватил её за предплечье и потянул на себя, через миг Матильда уже стояла на голой площадке, как на островке. Вампиры с грохотом швырнули доску, служившую мостом в пропасть, и та разлетелась в щепки, ударившись о старые пики, всё ещё острые, несмотря на время.       Матильда быстро отдёрнула руку, но промолчала. Провокация, на которую нельзя было отвечать, а именно этого он и ждал. Она отдалилась в противоположную сторону на восемь шагов и двинулась дальше по кругу.       — Ты крепкий орешек, — продолжал он в том же духе. — Думаешь, если будешь молчать, я не нащупаю твоё уязвимое место?       — Это только даст мне шанс нащупать твоё, — сказала она и достала из сумки перчатки. Эйсидиси проследил за её действиями.       — Раз так, надеюсь, и в нашей дуэли раскроешь весь свой умственный потенциал прежде, чем умрёшь.       Надев кожаные перчатки, плотно обтягивающие руки, и сжав кулаки со скрипом, она повернула голову вбок по направлению ветра, словно смотрела в мрачную, ночную, холодную даль за пределами разваленных остатков амфитеатра. И слова её прозвучали так же холодно и одиноко:       — Вы не всегда будете побеждать.       Эйсидиси улыбнулся.       — Постоянное «не всегда» — синоним вечного.       — Что это значит? — спросила она.       — Парадокс, Матильда. Даже если я не всегда побеждаю — я существую вне конечного исхода.       На её лице отчётливо сходились две самые сильные эмоции — злость и страх. Эйсидиси видел их лучше, чем кто-либо, не потому ли, что обе предназначались ему? Он уже начал бой, подготавливая почву для морального истощения, а потом — физического.       Матильда задумалась над этими словами, но ей не хватило бы времени и ума угнаться за его мыслью.       — Что ж, — начал пиллармен. — Время не на твоей стороне, девочка, особенно в борьбе против меня. Но я не отрекаюсь от своих слов. Выживешь — получишь противоядие. Проиграешь — оно тебе уже не понадобится. Проще некуда.       Эйсидиси поднял руку и стукнул ногтем пальца по колечку в носу. Матильда шумно выдохнула через губы, сложенные трубочкой, и стала боком к противнику. Он не сомневался в своей победе, но и не отрицал возможность её выживания. Он запутывал её намеренно или просто играл? Потому что если он отдалённо допускает возможность её победы, значит, броня его самолюбия прочнее, чем кажется.       Эйсидиси оглянулся на беспристрастные лица Карса и Вамма. Он видел, как женщина замерла в окаменелой позе рядом с ними и наблюдала, словно готовая в любой момент броситься на защиту ученицы. Не доверяла её возможностям.       «Откровенно импульсивное человеческое дитя. И мне придётся вмешаться, запачкать руки, лишь потому что оно решило превратить обиду в приговор»       «Вы утверждаете, что цените жизнь, потому что она коротка. И всё же с поразительной лёгкостью бросаетесь в объятья смерти»       «В чём тогда ваша ценность? В осознании… или в саморазрушении?»       По поверхности бугристой арены прошёлся звук секундного щелчка. Эйсидиси взглянул обратно — Матильда стояла почти на краю платформы, в полуметре от обрыва, губы её были слегка приоткрыты, она не двигалась. И снова раздался щелчок, громче прежнего. Она щёлкнула языком, и эхо разлетелось по ветру.       «Строит модель пространства с помощью звука», — подумал пиллармен.       — Наши действия ограничены, вернее — твои. Один неверный шаг не в ту сторону, и ты труп. Нет ни камней, ни преград, за которыми можно спрятаться или ухватиться, ни пандусов или предупредительных ограждений. Только голая земля. Что ж, я дам тебе подсказку, девочка, из соображений совести. Диаметр арены — десять метров. Можешь не благодарить.       — И не буду, — моментально выдавила девушка. — Потому что их пятнадцать.       Эйсидиси усмехнулся и закатил глаза.       — Не закатывай глаза передо мной, — сказала она, на что седовласый почесал подбородок, всматриваясь в её лицо — вдруг заметит, что изменилось, пока не видел. — Ты не исключительный и не центр бытия, ты обычный обманщик и убийца. И это не придаёт тебе веса. Ни Вамму, ни Карсу, никому из вас.       — Ты мыслишь, как смертная, а мы — вечные. У нас разное понимание жизни.       — А по-моему, нет. По-моему, и смертные, и бессмертные в итоге приходят к одному и тому же вопросу.       — Какому же?       Матильда вздохнула и опустила глаза в пол. Пока эти последние минуты ожидания старта поединка длились так медленно, она начала вспоминать своё короткое прошлое. Ещё совсем недавно было безоблачное детство: игры, учёба, прогулки в парке. Она любила фокусы и мечтала стать самой выдающейся иллюзионисткой в мире. Но как же быстро жизнь может изменить азимут и направить человека так далеко от его устремлений. И вот о чём хочется спросить:       — Зачем всё это? Какой смысл? Только я ищу его, потому что времени мало, а ты — потому что его слишком много. Разница не в том, что мы чувствуем, а в том, как долго это длится. Господи, у тебя было всё время этого мира, и ты остался пустым.       Он смотрел в её эти тускло-серые глаза, как в небо перед снегом: пасмурные, лишённые хоть какого-то тепла. Её терзания были ясны, но как далеко она попытается зайти, твердя себе этот вопрос.       — Не пытайся понять меня, это тебе не по силам, девочка. Твой удел, как и у всех смертных, один, и ты не перешагнёшь через него.       — Кажется, это ты не понимаешь, Эйсидиси, — громко выдала она, чтобы услышали все, кто был рядом с ними, и даже сама Лиза Лиза. — Я не пытаюсь допрыгнуть до вершины твоего самолюбия, я хочу швырнуть тебя на землю, в грязь и кровь, которую вы оставили здесь после себя. И в конце концов я разнесу тебя, как ураган!       Эйсидиси засмеялся ей в ответ и развёл широкие руки, а за его спиной в огромном котле вспыхнуло алое пламя, освещая каждый мускул, каждую жилку и драгоценность, вшитую в роскошное убранство.       — Что ж, раз ты готова идти в бой — честь тебе!       Начало боя было ознаменовано сигнальным инструментом — изогнутым музыкальным рогом, тяжёлым и весьма громоздким, лежавшим в руках пятерых вампиров, которые придерживали его для трубача. Железный рокот разразился в молчаливом пространстве, задевая каменные колонны и стены, отражаясь там низким эхом и вибрируя в груди у зрителей.       Матильда задержала дыхание на несколько мгновений, и в этот миг её пронзило страшное оцепенение. Она допустила ошибку в первую же минуту боя — убрала дыхание на второй план. Ноги её окаменели, Эйсидиси не двигался, так же и она не рисковала делать первый шаг. Она нагнулась ближе к земле: подошва её ботинок была непредусмотрительно грубой, и она с трудом различала даже малейшую вибрацию на поверхности камня.       Но стоило пригнуться, как над головой пронеслась громадная рука пиллармена. Затылком она почувствовала жар от его плоти и отпрыгнула в центр площадки, как жучок, пружиня на лапках. Он хотел снести ей голову первым махом, но собственная невнимательность на миг уберегла от быстрой смерти.       Из груди вылетело дрожащее дыхание, которое она до этого задержала, а теперь попыталась стабилизировать. Она не услышала, как враг двигался. Неужели перемещается по воздуху короткими прыжками, как кошка? Очень опасно. Девочка растопырила руки и пальцы в присяде.       — У тебя испуганный вид, — голос Эйсидиси раздался в метрах пяти от неё, на месте, откуда она убежала. Значит, пока не изменил позицию. — Интересно, каким он станет после этого?       За спиной у неё из поверхности арены одновременно и громко отворились два потайных люка, и наружу выпрыгнули свирепые хищники. Матильда кувырком качнулась прямо между дверьми, откуда выскочили звери, и стала на ноги уже позади них.       — Главное — не оказаться между, — проговорил ДжоДжо, наблюдая за площадкой. Он поступил бы так же.       — Господин Эйсидиси хорошо подготовился, — поддержал сторону союзника Вамм, слегка улыбаясь. Лиза Лиза с учеником переглянулись. — Он не даст ей времени обдумывать свой план. Только она приспособится к его атакам, он тут же изменит манёвренность. Если, по-вашему, она не в безнадёжном положении, значит, вы все слепы.       В ушах Матильды завибрировало агрессивное рычание с примесью смеха и тявканья. Волки: горбатые, цокающие клыками, с облезшей шерстью под брюхом и у основания лап, надвигались к ней с разных сторон. Медленно перебирая лапами, царапая камни кератиновыми когтями, заострёнными так, что можно было разрезать сам ветер. Они ходили кругами и приближались очень незаметно. Матильда уже нащупала пяткой край обрыва и остановилась. Дальше деваться было некуда, но она не позволяла им оказаться за спиной, поэтому они заблокировали ей пути отхода с обеих сторон. В центре стоял Эйсидиси, но бездействовал. Скорее наблюдал за её поведением и адаптацией к непредсказуемости ситуации.       Матильда сцепила зубы и выпрямилась, чтобы казаться выше. Минуты пассивной агрессии со стороны хищников дали ей время наладить дыхательную структуру. Рука заискрилась яркими жёлтыми вспышками, а вместе с ней — приготовленный кинжал, что был при ней. Заприметив оружие, первый, слева, оттолкнулся от земли в прыжке. Большая особь под восемьдесят килограммов, обращённая каменной маской, скорость — сверхбыстрая, сила укуса — смертельная. Его удар снесёт её на землю, единственный выход — уклон. В тот же момент второй захватчик, буквально сразу за загонщиком, прыгнул вниз к ногам и оказался рядом быстрее первого. Матильда метнулась в сторону — для удара времени не хватило. Первый клыкастый из-за отсутствия преграды свалился в расщелину на колья, где и застрял, выпустив внутренности подышать. Второй развернулся, но не спешил действовать. Шерсть на загривке встала дыбом, оранжевые глаза — как раскалённые угли в печи; напряжение в каждой мышце его ног и тела. Матильда обошла хищника стороной, тот продолжал следить за ней, он не менял позицию. И стало слишком тихо.       — Дьявол! — вырвалось у Лизы Лизы.       Выждав момент, когда девочка обернётся и откроет спину для нападения, волк рванул с места. Позади молча подкрадывался третий. Их запахи перемешались между собой и были идентичны, так что Матильда не смогла их различить сразу. Её обоняние впервые подвело её, но не слух.       Она схватила волка за грубую шею, который планировал напасть незаметно, пока его боевой товарищ отвлекал жертву ложными выпадами и рычанием, и запрыгнула ему на спину, прижимаясь плотно к телу, сдавливая ногами бедра, чтобы не сбросил её. Он хаотично вертел мордой, пытаясь укусить девочку или схватить за руку. Второй пронесся прямо над головой обоих. Матильда выставила кинжал и всадила зверю в глотку, распотрошив её вместе с хамонов, который сжег плоть в мгновенье ока. Она упала, но поспешила встать обратно на ноги. Последний хищник бросился без промедлений и навалился на Скорпио всем весом, распахнув пасть в попытке укусить её за горло или лицо. Кинжал выскользнул из руки, ударился о камень и отлетел к краю пропасти.       