Люди говорят

Люди говорят, ты не можешь защитить того, кто дорог, ценой собственной жизни. Люди говорят, тем самым ты его убиваешь. Люди говорят, ты должен стоять в стороне и молча наблюдать, как умирает твой любимый человек. Люди говорят, ты не должен ему мешать. Люди говорят, для этого нужно мужество, желают быть терпеливым. Люди говорят, но не слушают, когда на их глазах погибают их близкие. Люди говорят, бла-бла-бла-бла-бла… …И их голоса сливаются в единую какофонию в твоей голове. Когда же они заткнутся?! Какаши не был человеком чрезмерно скрытным. Единственными вещами, которые он прятал, были изуродованное шрамами лицо и печальное прошлое… ну и ещё, пожалуй, привычку курить в уборной института в перерывах между парами: нервная работа и безрадостная жизнь требуют, знаете ли, качественного дыма в лёгких, которым можно заглушить ту ноющую пустоту в области сердца, которая не даёт покоя ни днём, ни ночью. Прямо сейчас преподаватель современного японского Какаши Хатаке стоял в паре кварталов от «своего» института и облегчённо выкуривал четвёртую сигарету за день, оказавшийся настолько загруженным, что мужчине едва хватало времени на передышку. Он облокотился о фонарный столб и лениво разглядывал суетящихся, спешащих куда-то людей. Ой! — Ох, простите, Хатаке-сенсей!.. Какаши, опешивший от резкого столкновения с кем-то (судя по всему, молодой девушкой), удивлённо вскинул голову. Сакура Харуно. Студентка второго курса сбила его с ног, повалив на землю. — Ничего… страшного, — потирая ушибленный бок, максимально дружелюбно (насколько это было уместно в данной ситуации) отозвался он. Мужчина встал, быстро отряхнулся и ладонями обхватил руки девушки чуть выше кистей, чтобы помочь ей подняться. Неожиданно она дёрнулась, болезненно выдохнув. Какаши тотчас же выпустил девушку и, извинившись, недоумённо взглянул на свои руки. Алыми пятнами на ладонях и пальцах мужчины смазалась кровь. Едва различимый, металлический запах появился в воздухе. Девушка дважды моргнула, наблюдая за реакцией Хатаке; её большие, зелёные глаза глядели испуганно, но в то же время в них светилась какая-то болезненная надежда, немой крик. Всё это длилась всего мгновение, потому что в следующую секунду она, сдавленно промямлив что-то вроде: «Извините», развернулась и рванула прочь. Сердце подсказывало Какаши, что нужно бы побежать за ней, догнать, отвести в больницу, сделать хоть что-то. Однако нечто заставило его стоять на месте, будто он был неподвижной бронзовой статуей, бездушной куклой, и тупо смотреть в спину удаляющейся девушке. Рассудок, точно ведро ледяной воды, окатил мужчину осознанием: «Сейчас он ничем не сможет ей помочь». Вообще Хатаке давно заприметил среди серой массы студентов Харуно. Уж слишком сильно она выделялась из посредственных, вечно измотанных учёбой и недосыпом, юношей и девушек. Яркая, сильная духом, она воодушевляла тех, кто был на грани, кто опускал руки и готов был сдаться без боя; её способности в учёбе также были довольно впечатляющи: девушка училась на факультете химических технологий и всего за два года обучения стала одной из самых лучших студентов своего университета. Если бы Хатаке пришлось когда-нибудь одним словом описать Харуно Сакуру, он бы назвал её «Сокровище», и никак иначе. Только вот в последние несколько месяцев Какаши видел, что глаза её потеряли живой блеск, потускнели: вела она себя ровно так же, как и всегда до этого, только во всём её облике чувствовалась какая-то… фальшь, надломленность. Было ли это на самом деле, либо мужчина просто накручивал себя, — он не знал… Но отчего-то глядя на неё, на её улыбку, которая больше не касалась глаз Сакуры, Какаши