Любить тебя – моя надежда

             Первое, что Чуя предпочёл сделать после неудавшейся прогулки — завалиться спать. Причина проста, завтра понедельник, завтра первая пара Куникиды, если он опоздает, это будет очень нехорошо. «– Значит развлекаться Вы, Накахара, не забываете, а что опаздывать на лекцию нельзя, никак в толк не возьмёте?»       Чуя отчётливо представил, как его будут отчитывать, так что решил встать пораньше и постараться не опоздать. Дазай, конечно, повозмущался немного, но быстро отстал, так Чуя приняв душ и не поужинав лёг спать, на удивление быстро заснув. Дазай долго сидел на подоконнике в кухне у окна, слегка приоткрыв его и пропуская ночной весенний ветерок. Круглая луна опускала на него свой холодный свет. Дазай пустым взглядом наблюдал за ночным городом, за цветастыми огнями вдалеке, за редкими прохожими и думал, тут ли его место.       Он затушил наполовину докуренную сигарету и бросил в приоткрытое окно, наблюдая, как та ударилась о чей-то длинный подоконник на четвёртом этаже. У Тачи бы случился инфаркт, узнай он, что его братиша курит по ночам. Дазай горько усмехается и спрыгивает с подоконника на холодный пол. Он поёжился и пошёл в спальню.       С минуту понаблюдав за естественно бледным и умиротворенным лицом Накахары, Осаму кивнул себе, словно соглашаясь с кем-то невидимым и захватив с полки телефон, побрёл прочь, закрывая за собой дверь. Он вздохнул и прикрыл глаза облокотившись о запертую за собой дверь, ещё раз хорошенько размышляя. Медленно открыв глаза спустя несколько минут, он уверенно зашагал в коридор. Накинув на плечи лёгкую ветровку, надев чёрные кроссовки, он тихо вышел из квартиры, бесшумно прикрыв дверь.       Прохладный воздух ударил в лицо, как только Дазай покинул парадные подъезда. Консьерж мирно посапывал, уронив голову на красный блокнот для записей. Дазай пощёлкал несколько раз железной зажигалкой, наблюдая за её синим пламенем и выудив из мятой пачки новую сигарету, взял её сухими губами и закурил. Отправив мятую пачку сигарет и серебряную зажигалку в карман, он выпустил кольцо дыма, вдыхая слегка горький аромат и тихо пошёл вдоль улицы.       Дазай с отвращением посмотрел на спящего в своей блевотине бомжа, распластавшегося у мусорного бака, когда рядом стоит пустая скамья. Он вздохнул и опустив голову облокотился плечом о широкий ствол дерева. Карие глаза блеснули в лунном свете и скрылись за тенью веток. Тени из-за ночного мрака выглядели пугающе, рисуя странные узоры и шевелясь от дуновения ветра, покачивающего ветви деревьев. Казалось, словно в какой-нибудь фантастике, из огромной тени поднимется невиданное человеку существо и устремит на тебя красные, полные жажды крови глаза. Но тень всего лишь шевельнулась и рассеялась в тусклом свете фонаря. В небольшом переулке что-то мелькнуло и послышался предсмертный писк, видимо чёрная кошка успешно закончила свою охоту на очередную крысу. — До чего же ты жалок — полушёпотом произнёс Дазай, эти слова потонули в ночных звуках, словно и вовсе не были озвучены.       Дазай прислушивался к вою ветра, шелесту листвы, редким взмахам крыльев, взлетающих птиц, звукам сверчков и перетекающей воды, к своему мерному дыханию и тихому биению сердца. Он бесцельно бродил по улицам, иногда мимо мелькали цветные вывески каких-то кафе и магазинчиков. Одна из таких часто замигала и издав последнее свечение потухла, Осаму разочарованно покачал головой и побрёл прочь с этого места.       Дазай не знает сколько времени бродил, перед тем, как наткнуться на тот парк, с которого они с Чуей ушли после его встречи и поехали на ледовый. Он сел на край фонтана и опустил одну руку в отдающую бликами воду. Вода была прохладной, до него едва долетали капли брызг от струй, разбивающихся об воду. Он протянул руку, подставив её под одну из струй и завороженно смотрел на то, как вода мочила рукав его ветровки. Одна из капель упала на его сигарету, уронив пепел в воду и потушив её. Осаму цыкнул и поднялся, он подошёл мусорному баку и отправил окурок туда. Достав новую мятную сигарету, он облизнул губы и остановил руку у губ, вспомнив, как Чуя делал то же самое. