Подводка

Подводка бессовестно мажется, пачкает руки и, кажется, марает глубинное спокойствие. Заставляет раздраженно оставлять на обляпанном кране темные и совсем небрежные отпечатки, пополнять коллекцию других, жирных и смазанных. Олежа ищет в зеркале себя, кропотливо собирает, словно паззл. Но в зеркале лишь множество потекших тегов, надписей, посланий. Нос в них где-то затерялся, а щека нелепо застряла между кривой «О» и «А». А еще сердце подпрыгивает так, что приторный туман перед глазами никак не желает рассеиваться. Проскрипевший через зубы мат снова липнет к сырым стенам, будто бы желает усилить вибрацию — музыка здесь, ожидаемо, чересчур громкая. И отвратительная. Такая же отвратительная, как и лишняя ломаная черточка под глазом. Кран скрипит и нехотя извергает из себя изрезанную струю. Вода мутная и воняет от нее чем-то столь же мутным. Касаться не хочется — на ладонях остается жирная пленка. Касаться приходится, как и смачивать очередной ватный диск. В очередной раз приходится растирать кожу, оставлять бледные разводы. Подрагивающая рука вновь берется за кисточку и рвется в бой, грудная клетка неровно вздымается. Рука неопытна, пальцы в панике порхают, силятся взяться за рукоятку поудобнее. А собственные глаза в этом подбитом зеркале смотрятся все так же неправильно. Руки, тонущие в сухой бледности, кудри, смолью разливающиеся на затылке. Абсолютно все. Олежа ненавидит собственную смоль в волосах и чересчур бледные руки. Ожидающий за дверью сказал, что это сводит его с ума. Он сказал, что считает его до одури привлекательным. Говорил не раз и не только сегодня. Не раз Олежа брал в руки подводку и ватные диски, не в последний берет. Смылся или все еще ждет? Лапает сейчас одну из короткостриженых девчонок или пластиковый стакан из ларька за углом? Вселенная, конечно, не схлопнется, если первый вариант окажется верным. Черепная коробка — точно так же, а вот легкие — не факт. Гарантию на сердце тоже никто не давал. Но Олежа торжественно дает ее на неприкосновенность Его ушей и спокойствие собственного языка. Вселенная, естественно, не схлопнется, но очень хотелось бы, чтобы Он все еще ждал и продолжал облапывать доверху заполненный вином стаканчик. И очень хотелось бы, задев узлы на пальцах, принять его и губами коснуться нагретой кромки. Совсем не хочется заставлять Его опускать взгляд на дорогущий циферблат, не хочется, чтобы Он скучающе обводил пульсирующую толпу ярко подведенными глазами. И совсем не хочется, чтобы усомнился. Олежа приказывает руке стать тверже — она будто бы повинуется и будто бы ведет ровнее. Перед глазами плывут надписи, плывут криво намазанные рожицы, плывет собственное лицо. А линия под веком старается не плыть, он контролирует ее, следит. И получается даже сносно. И что-то скомканное, похожее на восторг показывается на горизонте. Кажется, начинает слепить хуже лампы накаливания над безобразным зеркалом. Руки снова дрожат, и по ладоням вновь мажется подводка. Мажется конкретно, но не под глазом. Можно не переживать, можно преспокойно уронить ее, измазанную, в карман свежевыстиранных джинс. Может тогда отец поверит в существование мифической девушки. Олежа понимает — бред, потому довольствуется глухим падением подводки в смятый рюкзак. Не убеждается в том, попал ли вообще — нет времени. Ищет, вновь склеивает свое лицо по кусочкам, самоотверженно старается вернуть четкость взгляда. Даже получается — склеивает две голубые пуговицы, подведенные выстраданными чернильными линиями. Выравнивается восторг, переплевывает лампу накаливания. Новые оттенки начинают удушливо благоухать, кажется, даже лечат высохшие глаза. Спутанные пальцы рывком застегивают громкую молнию рюкзака, подрывают с заблеванного кафеля. Рюкзак послушно подрывается, лямка врезается в плечевой шар, и торопливые шаги беспокоят осколок одной из плиток. Порог двери, отделяющий Олежу от Него, преодолен. Подводка, прежде скользнувшая по внешней ткани рюкзака, медленно переворачивается и беззвучно бьется о дребезжащую стену.