испытывал почти физическую боль. Казалось, что силуэт девушки, будто старинная картина, был покрыт трещинами: коснёшься её — она осыплется на тысячи частиц. И каждый раз винил себя за излишнюю драматичность, никому не нужную эмпатию и, словом, за всё то, что он пытается с трудом запихнуть, затолкать, похоронить глубоко в сердце, чтобы никто больше не смог потревожить безмятежный океан его души. Но теперь… Теперь Какаши знал. Знал, что был прав. И думал, что отдал бы многое, лишь бы это оказалось дурным сном. Ночью Какаши не мог уснуть. Только он прикрывал веки, чтобы погрузиться в царство Морфея, как перед глазами всплывали окровавленные ладони и руки девушки, все в бинтах, через которые сочились бордовые разводы. Хатаке не понимал, что с ним происходит, причину своего отношения к девушке. Он пытался зарыться носом в личные книги, с головой погрузиться в излюбленные истории. От мыслей кружилась голова, поэтому он много курил, чуть ли не до тех пор, пока не начал задыхаться едким дымом в лёгких. И только тогда в голове проблескнули трезвые идеи. Хатаке придерживался жизненного принципа: если не можешь разобраться с тараканами в своей голове, то и трогать их не стоит. Но когда дело доходило до чувств окружающих… Тут уж он изо всех сил старался держаться в стороне. На этот раз он решил не действовать опрометчиво: очевидно, что-то сильно ранило девушку, раз она пошла на такое. Отсюда Какаши пришёл к умозаключению, где лучшим способом решить половину проблемы было выяснить «раздражитель» и устранить его. Разбираться с последствиями тогда было бы легче. «Чёрт, а мы ведь толком-то и не знакомы… Разговаривали раз пятнадцать, да и то, во время лекций», — мысленно ворчал сам на себя Хатаке, но упорно натягивал джинсы с водолазкой, собираясь на работу, твёрдо уверовав в то, что должен помочь девушке, удержать её от тех ошибок, которые раньше совершал сам. Слухи — лучший инструмент для того, чтобы узнать или распространить информацию о человеке. Люди имеют привычку говорить, говорить, говорить то, о чём не думают, кривить душой и поливать друг друга грязью. Поэтому Какаши, тяжело гремя берцами, быстрым шагом направлялся в деканат. — Доброе утречко. Сегодня, как ни странно, вы не опоздали, Хатаке-сан, — Эбису-сан, который отличался от остального педагогического состава наиболее скверным характером, счёл своим долгом подколоть и без того обеспокоенного Хатаке. Тот не отреагировал, поклонился другим присутствующим и уселся в дальний угол, показательно вытащив книгу «для чтения». Остальные преподаватели уже через минуту перестали обращать внимание на Чудика, как за глаза его окрестили, и вернулись к активному обсуждению грядущей проверки, нового имиджа одной из старших студенток, юбилея декана университета Цунаде-шишо и прочих маловажных для мужчины вещей. Он уже собирался встать и уйти, чтобы не слышать этой болтовни, как внезапно до его уха донеслись приглушенные обрывки разговора между Сарутоби Асумой и Куренай, женатой парой: — Да… бедная девочка… — Харуно-сан сильная, Асу, она выдержит… — Помочь бы чем… Не каждый вынесет такое унижение от любимого человека, — мужчина задумчиво почесал затылок. — Да… А что насчёт герберов, нужно ли нам сегодня навестить твоих… Большего Какаши и не мог здесь узнать, поэтому он, не выдавая своей тревоги, потянулся и ленивой походкой вышел из кафедры. Значит, абьюзивный бывший… или ещё не бывший? На самом деле Какаши понятия не имел, как заговорить с девушкой, поэтому даже на парах старался не смотреть в её сторону. В отличие от самой Сакуры. Чёрт, да она буквально прожигала его взглядом! Мужчина все два часа современного японского был вынужден держать