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке и он закурил уже четвертую сигарету, на языке почувствовался мятный привкус с горечью.       Время перевалило за три, Осаму потёр сонные глаза и вскинул голову вверх, в окне девятого этажа горел свет. Он тяжело вздохнул и направился к железным дверям подъезда.       Чуя расположился у того же окна, что и Дазай сидел ранее. Он нервно крутил в руках свой телефон и угрюмо смотрел в окно. Он не удостоил вошедшего на кухню Дазая даже взглядом, лишь сильнее нахмурившись. Осаму мялся, переступая с ноги на ногу и виновато смотрел на Чую, не решаясь делать ещё хоть шаг. — Чуя, ты… — Да, не спал, — отозвался Чуя хриплым голосом. — Вот как, — Дазай опустил голову, чувствуя напряжение. — И что ты делал? — недовольно спросил Накахара, отойдя от окна и облокотился об стол. — Гулял, — сухо ответил Дазай, подняв взгляд карих глаз. — Ясно, — Чуя посмотрел Дазаю в глаза — Думаешь о случившемся? — И это тоже, — улыбнулся Дазай и медленно подошёл к Чуе. Он с надеждой взглянул в голубые глаза и взял между пальцами огненную прядь, — Мягкие — тихо сказал он. — Я пойму, Осаму — осторожно сказал Чуя и провёл рукой от его щеки к шее, заправив часть волос за ухо и опустив руку. — Я буду считать это признанием, — усмехнулся Осаму и опустил голову Чуе на плечо, обвив руки на его талии и уткнувшись носом в его шею.

***

17 лет назад. Первый год младшей школы.

      Я был неуверенным в себе ребёнком, слабым и беспомощным. Часто плакал, запираясь в школьном туалете или убегал на задний двор. Не любил шумные компании и вообще был объектом всех насмешек и издевательств. Часто собственный обед оказывался на мне, для потешек одноклассников, или находил дохлую крысу в своей сумке, вызывая бурю эмоций окружающих. С самого детства я слышал в след «псих» или «отпрыск сумашедшей».       Да, моя мать была психически нестабильной и часто подвергалась приступам. После смерти отца, которого я совершенно не помню, она стала больной. Но она любила нас с братом и никогда эти приступы не влияли на нас. Бывало, она могла днями сидеть заперевшись в своей комнате и плакать. Порой, я просыпался ночью от того, что слышал как она плачет у моей кровати и просит прощения. Я не знал за что, но не спрашивал. Я был не глуп и старался быть полезным. Но были и светлые полосы, мы ходили втроём в парки или за покупками, иногда просто на прогулку. Я не считал, что моя мама хуже других, нет, это они чёрствые и завистливые.       Люди вокруг были пропитаны завистью и лживостью. Они завидовали маминой красоте, потому что она была прекрасна. Завидовали, что мы с братом были красивее и умнее их детей. Даже уже умершему её мужу. Мама всегда говорила, что папа был умным, добрым, хорошим, красивым и очень нас любил, то же самое подтверждал и Тачи. Он был лётчиком-испытателем, но несмотря на опасную профессию погиб от болезни. Он добился больших успехов в жизни и умер без сожалений. Мы жили в небольшом районе и ходили в школу недалеко от дома, тут всегда все всё друг о друге знали. Точнее, думали, что знают, зачастую распуская пустые слухи. Но люди всегда охотно верили в то, чего вовсе не было.       Первые дни в первом классе были прекрасны. Куча одноклассниц окружали меня с различными вопросами и комплиментами. Парни один за другим пытались со мной подружиться. Мне казалось, что моя школьная жизнь началась отлично, я завёл много друзей и был популярен у девчонок. Но и тут нашлись завистники. Моя школьная жизнь быстро превратилась в ад, после того, как один из одноклассников и по совместительству мой сосед Рин объявил на весь класс, что я сын сумасшедшей и вообще возможно сам псих. После этого, всё как ожидалось перевернулось с ног на голову. Все так называемые «друзья», отвернулись один за другим, а девочки быстро потеряли ко мне интерес.       