Dislocated

      Ему снится, что где-то на отдалённом горизонте его ждёт Ханна. Её тело очерчено лучами заходящего солнца, волосы окрашены в цвет самой глубокой части космоса. Ему снится, как в этом же самом «где-то» Бет смотрит на них с небес, смотрит, как Ханна и Джош превращаются в одного и того же монстра.       Его первая ночь без сна оказывается сущим адом. Он голодает, но врачи не разрешают ему есть. Капельницы даже близко недостаточно. Она поддерживает сухость в его венах, его внутренности кричат, что это неправильно. Джош понятия не имеет, что всё это значит, но когда он откусывает пальцы медсестре, его тело чувствует себя лучше, и он знает, что что-то не так.       Врачи держат его в этом состоянии, увеличивая дозу его лекарств, до того момента, пока он не станет податливым. Джош старается быть послушным, очень старается, но он так чертовски голоден. Иногда он видит Ханну или Бет, но больше никогда не видит их вместе. Это неправильно и ужасно, и он не может заснуть, пока ему не воткнут иглы глубоко в вены.       Он хочет вернуться домой, увидеть Сэм или Криса, или кого-нибудь ещё, но он не может.       — Ты навредил многим людям, Джош. — его врач говорит ему, значок на её пиджаке гласит: «Купер».       Она постукивает ручкой по блокноту, который держит в руке, её глаза за узкими очками выразительно мягкие и терпеливые. Джош не смотрит на неё, он просто глазеет на стену напротив, усталый и опустошённый. Он ничего не может вспомнить, только отпечатки чувств, которых он не понимает. Кто-то оставил его, кто-то оставил его на морозе в лапах самой смерти, и Джош думает, что он умирает. Но сейчас он здесь, и он так, так сильно голоден.       — Где моя мама?              — Миссис Вашингтон не будет дозволено видеть вас, пока мы не будем убеждены, что вы никому не причините вреда.       — Я не причиняю вам вреда. — выдаёт Джош, не в силах узнать собственный голос. Он пытается щёлкнуть языком, по острым зубам проходится шершавая поверхность кожи, и он чувствует вкус крови. Тошнота подступает к горлу Джоша, глотку обволакивает медный привкус, его внутренности гудят, потому что это так близко к тому, чего он жаждет. Джош пытается пошевелить руками, мягкие наручники на его запястьях немедленно сковывают его движения.       Джош поднимает взгляд на Доктора Купера, считывая тревогу на её лице, пока она тянулась к нему рукой. Он замечает кровь на её лице, и он хочет, он хочет, хочет, так сильно хочет. Джош едва ли распознаёт скачок собственного пульса, или как в палату хлынул целый поток медсестёр. Позади них Джош видит Ханну, переломанное побледневшее тело. Её рот испачкан в свежей и запёкшейся крови, она плачет.       — Тебе нужно слушать врачей, Джош.       Они переворачивают его на бок, и Ханна исчезает из его поля зрения. Желчь обжигает его горло, желудок болезненно трепыхается, чувство некой «необходимости» исчезает, и его рвёт в мусорное ведро. На его спине успокаивающе вычерчивает круги чья-то рука.       Чужие руки вытирают ему рот прежде, чем бескомпромиссно откроют его. Он позволяет им это, глазами выискивая Ханну в ярко освещённой комнате.       — Вам придётся наложить швы. — голос Доктора Купера звенит в его голове, — но ваше тело отвергает кровь. Это хороший знак. Вы прекрасно справляетесь, Джош.       Джош не понимает, что она ему говорит, и он очень устал, но ему нужно знать. Нужно знать, почему его тело ощущается так неправильно, почему кровь на её коже привлекала его, как сирены привлекали своим пением моряков, и почему это всё, о чём он думает. Джош склоняется над кроватью, его снова рвёт.       — Мы повысим дозу капельницы.       Он просыпается в одиночестве, комната утопает в тишине, едва освещённая тусклым светом в самом углу. Джош замечает, что кто-то сидит у его кровати, теряясь в глубоких тенях. Они двигаются медленно, дотягиваясь до его руки, когда Джош садится.       — Ты поправляешься.       Это Бет, её рука холодная. Он не может разглядеть её лица, но он может почувствовать её запах, нарциссы, весна, и запах дома. Его тело ломит, он пытается говорить, но его челюсть отказывается работать. Всё болит. Бет сжимает его руку.       — Ты прекрасно справился. Для нас. Но настало время идти на поправку. — говорит Бет, — ты - всё, что осталось у мамы и папы. Мы мертвы, Джош.       Джош подавляет в себе всхлип, стараясь взять себя в руки, и он хочет сказать ей подождать, остаться ещё ненадолго и просто послушать его. Бет мягко шикает на него.       — Джош. Ты больше никогда не увидишь нас. Но тебе нужно выздороветь.       Её хватка на его руке становится сильнее, стискивая, пока не сдвинутся болезненно маленькие косточки.       — Нет. — каркает Джош, глазами лихорадочно выискивая её лицо. Он может видеть только её руку, бледную и холодную, а остальное - чернота, к которой он не может прикоснуться. Блеск её улыбки мелькает в тени, прежде чем её глаза и рука окончательно исчезнут.       — Ты сделал для нас так много хорошего, Джоши. Так, так много.       И она исчезла. Он хочет кричать, хочет схватиться за неё и крепко держаться, не отпуская. Во рту привкус пепла, его внутренности горят. Но Бет исчезла, и он один в своей больничной палате. Джош сипит, сердце дребезжит в его груди. В его ушах стоит звон, резкий и громкий, и он просто хочет вернуть её обратно. Приборы вокруг него истерично пищат, слышен звук открывающейся хлопающей двери. К тому моменту, когда медсёстры врываются в палату, одна его рука уже вырвалась из наручников. Он почти освободился, его пальцы скользят, покрытые густым красным цветом, но наручники до сих пор на нём, принуждая его вернуться в кровать, и он кричит.       Блеск иглы мерцает на периферии его поля зрения, и Ханна стоит в углу комнаты.       — Слушай Бет, Джош. Слушай врача.       Она прикладывает палец к своим губам, её кожа гниющая и посеревшая.       — Ханна! — Джош тянется к ней. — Ханна, пожалуйста! Не уходи!       Медсёстры безжалостно удерживают его на месте, вдавливая иглу глубоко в его кожу. Комната тускнеет, погружаясь в серые тона, всё вокруг зависает в пространстве, будто поставленное на паузу, и вокруг сияют звёзды. Ханны здесь нет. Джош плывёт в пустоте, будто скользит по пустым внутренностям, которые кажутся тёплыми и влажными.       Когда он просыпается в следующий раз, солнечные лучи просачиваются сквозь открытое окно, и сдерживающие его наручники исчезли. Джош утыкается взглядом в свои колени, руки спокойно лежат на его тазобедренных косточках, покрытых красными, агрессивными шрамами и следами от острых зубов. Он сжимает и разжимает кулак. Джош оглядывает комнату, оформленную в тёмно-синих тонах. Он замечает своего отца, сидящего в кресле напротив кровати, его глаза закрыты, а грудь вздымается и опускается в сопровождении глубокого храпа.       Будто почувствовав взгляд Джоша, Боб просыпается, ударяясь коленями о край кровати. Его веки широко раскрыты, а сам взгляд хмурый, и он никогда не выглядел таким разбитым, словно кто-то взял его кожу и растянул слишком сильно. Взгляд Боба останавливается на Джоше, он расплывается в широкой улыбке.       — Привет, сынок. Как себя чувствуешь?       Джош сглатывает, слегка вздёргивая плечи. Боб берёт его за руку, проводя по его коже грубыми ладонями. Джош оценил этот жест, а затем тяжело вздохнул.       — Врачи сказали, твоё состояние существенно улучшилось. Прошло три месяца с прошлого эпизода. Они сказали, что экзорцизм в сочетании с лечением значительно помог.       Джош озадаченно сдвинул брови. — Что? Вчера ночью у меня произошёл эпизод.       Боб покачал головой. — У тебя могут быть провалы в памяти, ты был в сознании в течение пяти месяцев, но мы пытались ещё в первый месяц. Нам оказали некоторую помощь на второй месяц. Это состояние вернётся к тебе.       Джош не сказал бы, что хотел, чтобы оно вернулось. Он был одержим? Над ним проводили сеансы экзорцизма? Он смотрит в стену, мысленно обрабатывая все пробелы в своей памяти. Джош ничего не вспоминает, кроме того, как проснулся в луже рвоты, а затем как он проснулся привязанным к больничной койке.       — Я их больше не увижу?       Боб сжимает его руку. — Ханну и Бет? Лекарства помогли с этим.       Джош хочет возразить, но он не хочет слышать ответ, который уже знает. — Они мертвы?       — Мне жаль, Джош. — голос Боба надламывается.       Джош прикрывает рот рукой, губы дрожат, и его глаза с силой зажмуриваются. Небольшая дрожь прокатывается по его спине, пока не распространится по кишкам. Тихий всхлип вырывается из горла, горячие слёзы скатываются вниз по его щекам. Боб встаёт с места, притягивая Джоша в свои объятия. Он поглаживает своего сына по волосам, шепча ему снова и снова, как ему жаль, пока Джош всхлипывал в его грудную клетку.       На следующей неделе после различных тестов, включающих в себя кровь, животных, и пациентов-добровольцев, его выписывают из больницы. Джош не уверен, чего они хотят от него, но тупо глядя на пару кроликов в районе часа, сидя на стуле, делая целое ничего, видимо, было именно тем, чего они хотели. Он просит показать отчёты полиции по пути домой. Боб позволяем ему взглянуть, Мелинда воодушевлённо говорит о чём-то с пассажирского сиденья.       Джош перестаёт её слушать, листая отчёты. Он читает интервью Майка и Джесс, и остальных, кто был на Горе Вашингтон. Это долгая история, которая заканчивается тем, что Джош понимает, что у него случился нервный срыв и попытка убить его друзей. Он тихо плачет, когда читает показания Сэм, а затем Криса. Джош перечитывает их раз за разом, пока слова не выжигаются на задворках его разума. Он убил кого-то. Он почти убил Джессику. Он почти убил их всех.       Его комната такая же, кровать аккуратно заправлена, окна широко распахнуты, и он ненавидит это. Всё безупречное и точно такое же, и Джош находит планы его тщательно продуманного мстительного розыгрыша. Он сжигает их во внутреннем дворике, на который выходит его комната, прежде чем сорвать простыни со своей кровати и ударить кулаком по зеркалу. Джош держит окна закрытыми, солнце обжигает ему глаза и он много плачет первые пару дней.       Поначалу он принимает душ в темноте, не желая смотреть на свои выступающие рёбра и шрамы, которые окутывают его грудь, словно находились там веками. Те противные, разместившиеся на его животе, были нанесены им самим. Они сказали, что когда его нашли в шахтах и доставили в больницу, он пытался съесть свои собственные органы. Они накачивали его и не снимали с его лица намордник в течение трёх недель. Шрамы похожи на те, которые есть на его лице.       Джош не выходит из своей комнаты, за исключением тех случаев, когда ему пора принимать лекарства, потому что это то, чего хотели его сёстры. От еды его тошнит. Вкус мяса кислый и слишком знакомый для чего-то, что его мозг усиленно продолжает блокировать. Он всё время блюёт, пока вовсе не отказывается есть. Мелинда пробует салаты, потом смузи, до того момента, пока Джош не умудряется съесть огромные тарелки фруктов. Она продолжает подсовывать ему кучу овощей каждый раз, и Джош даже начинает их пробовать.       Его родители предлагают полностью исправить его лицевые шрамы, поскольку его отец знал прекрасного пластического хирурга, но Джош отказался, вина бурлит в его мыслях за все те деньги, которые Вашингтон уже потратил на него. Он останавливается на том, чтобы зашить большой шрам под его глазом, по пути исправляя остальные. Джош не против небольшого изменения цвета кожи, потому что теперь он выглядит более человечным.       Джош всё ещё ненавидит себя.       Мелинда часто приходит в его комнату, кружа вокруг него, когда находит его плачущим под своей кроватью. Джош тепло приветствует её всякий раз, когда она присоединяется к нему.       — Мы любим тебя. Твои сёстры любят тебя. — шепчет Мелинда. — Когда ты будешь готов, мы будем рядом.       Готовность Джоша наступает месяцем позднее, когда у него появляется распорядок дня. Он помогает своему отцу, редактируя сценарии и изучая старые фильмы, попутно сохраняя старые записные книжки для личных целей. Готовность Джоша очень сильно ощущается как принятие и прощание.       И когда он готов, Мелинда делает первый звонок Крису. Стоя на лестнице он слушает, как она ходит по своему кабинету, её голос лёгкий и обнадёживающий. Джош ненавидит это, ненавидит, как это вселяет в него надежду. Но Крис приходит и остаётся, и Сэм тоже.       Это словно глоток свежего воздуха.