Лиза Лиза нервно схватила Джозефа за руку и сжала. Матильда ударила кулаком животному в нос, и тот отскочил, но быстро вернулся обратно. Она схватила его пасть со всех сил. Острые клыки проткнули ладони в нескольких местах, пошла кровь. Матильда сцепила зубы, но не закричала, а обхватила морду, сжимая её. Волк брыкался в удивительно крепком и цепком захвате её худощавых рук, и рычал, дергал головой, хаотично бегал глазами по сторонам, желая вырваться и занять позицию охотника, а не жертвы.       Эйсидиси шагнул к краю арены, поднимая кинжал и ловко вращая между пальцами, как жало или иголку. Он высоко подбрасывал оружие, ловил и снова подбрасывал, оставаясь в стороне от жертвы, которой уже пустили первую кровь.       — Это же не честно! — взорвался Джостар и уставился на Карса, который смотрел на боевую арену сквозь пелену тоски. — Один против четверых! Здесь явно нарушение справедливого поединка. Это против правил!       — Каких правил, ДжоДжо? — с издевкой прервал его Карс. — Нет никаких правил. Только выжившие.       Противоборство обращенного волка и Матильды продолжалось. Девушка накренилась в сторону, пытаясь повалить животное на землю, но тот твердо стоял на своих четырех. Она не могла его отпустить, иначе тот сразу же вцепиться в шею и разорвет, не могла больше сопротивляться его попыткам разжать пасть, ведь чем сильнее он раздвигал её, тем больше сил требовалось ей.       Эйсидиси поднял руку, держа кинжал за лезвие, приготовленное к броску в голову Матильды.       Ветер подул с востока, подхватив запах и тепло Эйсидиси, сейчас он не контролировал свою массу, как раньше, и его шаги откликались слабой вибрацией на поверхности арены. Матильда замахнулась и ударила коленом, заряженным хамоном, под ребра волку. Верхний слой шерсти и тонкой кожи обгорел. Ожог разъедал кровавое мясо и добрался до кости. Он громко заскулил и повалился на бок с помощью Скорпио. Она прикрылась его же плотью от кинжала, который стремительно вошел ему в спину, сквозь мышцы, сердце, легкие, раздробив ребра, и вылетел с другой стороны, в паре дюймах от лица девочки. Она выдохнула ему в ухо и пока регенерация ещё не сработала проткнула десятисантиметровым лезвием, насыщенным хамоном, разрезая грудь. Он погиб мгновенно, не успев почувствовать мучительной боли. Хамон выжиг все нервные окончания, и зверь медленно тлел под действием разрушающего возгорания.       Руки, застывшие в позе объятий несмело ослабли, пуская тяжелую морду, которая упала на землю. Его кровавые брызги скатывались по шее девочки, и Матильда запустила руку в густую шерсть у основания его шеи с плотно закрытыми глазами.       В пределах амфитеатра повисло молчание, и тупые возгласы болельщиков по ту сторону утонули в их глотках. Тишина вернулась во владения ночи, но не надолго.       — Использовал животных, чтобы оценить её технику. Этот старикашка смышленее, чем я думал, — цокнул языком ДжоДжо и сложил руки в замке. Не нравился ему подход Эйсидиси. Он играл не чисто.       Те временем дерзкий пиллармен сделал проверочный шаг навстречу. Любопытство и наблюдение делали его ещё более неоднозначным в рамках своей природы и отличия между двумя другими собратьями. Он знал, что кинжал не зацепил её, достаточно было прислушаться к биению маленького сердечка, размером с куриное яйцо.       Вдруг из-за горевшего трупа что-то вылетело. Что-то маленькое упало на землю и покатилось к его ногам. Эйсидиси опустил невозмутимый прищуренный взгляд. Было непредусмотрительно с его стороны вести себя так спокойно. Внимание зацепила граната, оказавшаяся под ногами. Цилиндрический пластиковый корпус зелёного цвета с печатным штампом «T144».       — Хмм…       Седовласый наступил на взрывное устройство и театрально вздохнул.       — Забавно наблюдать, как ты борешься за глоток воздуха, — усмехнулся он и увидел, как труп сгорел, и за ним ничего не оказалось. — Что? Куда делась?       Он окинул взглядом пустую арену и почувствовал пробуждение дремлющего азарта в потаённых закоулках своей души.       — Прячешься, мышка?       Он снова взглянул под ноги. Граната не взрывалась, но из сдавленного пластикового корпуса послышалось шипение, и наружу просочился газ: без запаха, без цвета, распыляясь по воздуху и поднимаясь вверх. Беззвучно усмехнувшись, мужчина снова поднял голову и увидел, как с противоположного края от него она уже забралась на арену. Руки поверх тех же перчаток были перебинтованы, а на лицо надета чёрная, ни на что не похожая шлем-маска с двумя стеклянными отверстиями для глаз и парой вертикальных клапанов в области рта. Матильда затянула на затылке ремень потуже.       — Что это? — спросил Карс с лёгким неудовлетворённым интересом.       Вамм нахмурился, а лицо ДжоДжо впервые озарила широкая фирменная улыбка, с которой он обратился к недоумкам из колонн, с первобытным негодованием рассматривающим самый обыкновенный противогаз.       — Это, Карс, — выкрикнул парень. — То, что мы — люди называем современными технологиями!       — Судя по тому, что я вижу, это устройство нацелено на защиту органов дыхания. Вероятно, она распылила вокруг Эйсидиси какой-то ядовитый газ.       