Пожалуй, единственное, что радовало в школе — моя успеваемость. Я был отшельником в классе и также отличником. Это привело меня ещё к большей ненависти в свою сторону, но мне было всё равно. К счастью, мне здорово удавалось скрывать это от мамы и брата, ведь если бы Тачи узнал, перебил бы каждого из моего класса. Но благо, эти слухи не разошлись по всей школе и у нас с братом разные фамилии, у меня — мамина, у него — отца. Я просто не мог рассказать и создать дома ещё больше проблем, тем более взвалить их на брата.       Когда наша мама перестала работать и начала всё чаще зарабатывать нервные срывы, всё взвалилось на брата. Ему приходилось брать любую грязную работу за копейки, лишь бы его взяли, так как он совсем мал. В двенадцать он не ночевал дома, часто где-то работая по ночам. Возвращаясь под утро, он делал уроки, чтобы не скатиться в школе, он, кстати, тоже был отличником. После школы он тренировался, много и усердно, чтобы быть сильным. После тренировок вечерняя работа, дома он проводил крайне мало времени, и всё же, несмотря на всё это, всегда находил время для меня. Я всегда задавался вопросом, спит ли он вообще? Если честно, ответ так и не получил.       Под конец осени, в ноябре, начались проливные дожди. Я вышел с заднего двора в один из таких дней и ненароком наткнулся на шайку из средних классов, колотивших парня из моей параллельки. Через десять минут я уже составлял ему компанию, валяясь в грязной луже, весь побитый. Они хотели вытрясти с меня денег, но, как оказалось, вытряхивать было нечего.       Когда я открыл глаза и опомнился, было уже темно и дождь ненадолго прекратился. И первое, что я увидел, это глаза, отдающие алым и широкую улыбку. — Ты как, пришёл в себя? — спросил у меня парень, сидящий напротив. Я долго его рассматривал, прежде чем ответить. — Пришёл, но как-то не очень, — корчась от резкой боли сказал я. Парень тихо засмеялся и улыбнулся мне. — Ну, не удивительно, ты себя в зеркало видел? — с иронией спросил он, его глаза блеснули красным и, это было и жутко и очаровательно одновременно. Но было в них что-то хитрое и глумливое, неприятное. — Не видел, — сухо бросил я и попытался подняться — безуспешно. Если бы не этот тип, подоспевший подхватить меня, я бы снова плюхнулся в грязную лужу. — Ооо, да ты и подняться не в состоянии, — усмехнулся он и подхватил меня на руки. — Эй! Отпусти меня, ты чё творишь придурок! — запаниковал я, он лишь посмеялся надо мной и крепче сжал. — Эй, малявка, у тебя есть другие варианты? — хитро сощурив глаза спросил он и я перестал двигаться. — Нет, но. — Тогда замолчи, — перебили меня, и глаза вновь отдали алым, от чего у меня прошлись мурашки.       Этот парень представился как Фёдор Достоевский, оказалось, он был на последнем году старшей школы. Они учились в отдельном здании от нас, поэтому я раньше его не видел. Мне он показался странным, я никогда не встречал русских, да ещё и с такой японской речью. Если бы он назвался японским именем, я бы не разу не усомнился, что он японец. Когда я спросил, он лишь отмахнулся и сказал, что в детстве его отдали в детдом и его усыновили японцы. Я был растерян, это словно не имело для него никакого значения, или я ошибался…       В тот вечер он отнёс меня домой и объяснил всё брату. После этого я стал все чаще с ним сталкиваться и проводить время вместе. Я не знал почему он со мной возится, сам постоянно называл меня «малявкой» и давал щелбаны, но общался. Я узнал, что он владеет несколькими языками и вскоре он предложил с ним заниматься, я посчитал, что это неплохая идея. Учиться с ним было легко и быстро, я за пару месяцев освоил основы Французского, Английского, Русского и Итальянского. Было тяжело в начале, я всё же был в первом классе, но постоянные занятия дали свои плоды. Он хорошо сдружился с Тачи и более того, был мне словно второй брат. Фёдор также привил мне некое, взросление что ли. Я рано начал мыслить не как ребёнок и задумываться о таких вещах, как выбор профессии или саморазвитие. В каком-то смысле у меня отняли детство, а позже в прямом смысле…       Спустя три месяца нашего знакомства, я стал замечать в нём странности. Иногда он нервно смеялся, улыбался с какой-то желчью, а глаза становились как у психа. Тогда я задумался, видели ли мои одноклассники когда-нибудь психов? Ведь они звали меня таким, но был ли я похож на него?       