лицо безэмоциональным (что ему, к слову, удавалось превосходно) и объяснять новый материал. После пары, когда все студенты вышли из аудитории, Сакура, как ни странно, осталась. Она решительно подошла к преподавателю, но стоило ей только взглянуть в его глаза, как решительность тут же исчезла с её лица. Она замялась и, снизив голос на полтона, пролепетала: — Хатаке-сенсей, я… — Не волнуйся, я не собирался кому-либо рассказывать, — спокойно отозвался сенсей. Лицо девушки мгновенно озарилось: — Спасибо! — Но это не значит, что я одобряю подобные вещи, — поспешил Какаши умерить её пыл. Харуно нахмурилась, и Хатаке тут же проклял себя за свою резкость и недостаток коммуникативных навыков. — Вам не понять! — сказав это, девушка развернулась и буквально вылетела из аудитории. И снова Какаши остался стоять в одиночестве, ругая свою нерасторопность и чёртову сухость последними словами. Что такое любовь? Книги описывали это чувство, как одно из самых светлых, самых тёплых эмоций, воспевали любовь в бессмертной литературе и возносили до небес. Учёные же называли это каким-то «биохимическим процессом, происходящим в головном мозге», без красиво обёрнутых философскими фразочками, без пустых слов, звучащих величественно только на бумаге. Какаши же знал, что любовь всегда приносит боль. Как бы ты не бежал от неё, она находила тебя, как бы хорошо ты не прятался, накрывала волной и сотрясала все твои внутренности своей силой и мощью. А когда ты лишался человека, которого любил, то умирал сам, тысячи — нет — десятки тысяч раз. Голоса… голова раскалывалась ото всех голосов, которые что-то говорили, утешали, снова говорили: «Бла-бла-бла… Ты должен быть сильным, продолжать жить… Бла-бла-бла». Поэтому в одно прекрасное утро Какаши решил стать бесчувственным. Ему плевать. Больше у него ничего нет, так какого чёрта он должен заморачиваться?! Но где-то на краю сознания Хатаке понимал, что никогда не избавится от ощущения потери: отец, Минато-сенсей, Рин, Обито навсегда оставят отпечаток в его сердце, навсегда останутся с ним, куда бы он не отправился. И шрамы на лице и всём теле будут служить тому подтверждением. На следующий день Сакура уже не выглядела столь обеспокоенной — она выглядела угнетённой. И рукава её водолазки стали длиннее, чем обычно. Страх липкими лапами схватил Какаши за горло. Она снова делала это. Не дожидаясь начала лекции, мужчина схватил первые попавшиеся конспекты, лежавшие на кафедре, и подошёл к девушке: — Харуно-сан, не могли бы вы помочь мне вот с этими документами? Окружавшие девушку студенты смолкли от удивления, сама же Сакура чуть ли не подавилась воздухом, но сдержала себя и, положительно кивнув в ответ на просьбу, ответила: — Когда? — Сколько у тебя пар? — Четыре. Остались ещё две. — Тогда после четвёртой пары приходи в… хм… двести третью аудиторию. Это не займёт много времени, уверяю. — Хорошо. Время тянулось медленней черепахи на конкурсе медленных черепах. Какаши то и дело поглядывал на ручные часы, нервно курил в кабинке, стоя ногами на толчке, скрываясь от уборщиц, поправлял многослойную маску на лице. На самом деле у него было всего три пары, но он не мог — не хотел — оставлять девушку снова бороться со своими демонами в одиночку. Кто он ей? Никто. Кто она ему? Никто. Но возможно именно эта «даль» между ними и позволила Хатаке бесцеремонно пытаться вмешиваться в её жизнь. Он понимал, что никто его об этом не просил, однако… Он не мог придумать достаточно веского оправдания для того, чтобы тревожить и без того хрупкий мирок девушки, понимал, что не сделав ничего, лишь поможет ей умереть. Как мужчина, тогда ещё подросток, научился курить? Никто и никогда