Карс иронично улыбнулся, прикрывая разукрашенные глаза и элегантно поддерживая подбородок рукой. ДжоДжо скривился от его смазливого выражения лица.       — Но мы же — раса древнейших существ во всём мире — не привязаны к вашим физическим процессам, поддерживающим жизнь. Мы можем не дышать часами, если наши интересы выживания того требуют, — он покачал головой. — Глупые человеческие уловки, бесполезное оружие. Впрочем, выглядит забавно.       Одна Лиза Лиза не участвовала в разговоре. Укутавшись в бордовый шарф, она мысленно измеряла частоту вдохов и выдохов, боясь нарушить их малейшим сбоем, за которым последует провал на арене и внутри её груди.       Девушка зашагала по окружности площадки, но Эйсидиси не повторил за ней, провожая прикованным взглядом.       — Ты сволочь, — прошипела Матильда искажённым голосом через переговорное устройство. — Используешь мою травму против меня же.       Он хотел было сделать шаг, но не смог. Наступила кратковременная дезориентация: его реакция задерживалась, он видел это по расплывающимся каменным блокам арены перед глазами. Голова закружилась, тело окоченело до кончиков пальцев, и он увидел, как Матильда бежит прямо навстречу.       «Да неужели? Она отравила меня»       «Должно быть, этот газ проник через слизистую и кожу, а не через дыхательные пути, как я ошибочно предположил»       «Неплохо, Матильда»       Секунды работали не на девушку. Контроль его тела был нарушен лишь благодаря воздействию химического вещества под названием Зарин, но не безгранично. Его регенерация не позволит ей мешкать и быстро стабилизирует чувствительность. Он обездвижен, но только на секунды.       Зарин относится к нервно-паралитическим веществам и является изопропиловым эфиром — боевым отравляющим газом, который блокирует передачу нервных импульсов в организме, вызывая потерю контроля над мышцами, судороги и быструю остановку дыхания. Даже минимальная концентрация может вывести противника из строя за считанные секунды.       Матильда получила несколько химических гранат от полковника Штрохайма по распоряжению её отца, с предостережением использовать газ только в крайних случаях.       Она с легкостью и грацией балерины запрыгнула на пиллармена, будто он служил ей шестом для исполнения танца. Она обвила его громадную фигуру, забравшись на плечи, встав на руки, и потянулась носочками вверх, как натянутая струна виолончели. Между пальцами блеснули в огнях пламени несколько медных монет. Звенящий чистый звук раздался у уха Эйсидиси, и он увидел, как хамон меняет плотность металла, удлиняя круглые лепешки в нити и переплетая между собой в толстую медную проволоку. Матильда проводит энергию через весь трос, который натягивается перед его шеей, и сгибает ноги, используя мясистые плечи Эйсидиси, как опору, чтобы изо всех сил ударить по шее коленями и разрезать её.       Вспышки света, искры и фейерверки хамона окутали шею пылающего Эйсидиси. Ночь была мертвецки тихой, а луна пряталась за облаками, как застенчивая дева, лишая освещения мерзлую землю. Огонь хоть и был ярким, но каким-то холодным и не живым. Матильда отпрыгнула, не отпуская проволоку. Упала на седалище, распластав руки, которыми опиралась на арену. Пиллармен с грохотом повалился на площадку, тяжелая голова покатилась по земле к её ногам, гримаса немого восклицания застыла на его лице, но она не видела этих безумных глаз, которые сверлили её насквозь.       ДжоДжо подпрыгнул на месте, хлопнув в ладоши, как ребёнок при виде комичной сценки кукольного театра, пока вампирская пехота на местах зрителей завывала от красоты зрелища.       — Глупые уловки? — юноша наклонился к сидящему в позе Сукхасана Карсу и заглянул в винные глаза, которые тот не отрывал от сцены. — Спроси-ка лучше своего братишку, как один из таких людей надрал ему задницу под Колизеем, с баллоном гелия и одним патроном!       ДжоДжо косо зыркнул на Вамма и подмигнул ему, на что тот сурово промолчал. Он явно был недоволен такими обвинениями, но возразить правде не мог.       Все возгласы вне арены стали для Матильды такими далёкими и немыми. Звуковые волны — колебания воздуха, пытающиеся пробиться сквозь пустоту и добраться до барабанных перепонок. Но она просто не могла двинуться.       Голова у ног девушки пошевелилась, она выпустила резкий толчок воздуха из груди и отпрянула назад, поднимаясь на ноги.       — Хм-хм-хмм…       Карс знал, что ДжоДжо будет слегка удивлен и расстроен, но он каждый раз потешался его детской реакции на каждый поворот событий. Как и Лиза Лиза, которая только в отличии от ученика, переживала обо всем внутри.       Башка Эйсидиси покатилась кувырком по земле, как спелая тыква, к уже поднявшемуся телу. Взяв голову и прикрепив её обратно к шее, он немного ею похрустел под мелодию дедовских кряхтений, будто чувствовал себя уже не так сносно, как раньше.       — Ну и дела. Чуть не сцапала, — свистнул седовласый и снова посмотрел на зловещий, отвратительный шлем. — Ты бы сняла эту уродливую маску. Предпочитаю смотреть тебе в глаза.       Матильда снова отступила, но там уже начинался обрыв. И бежать было ей некуда. Только в пасть Церберу.       «Он отделил голову от тела раньше, чем я протянула трос. Поэтому не сгорел от хамона. Не было контакта»       «Он прочел мою тактику, даже будучи парализованным»       — Ты не умнее меня, девочка, не обольщайся. Быстрой победы не будет, — он театрально пригрозил ей указательным пальцем, как наставник. — Пока не заслужила.       