Я стал избегать Достоевского, мне было не по себе с ним. Я начал бояться его поведения, его улыбки, его смеха, его глаз. Сам не осознавал, но меня это тревожило. С его стороны не было резких действий, в течении недели он учился как и всегда, не названивал и не приходил ко мне в класс. Я подумал, что возможно и не нужен ему, он просто тоже принимал меня за младшего братика, но действительно, чего я ожидал? Он был на последнем году обучения, я — на первом. Вряд-ли мы бы стали друзьями или наше общение могло затянуться с такой разницей в возрасте. Но затишье было недолгим, прошла неделя и в субботу, после уроков, снова лил дождь, как в тот день, когда мы познакомились.       Фёдор стоял у ворот и мне ничего не оставалось, кроме как подойти. Он вёл себя ещё страннее, он стоял под дождём и весь промок, его волосы спускались на плечи и по ним стекала вода. Он кинул на меня беглый взгляд и кивком головы укозал идти за ним, кинув сухое «пошли». Я молча побрёл за ним, но не удержался и спросил: — Куда мы? — Увидишь, — тихо сказал он и завернул в переулок между старыми гаражами, мне пришлось сложить зонт и я начал по немногу промокать. Он остановился у одного из идущих в ряд гаражей и посмотрел на меня, — Хочу тебе кое-что показать — улыбнувшись сказал он, я почувствовал неладное в его улыбке, но промолчал, — Заходи — он открыл ржавую дверь гаража и пропустил меня вперёд.       Когда я прошёл внутрь, мне в нос ударил спёртый воздух и запах сырости, ржавчины и пыли. Мне показалось, что тут годами не проводили даже разбор хлама, я уже молчу об уборке. Я недовольно покосился на него, пока он возился с дверью и начал осматриваться. Это был старый узкий гараж, по середине стоял деревянный стол, дерево пропиталось влагой и пылью, запах был отвратительный. У стола стоял старый потрёпанный диванчик, обвитый какой-то синей тканью, которая давно потускнела и запачкалась каким-то машинным маслом, сбоку, в углу торчали две ржавые пружины. Я скорчился, желания садиться у меня не возникло. Под столом были набросаны сгнившие толстые поленья, в дальнем углу были разные пластмассовые чемоданы со старыми инструментами и везде разбросаны прогнившие доски и различные гаечные ключи. На стене весела самостоятельная мишень и пара дротиков были глубоко воткнуты. Везде осел толстый слой пыли, а на бетонном полу скопился мусор и грязь, в двух углах был забит непонятный хлам, в виде старых выброшенных вещей, детский велик, старые лампы и тому подобное. Железная крыша протекала и дождь пробивался внутрь, я поёжился, в этом месте было холоднее чем на улице.       Я посмотрел на Фёдора и вздрогнул, он был прямо позади меня, я отшатнулся от него и увидел на двери покачивающийся замок. По моему телу прошла дрожь и выступил пот, я провёл рукавом куртки по лбу, стирая испарину. Мне было дурно от этого воздуха и неприятных запахов, а представить, что тут можно мне такого показать, я не мог. В одно мгновение я начал паниковать, в голове глухо отдавалось бешеное биение собственного сердца, я огляделся и понял, что бежать некуда. А от чего я собирался убежать, я очень скоро понял.       