не спрашивал его об этом, а он сам и не рассказывал. Каждая сигарета была наказанием. Выкурил — потушил о запястье. Выкурил — потушил… Шрамы на руках, от ладоней до изгибов локтей, до сих пор напоминали о том болезненном прошлом. Какаши выбирался из этой ямы самостоятельно (ну, почти: Минато-сенсей, переведённый к ним на третьем году старшей школы, всерьёз занялся душевным состоянием своего ученика). И никому не пожелал бы повторить этот опыт. Четвёртая пара подходила по времени к своему концу, поэтому Какаши схватил кое-какие документы, с которыми реально нужно было разобраться, и поспешил к аудитории, в которой проходило последнее занятие у Сакуры. Чтобы девушка его не увидела, он снял зелёный жилет, встал около стеллажей с книгами, краем глаза наблюдая за дверью. И вот двери открылись, студенты, облегчённо вздыхая и галдя, повалили из аудитории. В толпе Какаши отыскал знакомую розовую макушку, которая отошла от остальных и встала в стороне, пропуская старших. Она колебалась. Идти или не идти? Всё-таки ученический долг оказался сильнее боязни оставаться наедине с человеком, который знал о её слабостях. Поэтому девушка потопталась ещё немного на месте, собралась с мыслями и направилась в сторону двести третьей аудитории. Какаши облегчённо выдохнул. Подождав минут пять, он пошёл вслед за Сакурой. К тому времени, размышлял Хатаке, она должна была бы уже немного успокоиться и набросать в голове пару-тройку дежурных фраз ради приличия. — Ах, прости-прости, Цунаде-шишо просила занести ей отчёты, и мне пришлось несколько ей приврать (я уповаю, ты меня не выдашь!), что я оставил их дома, — он вытащил из-за пазухи стопку бумаг, скреплённых степлером, в ответ на скептический взгляд студентки, — поэтому принёс их сюда. — Но почему вы попросили именно меня? — перехватывая у мужчины документы, осведомилась Сакура. Какаши мастерски сымитировал изумление глупостью вопроса: — Э… потому что ты одна из лучших учеников на потоке, — он невзначай закатал рукава своей рубашки и обречённо вздохнул. — Ты же умница, Сакура-чан? Девушка опешила от такого обращения, но не успела возмутиться, поскольку Какаши принялся объяснять, что именно не понимает в «этих идиотских новых формах заполнения отчётов». Спустя где-то минут двадцать работы Сакура внезапно обратила внимание на запястья Хатаке. Он писал текст на бумаге, и рубашка лишь немного прикрывала оголённые предплечья мужчины. Белые круглые точки, каждая диаметром в сантиметр. Десятки точек. Отчасти она понимала, что это было такое, но, словно завороженная, всё равно потянулась и кончиками пальцев провела по рубцам. Какаши «удивлённо» поднял взгляд: — А? Девушка смутилась, но всё-таки спросила: — Что это? — Шрамы. — Я вижу, — раздражённо фыркнула она. — Откуда они появились? — Сам себя наказывал, — будто бы это ничего не значило, непринуждённо отозвался Хатаке. — Ошибки молодости, одним словом. Девушка сердито воскликнула: — Так вы для этого меня позвали? Сказать о том, что «всё будет хорошо», «всё наладится»?! Какаши поднял свой самый мягкий взгляд, на который только был способен, и со всей искренностью в голосе попытался донести до неё простую, но необходимую мысль: — У тебя есть кто-то, с кем ты можешь обсудить свои повреждения? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — В любом случае, ты всегда можешь поговорить об этом со мной. Посмотри на меня, Сакура-чан. Это не пустые слова. Возможно, я не понимаю сути твоей ситуации или твоих побуждений, но ты… ты не должна проходить через это сама. Сакура промолчала и разорвала зрительный контакт, сглотнув комок, подступивший к горлу, и только уголки её глаз покраснели от непролитых слёз.