Тем временем голову Матильды сверлили ледобуром, как лунки в озере зимой, мысли о том, что Эйсидиси до сих пор не продемонстрировал свои способности. Тянул время для особого случая? Обычно выпендрёжники всегда пытаются побыстрее прихвастнуть перед оппонентом своей силой. Даже Вамм, сражаясь против Цезаря в Колизее, показал себя буквально сразу же. А он не такой. Его терпение — не слабость, а тактика.       Действие парализующего препарата прошло. На месте Эйсидиси обычный человек бы уже обмочился, забился в конвульсиях и провалился в долгосрочную кому. А он вернул себе координацию уже через несколько минут. Независимо от дозы, его клетки перестраиваются почти мгновенно.       — Считаешь, я не смогу тебя переиграть? — заговорила Матильда, хрустя пальцами. — Я только разогреваюсь, Эйс. Разогреваюсь.       Эйсидиси почти бесшумно захихикал. Наконец Матильда сказала что-то кроме угроз или злобного ворчания. Она так сильно принимала всё близко к сердцу. Из-за своей привязанности к мертвецам ей суждено страдать и страдать и состариться даже раньше Джозефа или Лизы Лизы.       Но эмоции на лице пиллармена очень быстро исчезли, он затих, чтобы сбить её с толку без объяснений.       Одновременно они устремились навстречу друг другу, когда Эйсидиси, того не ожидая, на миг замешкался, пытаясь разглядеть в её движениях намерения атаковать. Матильда исчезла из его поля зрения, проскользнула между рукой и торсом — за спину. Вампиры со зрительских мест подпрыгивали, бросали в воздух факелы и какие-то исторические артефакты в виде рыцарских доспехов, что служили им броней.       Эйсидиси вывихнул суставы руки в обратную сторону, не теряя времени на бессмысленные развороты, и зацепился пальцами за её одежду, возвращая обратно. Матильда пожертвовала рукавом водолазки, что позволило ей увернуться от его второй руки, которая целилась прямо в диафрагму. Она скользнула вниз и расцарапала наконечником толстую кожу, обжигая её участки хамоном. Но порез сросся слишком быстро, и Эйсидиси схватил Матильду за горло между её попыткой снова избежать нападения.       Всё сильнее он сдавливал ей шею, ощущая под кожей пульсирующую артерию, которую хотел раздавить вместе с трахеей. Подавленный стон вырвался из её груди, а руки хаотично забились о его неподвижные мускулы. Одним рывком он содрал с головы противогаз, но стоило Эйсидиси так нетерпеливо сделать это, чтобы увидеть, как бьется в судорогах ещё один человек — его глаз с молниеносной точностью проткнула игла. Обгорела роговица, а за ним постепенно и всё глазное яблоко, испепеляя пещеровидное ложе со всеми нервами, откуда брызнула кровь.       — Маленькая ты сучка! — выругался Эйсидиси и ударил Матильду ногой, так что та кубарем покатилась через всю площадку и вылетела за её пределы.       Двое соратников, что по-прежнему болели за неё с сиюминутной тревогой, уставились на крутой обрыв арены и пропасть с каменными шипами, над которой повисла Матильда.       — Что она сделала? — спросил Вамм, пока Эйсидиси прикрывал пустую глазницу и рычал в ответ на жгучую боль от действия хамона.       — Что-то было у неё во рту, — начала Лиза Лиза. — Волос. Если пропустить хамон через волос, он становится оружием. Снимая противогаз, Эйсидиси сам того не понимая лишился защиты и тем самым спас её от себя самого.       Но радоваться такому повороту событий было рано. Пальцы вцепились в узкие щели между каменными плитами, но рука, на которой она повисла, уже начала сползать. Каждое движение могло либо спасти от рокового падения, либо ускорить его. Второй рукой Матильда потянулась к сумке и достала из кармашка шприц, и всадила себе в ногу, вводя дозу антидота.       — Вот дерьмо, — простонала она. — Попалась в свою же ловушку.       Подушечки пальцев немели, ей нужно было выбраться из этой западни раньше, чем Эйсидиси настигнет её в таком невыгодном положении. Дыхание у Матильды было нестабильным, частая одышка держала её в заложниках ситуации. Она попыталась ухватиться второй рукой за край уступа, и пальцы её тут же прижала к травертину крупная ступня разгневанного Эйсидиси.       — А-а-а! Scheiße!       — Твои методы борьбы под стать тебе, такие же противные и неумелые, — он косо смотрел себе под ноги, ковыряя пяткой её пальцы. Матильда сцепила зубы от боли, а на лицо ей скапывали до жути горячие капли багряной крови из обгоревшей глазницы пиллармена.       Он надавил на пальцы медленно, как будто хотел наблюдать за страданиями, а не избавить её от них как можно быстрее. Из стиснутых обветренных губ наружу прорвался короткий, но громкий крик. Мизинец и безымянный пострадали первыми. Эйсидиси решил, что избавиться от девчонки будет лучше, если с размаху отдавить ей все пальцы на руках сразу, пока не восстановлено дыхание, поэтому привел сию попытку в исполнение. Но как же он заблуждался.       Три недели жесточайших тренировок с Лизой Лизой воспитали не только сильное тело, но и выносливость на нескольких уровнях: физическую, душевную и психологическую. И человек с таким багажом опыта выживания в спартанской школе был перед ним.       — Что за?       Она схватила его толстую лодыжку свободной рукой, как спасательный канат, пальцы с удивительной силой вцепились в кожу, словно клешня. Эйсидиси взмахнул ногой, чтобы подбросить девчонку в воздух, где бы её уже ничего не спасло от неминуемой смерти. Но Матильда с той же страшной цепкостью к жизни держалась за пиллармена, ползя вверх к шее.       — Думаешь, несколько сломанных пальцев остановят меня, и я так легко сдамся? Когда на меня смотрит мой учитель? — закричала девушка, и они оба накренились в сторону обрыва. — Нет, если ты решил избавиться от меня, я прихвачу тебя с собой, Эйсидиси!       Лиза Лиза судорожно сжала кисть руки от отчаянного зрелища перед глазами. В груди у Джозефа на миг застыло сердце, будто выжидало, когда он сделает очередной вдох, и оно так и застыло в горле. Матильда вместе с Эйсидиси рухнули прямо в пропасть, а вместе с ними и некоторые представители кровососущих, что с таким запалом наблюдали сию сцену, не удержались на местах.       — Вот и всё, Матильда! Тебе конец!       И даже после этих слов с её лица не исчезла уверенность, обжигающая решимость, породившая боевое стремление. Матильда прижалась к Эйсидиси всем телом, настолько близко, насколько это было возможно. Они падали быстро — 1,5 секунды — и после этого на дне обрыва раздался взрыв.       Луна снова показалась из-за воздушных синих облаков — пустая керамическая тарелка с тёмными мелкими пятнышками, как будто подсвечиваемая где-то из-за горизонта жёлтыми фонарями. Публика замолкла, и даже Карс, который до этого момента был самым пассивным наблюдателем, наклонился чуть ближе, спустив руки на расставленных в стороны коленях.       Из расщелины поднялся чёрный дым, несколько секунд было пусто и тихо. Ветер поднял пыль и острые камешки, как песок в воздухе, пронёс вдоль площадки и улетел дальше. Из глубины затянутой густой дымовой завесой показалась худенькая рука и схватилась за выступ. Потом нога, краем выглянули растрёпанные волосы и участок испачканного в грязи лица с мелкими царапинами. Мод выкатились на землю и с облегчением распласталась на спине, стараясь с пользой использовать своё законное время, что она выиграла такими усилиями.       Матильда успела прижать коленки к груди, отвлекая Эйсидиси лживой попыткой ударить хамоном в область солнечного сплетения. И со всей силы, что была в её ногах, девочка оттолкнулась от пиллармена, прыгая на вертикальную стену, вгоняя наконечник её оружия в щель между каменными блоками. Напоследок она оставила гранату и выдернула чеку прямо в раскуроченной глазнице Эйсидиси, чего он не понял до момента, пока та не взорвалась в башке.       Она глотала воздух губами, пялясь в открытое небо над головой. Ей удалось выбраться с территории арены, но перед этим она чертовски сильно разозлила Эйсидиси. Он испытывал и принимал на себя все удары Матильды, словно доказывая ей тем самым, что он непобедим, что он живучий, как вирус или идея собственного существования на планете Земля.       — Она постоянно избегает момента собственной смерти, не используя критических ударов, — констатировал Карс и взглянул на холодную Лизу Лизу. — Так не выигрывают. Это просто затянутое поражение. Ты правда этому её учила, женщина?       — Я учила её выживать дольше, чем её противники. Ты просто не понимаешь, что она делает, — тихо сказала брюнетка, не оборачиваясь к пиллармену. — Это не бегство.       Карс намеренно задержал взгляд на ней чуть дольше. Хоть шею она и закутала в шарф, но открытые виски, пульсирующие от усиленного кровотока, говорили правдивее любых слов. Он опустил глаза к краю фарфоровой шеи, где глубоко под кожей бился пульс. Лиза Лиза снова достала сигарету и прикурила, выпуская облако сладкого белого дыма на ветер.       — Лиза Лиза, ты же знаешь, что никотин усиливает ту самую реакцию? Ускоряет пульс, повышает давление, — рассматривал женщину он, подперев голову ладонями, как будто подавал её на блюде. — Хотя на время может показаться, что стало легче. Это замкнутый круг: тревога, сигарета, короткое облегчение, снова тревога, снова сигарета.       Их короткий диалог был как искры над порохом. Но Лиза Лиза была женщиной непростой: дисциплина и характер словно вросли в её тело, делая его непоколебимым перед холодом и опасностью. И всё же именно мелкие привычки приоткрывали для Карса завесу того, что она тщательно скрывала внутри.       Элизабет стряхнула пепел и молча одарила мужчину взглядом, а потом снова приложила к губам пальцы. Она держала сигарету между безымянным и средним.       — Ты делаешь выводы там, где их нет, — ответила она и отвернулась к арене. — Следи за боем, Карс.       Камень под ладонями ещё хранил вибрацию падения. Внизу было тихо. Слишком тихо для того, кто только что сорвался на глубину. И где-то из этой мрачной, непроглядной пропасти, обрывающей жизни, поднялось глухой отклик бездны, как облако дыма. Мир снизу дрогнул, и эти толчки отозвались эхом в теле Матильды. Девочка поспешила прыгнуть на ноги и отскочила раньше, чем туда обрушился двухметровый, толстый кол, пронзивший камень насквозь.       Фигура появилась в разрыве резко. Рывок был коротким, экономным, без лишней силы — вся энергия уже была собрана заранее, там, внизу.       В голом граните раздалась дрожь, проходящая через нутро. Матильда насторожилась, ладони тряслись. И снова тремор, она сжала кулаки, пытаясь игнорировать его.       