Я сделал шаг назад и упёрся в тот самый стол. Достоевский с улыбкой посмотрел на меня и усмехнулся. — Зачем ты… закрыл дверь? — дрожащим голосом спросил я и взглотнул. Фёдор опустил на меня глумливый взгляд и посмотрел на замок. — Ну, мы же не хотим, чтобы нам помешали? — спросил он с иронией в голосе. — О чём ты?! — сорвался я на крик, эта проклятая дрожь меня выдавала, голос дрожал, руки и ноги тряслись, я даже не был уверен от холода дрожал или от страха, — Ты хотел мне что-то п- показать! — голос сорвался и я вжался в этот стол так, что казалось ещё чу чуть и он разойридётся пополам. — Осаму, успокойся, ты же смышлёный мальчик и должен понимать, что твои крики никто не услышит, — моё сердце пропустило удар и я начал задыхаться. — Что ты несёшь… — в ужасе проговорил я. — Если будешь хорошим мальчиком, — угрожающе говорил он и медленно приближался ко мне, снимая свою ветровку, у меня начало темнеть в глазах, — То обещаю, больно почти не будет…       Я пытался бежать, драться, кричать, но всё было бестолку. Он крепко сжимал мои руки, когда я рыпался, не позволяя снять одежду, он её рвал. Я потерял счёт времени, забыл где я, забыл о холоде, меня пробивал жар, я только пытался вырваться. Но чем больше я прилагал усилий, тем быстрее силы меня покидали. Фёдор без особых усилий держал две мои руки своей одной, а второй стягивал с меня одежду. Я ничего не видел, с моих глаз безостановочно текли слёзы. Он прижал меня об стол, а когда ему надоело со мной возиться, он достал скотч из своей отброшенной на диван ветровки и принялся перематывать мне руки. Мои руки онемели и я их не чувствовал, тело сводило от боли, меня грубо прижимали к столу и водили руками. Противно, невероятно отвратительно, мне было тошно, хотелось избавиться, сбросить с себя эти ненавистные руки. Каждое его движение было омерзительно мне. Я кашлял, дышать было тяжело, глотал собственные слёзы. Тело больно терлось о прогнивший стол, оставляя ссадины. Когда вся одежда снята, он грязно целовал меня, оставлял засосы и укусы, облизывал, меня воротило, я дергался и за каждую выходку меня больно кусали. Я вздрагивал и трясся от этих прикосновений. Мой разум был затуманен, боль вскоре начала притупляться.       Я терял сознание время от времени и каждый раз, когда снова открывал глаза, я кричал и жалел, что снова их открыл. Горло словно было разодрано от крика и я был уже не уверен, кричу ли я или это галлюцинации. Были мысли, что я просто вижу сон или схожу с ума, моё сознание меня отпускало и я проваливался во тьму, затем оно возвращалось и я был в аду. Не знаю сколько часов всё продолжалось, но мне это казалось нескончаемым кошмаром, ужасом. Когда Фёдор чуть ли не обезумев перевернул меня и вжал лицом в стол, я широко раскрыл глаза и на мгновение увидел всё происходящее. Я ужаснулся. Мне было страшно и невыносимо больно. Он грубо развёл мои ноги и я больше всего хотел в тот момент умереть, потерять сознание, что угодно, лишь бы не видеть и не чувствовать этого ужаса.       Но в секунду я осознал, что это не галлюцинации и никто мне не поможет. Я почувствовал резкий толчок, отдавшийся болью по всему телу и больше не мог пошевелиться. Потом был ещё один толчок, и ещё, и ещё, и ещё, снова и снова, пока я не получил желаемое и не провалился в беспамятство. Я больше ничего не чувствовал, не видел и не слышал. Я потом уже не знал, сколько пролежал без сознания, час, два или несколько дней. Когда я пришёл в себя, я снова почувствовал резкую боль в голове и по всему телу, невыносимую боль. Я долго кричал и плакал, пока не осознал, что всё кончено. Я лежал на этом старом и грязном диване, накрытый своей изодранной куртёнкой и дрожал от холода, но позже понял, что это было от страха. Я боялся снова увидеть эти красные глаза или глумливую улыбку. Боялся почувствовать всё то, через что я прошёл.       Уже очнувшись в больнице, я с ужасом вспоминал как мне сводило ноги и руки, как я с трудом одел свои штаны, которые валялись на полу, порванную рубашку, которая уже не была белой и порванную куртку. Я не мог ходить, когда попытался подняться, больно рухнул наземь, после я уже смутно помнил как полз к двери, превозмогая жуткую боль, как с трудом открывал железную дверь гаража, не зная почему она открыта и где хозяин, как медленно полз по узкому переулку между гаражами тянущимися в ряд, желая добраться до дороги. Когда я добрался, выполз из того места, я уже ничего не помнил. Потом узнал, что прохожие вызвали скорую, так я попал в больницу.       