Значит, вот ты какой, тот самый Граф

Антон цокает и откладывает палочки под недовольным взглядом матери. Он вообще-то не понимает, что ей не нравится, она сама несколько лет назад слёзно просила его тренироваться хотя бы по часу, тогда ему было просто похуй. Сейчас барабаны – единственное, что он искренне любит, знает – не предадут. Парень ложится на кровать и надевает наушники, включая громкость до максимума. Да, вредно для ушей, но, если честно, Тохе похуй. До максимума. В старинной провонявшей квартире всего две комнаты, не считая зала, но ощущается, словно она одна. Стены тонкие, любой звук просачивается со скоростью света, а слушать каждый пердёж отца не хочется совершенно. Антон ненавидит находиться дома, потому что в этой «одной» комнате ему совершенно не рады. Все его лишние шорохи воспринимаются в штыки, его наказывали за каждый шаг в детстве, сейчас Тохе похуй и это железно. Понимание, что его просто не любили и не любят пришло только лет в 15, когда после целого дня в школе парень пришёл домой с синяками и мелкими царапинами, отец лишь больно толкнул его и вышел – работа важнее. Тогда Антон зашипел от боли и поплёлся в комнату, отворачиваясь от матери, он боялся получить такую же реакцию. Всю ночь подросток думал, а к утру понял – нахуй он никому здесь не нужен. После этого стало проще. Шаст вынимает один наушник и прислушивается. Слышно мало, но даже этого хватает, чтобы понять. Снова. Но, к глубочайшему удивлению, всего первый раз за день. Участвовать в этом даже косвенно не хочется, Антон хватает рюкзак и выходит из комнаты. Взгляд на выходе цепляется за людей, которых в детстве он с наивной любовью в глазах называл родителями, и пиздец. Дороги назад точно нет. - Ты совсем ахуел?! – рюкзак так и остаётся у порога. Антон подлетает быстро и бьёт наотмашь. Вся скопившаяся за несколько недель без драк боль выливается ведром с помоями на голову этому жалкому пидорасу. Его не может быть жаль. Его не должно быть жаль. И его не жаль. Мать тут же отбегает, но руки всё ещё не опускает, прикрывая голову. Это заставляет замахнуться ещё, но менее успешно. Отец бьёт сильно, очень сильно, не сдерживаясь тоже, потому что в этих глазах, затянутых алкогольной дымкой, не отражается его сын, только преграда, которую нужно уничтожить. Антон толкает его на пол и, как ожидалось, он отключается. - Фу, блять. – больше ничего он говорить не станет. Зачем тратить слова, когда тебя не слушают? Шатен смотрит на мать с каплей сочувствия в бездонном море ненависти и пустыне похуизма и уносится из квартиры, подхватив рюкзак. И всё-таки противно видеть на костяшках кровь, чужую. Она ничем не пахнет, но ощущается гнилью на руках, стереть кожу мылом, а его потом выбросить и забыть. Ладони тут же мокнут, и капельками пота вроде можно попробовать оттереть, но касаться не хочется. Антон закусывает губу и идёт в магазин. Тот самый, в котором продавщицы клали болт на возраст: они знакомы с парнем, знают его отца и мать, понимают всё. Минут через десять он сидит уже на площадке и жадно курит, запивая пепел пивом. Противно, блевать аж хочется, но горло продолжает глотать, а тело расслабляться. Три сигареты спустя уже прикалывает, а четыре – провозглашается лучшей комбинацией. Антон смотрит на потрёпанный экран телефона, на который зарабатывал всё лето, и начинает медленно собираться «домой» снова. Завтра нужно ещё в школу идти, а класть хуй на своё образование Шастун не планирует. До боли страшно превратиться в такого же гондона, как отец – безработный теперь, бухающий беспробудно конченый мудак, который слаб настолько, что поднимает руку на собственную жену. И пусть он до скрежета в зубах ненавидит свою мать, защищать её обязан, потому что во всей происходящей хуйне виноваты все, а платит больше всех она.