Эйсидиси приземлился тяжело — так, что воздух будто на мгновение потерял форму. Удар ушёл в землю и разошёлся резонансом, резким и чистым, как трещина в стекле. Он ударил в ближайшие поверхности, отразился, вернулся и сложился в грубую схему мира вокруг Матильды. Стена позади. Плотная, близкая — вибрация от неё пришла почти сразу, без рассеивания. Слева — пустота, длинная и тихая. Справа — сужение, ломающее волну.       Она быстро спряталась за разрушенную колонну, хотя на голое плечо ей попали капли кипящей крови, оставляя красные ожоги на коже.       — Verdammt, — прошипела она, зажимая руку.       Эйсидиси перешёл ко второму акту. Что ж, она благополучно подвела его к этому, хотя ей хотелось бы покончить с пилларменом ещё до того, как за спиной захлопнется дверь без ручки.       Он смотрел прямо на колонну, за которой та пряталась, видел её тень на земле, слышал дыхание, но не мог узнать только мыслей в голове. Весь он был похож на ломтик швейцарского «Эмменталля», но это не мешало ему срастить себе заново плечи, которые болтались на разорванных связках, затянуть множественные дыры в грудной и брюшной полостях. И зияющая пустота в черепе заросла, как ничего и не было, а в орбите закрутилось новенькое блестящее глазное яблоко.       Матильда закрыла глаза, прислонившись к камню. Кровь вокруг него шипела, а пространство нагревалось, и даже на таком расстоянии эта отвратительная вонь металлической, липкой плазмы заставляла её вертеться от дискомфорта.       «Черт! Я больше не могу «видеть», через запах»       «Он разрушает мой способ восприятия мира»       Она потерла нос тыльной стороной ладони, и в этот момент не заметила, как он разнес её прикрытие вдребезги. Камни посыпались на голову. Матильда выбежала влево, именно туда, где он поджидал её. Он двигался, или двигалось что-то по воздуху. Она затруднялась понять и объяснить себе, что происходит. Она столкнулась лицом с сильным жаром, исходящим от его тела.       Поверхностью кожи и кончиками волос она ощутила воздушную волну. Атака надвигалась сверху. Она отскочила в сторону, но куда бежать было дальше?       — Мне надоело получать оплеухи от какой-то пигалицы. Поиграли — и довольно. Я увидел всё, что хотел. Я дал тебе действовать в меру твоих возможностей, оценил твои знания и потенциал. Ты умеешь выживать, Матильда. Но сражаться — нет, — говорил Эйсидиси, стоя в тени и даже свет пламени не падал на него. — Теперь мой черед убивать тебя.       Она пыталась отдалиться на безопасное расстояние, но приняла решение двигаться как можно реже и полагаться на ветер, который стал на данный момент её самым очевидным шансом на спасение.       — Интересно, сможешь ли ты драться, когда ты снова слепа даже в своём мире? — заявил седовласый, складывая руки на груди. — Ведь моя техника лишит тебя всех сенсорных функций, на которые ты полагалась всё это время. Режим Пламенного Короля!       В лицо ему прилетели дюжина игл, образованных из монет. Он расплавил их прямо в воздухе, а тлеющий невзрачный хамон, коем Матильда воспользовалась, был и вовсе бесполезен на ровне с его кипящей кровью. Она сочилась из сосудов, вытянутых наружу, и булькала. Эта атака снова позволила ей скрыться.       — Мне вспоминается, как отец часто повторял слова Карла фон Клаузевица!       Её голос раздался громко, разлетаясь эхом в отражении высоких стен, которыми они были окружены. Использовала звук именно в том направлении, чтобы не позволить ему обнаружить её раньше, чем было нужно. Эйсидиси опустил голову, внимая каждое слово, которое отражалось то тут, то там, везде вокруг него, то громче, то тише. Она продолжила:       — «Никогда не воюй с одним противником слишком долго, не то он приноровится к твоей тактике».       — Мне нравится твой настрой, Матильда! — так же громко ответил Эйсидиси. — Очень верные слова. Этот человек явно знал толк в войне.       — Да, — согласилась она и поползла на корточках дальше. — Он написал её!       Градус напряжения повышался не только там — внизу, где они продолжили своё сражение, оказавшись за пределами отведённой им границы. Разумеется, Эйсидиси понимал, что теперь у Матильды больше шансов использовать в нужном направлении окружение и слиться с ним. Но и он не уступал. Его атаки были хороши тем, что не издавали лишних звуков и вибраций, в отличие от атак Вамма и его Песчаной бури.       Эйсидиси успел испытать на себе множество из оружий современного мира: химические гранаты, подрывные снаряды, пули. И всё это было ему по плечу. Однако, ему определенно нравилось наблюдать, как она каждый раз выкручивается из ситуаций, полных опасности, когда он может абсолютно ничего для этого не делать. Ни боятся, ни защищаться, ни страдать. Его изящество и структура физиологии достигли завершения, и в мире не осталось ничего, что может убить его. А из того, что осталось можно сосчитать на пальцах одной руки.       Матильда сидела тихо, выжидала знак. Любого шороха, любого толчка, любого резкого запаха или чего-угодно, чтобы найти его. Она сняла перчатки, прислонила ладони и щеку к камню. Она слышала, как содрогается земля от прыжков вампиров над ареной, как ветер толкает камешки по земле и как он свистит в узких щелях.       Что она должна сделать? Соверши он малейшую ошибку, это дало бы шанс напасть. Сердце её сжалось в крохотный узелок, бившийся под мягкой плотью, позволяя ей дышать.       