Увидев у своей кровати брата в слезах, у меня больно сжалось сердце. Все те картины ужаса пронеслись в памяти и снова вызвали панику. Следующие дни проносились смутно. Я рассказал всё брату с каждой подробностью, что запомнил, на его лице отражался ещё больший ужас чем у меня, он плакал и извинялся, что не помог мне. Но он не знал, даже я не знал, я не мог понять почему он винит себя. Когда дело дошло до полиции, я умолял, чтобы они не узнали об этом случае, брат понимал почему я прошу не говорить, но он не хотел всё оставлять так. Однако, когда он решил разобраться лично, Фёдора уже не было в его доме и родителей тоже. В школе сказали, что они давно собирались улететь и никто не давал точной информации. Тачи был в бешенстве, я же был рад, что больше не встречу этого человека.       Конечно, без травмы не обошлось, моя психика была разрушена. Я долго находился в больнице, проводил немерено сеансов у психолога и психотерапевтов, принимал кучу лекарств. Но позже случилось повторное несчастье. Наша мама умерла. Мне было страшно смотреть на брата, для него это было очередным шоком, я же просто не понимал ничего. После того случая, я вообще мало говорил и показывал эмоции, не то чтобы я скрывал их, просто ничего не чувствовал. Когда я узнал о маме, то просто сказал «понятно» и всё. Меня никто не винил, Тачи всё понимал. Я не почувствовал ничего, я любил мать, но был лишён чувства жалости. А может нет. Я просто не знал. Я перевёлся в другую школу и только спустя полгода после того случая начал ходить в школу. Никто в новом классе обо мне ничего не знал и я ни с кем не общался, не заводил друзей. Издевки прекратились, но я также остался отшельником всего класса. Много всего произошло в нашей с братом жизни. Но на втором году средней школы всё начало меняться и вошло в нормальное русло.       Я уже неплохо оправился от психической травмы, так говорила мой психолог. Кстати, эта женщина мне невероятно нравится. Брат уже в это время закончил школу и прекрасно работал в нашем семейном кафе. Он стал популярен и в своём роде знаменит в мире кулинарии. Он затаскал меня по своим тренировкам настолько, что порой мне казалось, ещё один шаг и я труп. Но благодаря этим изнурительным занятиям я стал силён и мог постоять за себя. Языки я не забросил и много учился. В школьном рейтинге я всегда занимал место в начале таблицы, бывало первое, но чаще второе или третье. Пожалуй были ребята умней меня. Я снова был не обделён вниманием девушек, но держался всех стороной. Я больше не заводил друзей, знакомых, девушек, да и вообще порой у меня было какое-то раздвоение личности. Брат опекал меня как только можно и нельзя, но это было понятно, помимо пережитого, моё здоровье было слабым с рождения. У меня на протяжении всей жизни случались приступы из-за воспоминаний, которые были заложены во мне подсознательно. И да, есть то, что я ненавижу больше всего, это — дождь, запах пыли, сырости, ржавчины и прогнившего дерева. И ещё есть то, что вызывает приступы паники и страха, это — гаражи. Неудивительно, не правда ли? Хах, после такого-то.       Под конец второго года, к нам перевелись два новых ученика, и, у меня появились друзья. Двое абсолютно разных, но хороших друзей. Это были Ода Сакуноске и Анго Сакагучи. Анго был до жути правильным и приличным, а Одасаку спокойным и добрым. Я честно говоря с ними был тем ещё болваном. Только с ними я вёл себя открыто и придурковато. Но у каждого из нас были свои странности. Всё шло хорошо и наша школьная жизнь быстро закончилась. Мы праздновали свой выпускной только втроём, не считая брата и Кенджи, в нашем семейном кафе. Кенджи, к слову, мне нравился. Тачи познакомил нас когда я был на первом году средней школы и я был немного удивлён. Но мы быстро сдружились и даже подшучивали над Тачи, после чего оба оставались без еды.       