***

Арсений поджимает губы и несёт тарелку на кухню, убирая в раковину. Потом помоет. Брюнет убирает с бабушкиной шеи платок, вытирает ей рот и улыбается, надеясь, что она видит хоть это. Ему всегда говорили, что его улыбка освещает всё вокруг, словно солнышко, значит, должна и греть, а ледяные морщинистые ладони так давно не ощущали тепла. Женщина не реагирует, парень привык, но всё равно больно. Ему вообще постоянно больно после того дня, когда он потерял всё и это всё вернуть не сможет. Арсений включает телевизор и заботливо прикрывает дверь, а когда-то так делала она: ставила горчичники, целовала в лоб, чуть ли не пылинки сдувала. - Блять. – он скатывается по хлипкому дереву вниз и сжимается. Колени прижаты теперь к груди, тело трясётся, но слёзы не льются. Они закончились уже давно, как бы это не звучало. Такое бывает, нужно просто собраться и продолжать. Брюнет встаёт под эту мелодию в своей голове и включается. Если не он, то кто будет заглаживать его вину перед бабушкой и родителями? Некому больше. Он медленно моет тарелку, забыв поесть сам, и старается не шуметь. Нужно, наверное, в душ и за продуктами. Арсений собирается и вылетает на свежий воздух. Он чувствует себя говном, пидорасом, ебланом, да просто грёбанным эгоистом, потому что сильнее всего ощущает облегчение, словно сбросил гору с плеч. Гора, кстати, очень хрупкая, а он мечется между: оставить всё так или подхватить её и снова взвалить на плечи. - О, Сенька. – голос знакомый и сокращение до противного знакомое. Конечно же Руслан снова здесь, около его подъезда. Стоит, покуривает и ждёт, как тигр свою добычу. - И тебе привет, Руслан. – хочется только скривиться и отойти подальше, но у этого перца в этом районе дохуя братков шатаются, так что стоит только шагнуть не туда, и он труп. Спасибо, если не изнасилованный перед смертью. - Чего шатаешься здесь, у бабки своей, когда хата всегда свободна? – Белый указывает на себя и похабно усмехается. - Ощущаю ответственность перед своими родственниками. Разрешите удалиться? – Арсений говорит это настолько грубо, насколько вообще может, учитывая его состояние в этот момент. - Разрешаю, Граф, конечно же. – Попов кивает, почти даже благодарно, и идёт в нужном направлении, когда его догоняет смачный шлепок по заднице. И это больно, но всё больше противно и до желчной рвоты хочется блевать. Но он не говорит ничего, только поджимается весь и продолжает идти, ощущая всё тот же похабный взгляд на заднице, всё ещё горящей и грязной. Нет, руки у Руслана не на столько испачканы, просто Арсений мечтает отмыть это касание вместе с кожей и взглядом. Он покупает хлеб, молоко, что-то ещё кажется, задумчиво смотрит на пачку сигарет, но, подсчитав деньги, отворачивается и выходит. Около подъезда нет Руслана, но есть высокий паренёк, подкуривающий сигарету, Попов раздумывает пару секунд и подходит к нему. - Можно сигаретку с зажигалкой стрельнуть? – шатен выглядит уставшим, сильно-сильно, поэтому, когда тот переспрашивает, кивает на полупустую пачку в руках, обвешанных тонной колец и браслетов. - Держи. – Арсений благодарно берёт одну и наконец закуривает, это слабо помогает, но всё ощущается теперь не так остро. - Спасибо. Я Арсений. – зачем знакомиться с человеком, которого видишь в последний раз? Затем, что это в последний раз. - Антон. – парень хмурый и похуистичный, с заметными мешками под глазами и пожёванными губами. Кажется, они очень похожи. За следующие несколько минут никто из них не говорит ни слова. Они молча стоят, смотрят на темнеющее небо и делят эту тишину на двоих, не сговариваясь. Арсений позволяет себе пару коротких взглядов на шатена и думает о том, что было бы здорово знать такого человека и иметь при себе его номер, а потом радуется, что они больше не встретятся и забудут имена друг друга через несколько минут. Антон выбрасывает окурок и открывает дверь, она уже давно расхерачена им самим и ещё толпой людей, Попов смотрит на него недоумённо, а потом всё же проходит первым. Они поднимаются до третьего этажа – Арсений, честно, даже немного ахуел, узнав, что они живут напротив, значит, не всё будет так просто – и почти уже расходятся, когда шатен поворачивается к нему. - Значит, вот ты какой, тот самый Граф. – Попов сразу же бледнеет и начинает дышать тяжелее раз в двести, хватаясь лишь за то, что голос без насмешки, спокойный и похуистичный. - А ты значит, тот самый – Тоха-похуй. – они устало улыбаются друг другу и расходятся. Всё. Никаких вопросов, осуждений. И Арсений выдыхает. А потом всё начинается с самого начала. Приходится снова вдохнуть поглубже и зайти в убогую квартирку из сериалов по НТВ, где семьи рушатся, и мосты взрываются.

***

Бабушка, конечно же, так и сидит. Она немного напряжена, кажется, прислушивается к голосу из телевизора. Брюнет уже готов рыдать, но держится. Говорит ей что-то, совсем тихо, она, может быть, даже не услышала, выключает телик и укладывает спать. В лоб не целует, не может, не имеет права. Арсений выходит из комнаты и идёт в ванную. Снова он здесь в ожидании чуда, которого не произойдёт, набирает ванную, стягивает одежду – сначала, естественно, джинсы – и садится в холодную воду. Больно, но терпимо, смотреть на пожухлую ткань и не видеть такого осязаемого пятна, оно было бы совсем чёрным как волосы Руслана. Лезвия уже давно лежат на краю ванной, но руки к ним не тянутся, они следуют за дорожками этих пятен, намыливая их и пытаясь стереть с кожи, вновь. Потом Арсений вспоминает слова Антона и сжимается сильнее, если ему известно об этом прозвище, значит, и с Русланом он знаком. Брюнет понимает, что Антон, Тоха-похуй-поебать-пошливынахуй не член шайки Белого, но скорее всего, если потребуется, пойдёт именно туда, потому что Попов никому не нужен здесь, кроме бабушки, которая уже давно его не помнит. Странно, они знакомы пять минут, но Арсений почему-то хочет вскрыться от осознания – Антон с ними и ему железно похуй на их молчаливое понимание за сигаретой у подъезда.