Она достала последнюю мелочь, что у неё была. Какая жалость. Она придумала этот фокус, но так и не довела до совершенства. Не успела. И теперь на ладошке лежали несколько монет. Могут ли они спасти ей жизнь? Мод сжала кулак. Спиной она уже начала чувствовать тепло, её враг был близко.       Кровеносные сосуды, тянущиеся из тела Эйсидиси, словно паутина оплели пути отхода Матильды с обеих сторон. Он был настолько тих, что она не услышала ни шагов, ни его дыхания. Он перемещался мягко, словно паук. И вместе они замерли, ожидая, кто нарушит тишине первым.       — Я тебя вижу, — прошептал хитрый голос.       Мод натянула резинку рогатки и выстрелила. Монетка пролетела, сквозь потоки воздуха, разрезая паутину, что наплёл паук вокруг неё. Хамон медленно пополз вверх, как искра на фитиле, к телу Эйсидиси. Матильда выскочила из-за его плеча, нацелив кулак, заряженный энергией в голову. Он не оглянулся, ведь прекрасно знал, что она снова выберет нападение со спины.       — Какой бесполезный ход, — прокомментировал Вамм и хмыкнул, уводя взгляд вниз. — Вашей подруге конец.       Он уже знал, что в следующий миг Мод с немалой силой влетит в стену от отталкивающего удара, расцарапав спину о шероховатую, неровную поверхность кирпичной кладки. С грохотом она свалилась на пол и, к удивлению всех, быстро попыталась встать. Её глаза растерянно бегали по сторонам, она потеряла ориентацию, судорожно дергала головой и тут же упала обратно, схватилась за голову, с затылка капала кровь. Её затошнило, но она сдержалась. Эти минуты были самыми страшными, она оказалась беззащитной и безоружной перед своим голым страхом. В панике её кожа и руки покрылись яркими вспышками хамона, которыми она приготовилась защищаться.       — Wie hilflos und erbärmlich du bist.       Она мгновенно подняла голову к источнику звука и оцепенела от услышанного.       — Was weißt du vom Krieg, Göre? Glaubst du, nur weil jemand in deinen Armen gestorben ist, hast du schon alle Schrecken dieser Welt erlebt? Dein eigenes Volk tötet seinesgleichen nicht zur Verteidigung oder zum Überleben, sondern aus Macht und für Experimente.       Und du… du kämpfst gegen mich und denkst an Rache, glaubst, dass deine Handlungen rein sind. Aber in dir ist dasselbe wie in ihnen — Angst, Schmerz, Zorn, der zur Waffe wird. Der Kampf ist jedem Lebewesen eigen. Doch nur Menschen machen aus dem Tod ihres Nächsten ein Schauspiel.       Мод сжала руку, вслушиваясь в эти слова, которые он как-будто подготовил для неё специально. Победы было мало, нужно было разрушить целостность системы изнутри.       — Und du willst anders sein? Oder glaubst du, dass du deine Handlungen von den Gräueltaten deines Volkes trennen kannst?       Wofür ist das alles? Freiheit? Frieden! Oder vielleicht Liebe! Illusionen! Dumme biologische Theorien eines schwachen Menschen, der versucht, seine sinnlose Existenz zu rechtfertigen!       Wenn du für die Menschheit kämpfst, dann kämpfe gegen dein eigenes Volk.       Неприкрытое. Настолько, что кости правды торчат в переломах событий, и плоть источает гнилостный запах.       В изумрудных глазах ДжоДжо сверкали вспышки ярости и омерзения к Эйсидиси. Его соплеменники молчали, но с таким уважением и почтением они взирали на него, слушали его длинную речь, тянущуюся сквозь ночь, как песня или приговор. И на их лицах воцарилось такое умиротворение, с каким они не смотрели ни на кого до этого и даже после.       — Что он, черт возьми, несет? — кричал Джозеф, глядя то на Карса и Вамма, то на Лизу Лизу, которая ничего не могла понять. — Что он ей говорит? Эй, Карс! Что он говорит? Эйсидиси!       Крик ДжоДжо разлетелся по многочисленным уголкам амфитеатра, взлетая в небо. Он смотрел на Матильду, как она в окаменевшей позе не могла сдвинуться и молчала, а её лицо исказила такая гримаса пустоты, будто все самое хорошее она отдала в руки дьяволу, и он оставил её ни с чем.       — Матильда! Хватит его слушать! Не слушай ни единого слова! — кричал, как можно громче Джозеф и боялся, что в следующий миг он увидит, как его второй друг погибает.       Эйсидиси подбрасывал в руке последнюю монетку Матильды, и когда его речь закончилась, он бросил её девочке под ноги.       — Твой обол Харона.       На губах застыло какое-то слово, застряло в горле, вместо этого она тяжело выдохнула и ничего не смогла понять. Она лишь почувствовала, как неизвестная тяга дернула её назад, как удар хлыстом, который был настолько тонким и резким, что кожа лопнула за мгновенье, выпустив наружу кровь, оросив серый песок под ногами в багрянец. Разрезал её, как лист, который уже не срастется.       Джозефа пронзило оцепенение. Как в теле, так и в ушах зазвенел шум. Но этот звук не шёл в сравнении с тем криком, что, несомненно, был слышен даже глубоко под землёй. Сердце сжалось и моментально принялось сокращаться с огромной и непривычной скоростью. Её крик, как вопль раненого животного, — вся сила, что осталась там внутри, вырывалась наружу с этим криком. Из глаз Лизы Лизы потекли слёзы, её плечи дрожали, и ноги подкосились.       Матильда схватила лицо, сквозь пальцы текла и брызгала густая, тёмная кровь, и она извивалась от жгучей боли, как в предсмертных конвульсиях. Брыкалась, что раненый зверь. Его кровь жгла открытую рану, что тянулась между рёбрами, через грудную клетку, поднимаясь по шее и лицу, заканчиваясь на правой щеке, почти достигая глаза. А он молчал и не двигался, и наблюдал, не издавая ни звука, утопая в человеческом возгласе.