Но позже, когда мне исполнилось 20, наше «трио» распалось. Это было серьёзным ударом и сильно меня потрясло. Когда я по нашему обычаю, устоявшемуся за столько лет дружбы, ждал Одасаку и Анго в кафе на своё 20-ти летие, случился какой-то ужас. Одасаку влетел в кафе как ошпаренный и задыхаясь произнёс «Анго… попал в аварию». Мы оба бросились на выход и поехали в больницу, куда отвезли Анго, но опоздали… Когда мы приехали, нам сообщили, что Анго Сакагучи умер в 19:18 по времени. И… оставил подарок для друга, с запиской: «Придурку Дазаю на двадцатилетие, пользуйся, покажешь как-нибудь, что получится»       Мне отдали подарок, который он оставил. Это был набор дорогих красок и кисточек. Да, я неплохо рисовал, но никогда не занимался этим всерьёз, но Анго нравились мои работы. И теперь этот подарок хранится так и нетронутым, как память. Больше я никогда не брался за кисть или карандаш.       После, появилась новая традиция. Каждый год, 19 июня, мы с Одой вспоминали Анго и выпивали, посещали его могилу и подолгу там сидели. Это длится уже три года и этот год, будет четвёртым.       Но пока у меня был брат и Одасаку, а у него я и его сестра, мы продолжали также жить, но уже нас было двое. Этот кретин стал самым настоящим писателем, я был просто в шоке от того какой фурор произвела первая его книга, я не мог поверить и мы даже поспорили, что однажды, я напишу свою книгу. По детски конечно, но мы заключили этот спор всерьёз. Я же стал офисным планктоном, просиживая своё место гендиректора крупной строительной компании. Это работа мне не по душе и вообще не нравится, но мне было всё равно. У меня было несколько небольших романов и один раз даже длительные отношения, но всё закончилось. Так сложилась моя жизнь и всё было спокойно, пока 13 марта, меня не отправили в командировку…

***

— Ну, а дальше ты и сам знаешь, в этом сценарии появился некий Чуя Накахара, — усмехнулся Дазай и посмотрел на своего слушателя. — Придурок в главной роли, — отозвался недовольно Чуя, — Теперь всё ясно… — Чуя ты слишком груб со мной… — обиженно протянул Осаму, — Я ведь и обидеться могу. — Ха?! Обидеться? Да пожалуйста! — рявкнул Накахара и закинув руки за голову, плюхнулся на подушки позади и прикрыл глаза. Уже светало, рассказ Осаму оказался долгим, а Чуя так и не поспал нормально, видимо не быть ему на паре без опоздания. — Хм, может тогда, наказать тебя? Раз метод обиды на тебе не срабатывает, — мечтательно произнёс Дазай. — О чём ты… — но не успел Чуя открыть глаза, как на нём оказался Осаму, — Чт- Слезь с меня придурок! — возмутился Накахара и попытался спихнуть Дазая, но это оказалось не просто. — Чуя… — промурлыкал Дазай, — Ты опять попался в ту же ловушку. — Даже не думай, — пригрозил Накахара, бросая убийственный взгляд голубых глаз, — Я тебя урою. — Боже, Чуя, да я тебя так брошу, — с усмешкой сказал Дазай. — Что?! Ты? Меня? — огрызнулся Чуя, — Да кто ещё кого бросит, — оскалился Накахара. — О, так мы встречаемся? — спросил Дазай, хитро сощурив глаза. — Ну конечно, то есть, стоп! Что?! — удивлённо воскликнул Чуя, растерянно посмотрев на Дазая, — Встре- что? — потрясённо повторил Чуя. — Тогда… — задумчиво начал Дазай, — Надо сходить на свидание! — весело протароторил он, — Что скажешь? Куда бы ты хотел? — Я? Куда… Ну, может на концерт… — потерянно пробормотал рыжик, — Или… — Концерт? Отличная идея! — воскликнул Дазай, — Пойдём на концерт твоей любимой группы, а потом поедим тофу, ты обязан попробовать! Ещё надо сходить в караоке, я отлично пою! А ещё… — Осаму, — перебил Чуя — Мне жаль… — промямлил он и отвёл взгляд, — То, что с тобой случилось… это кошмарно, но я… я теперь рядом, и ты… ну… — Чуя, — ласково позвал Осаму, приложив палец к его губам, — Всё в порядке, я знаю, я тоже рядом… — Ага, — улыбнулся Чуя. — Так что… Можно я… — Дазай приблизился и его губы были в нескольких сантиметрах от Чуиных. — Только один раз, — выдохнул Чуя ему в губы.