Люди говорят

В салоне машины было тепло. Только вот Сакура тряслась не от холода. Какаши-сенсей заплатил за такси гораздо больше, чем было необходимо, потому как оказалось, что мужчина «вызвал машину» ещё за пару часов до окончания рабочего дня девушки (позже за чашкой ароматного кофе, которым Харуно угостит преподавателя, она выяснит все подробности появления Хатаке-сана в нужное время в нужном месте и выслушает его: «Там тип подозрительный околачивался, вот я и остался тебя ждать»). Водитель сердито взглянул на нерадивую нанимательницу, из-за которой Какаши-сан заставил его простоять несколько часов без дела. Однако Сакура не обратила на это внимания. Все её мысли были заняты им. Его облик ассоциировался теперь у девушки с безлунной ночью, без капли света, и глубоким океаном, чьё чёрное дно затягивает тебя своей глубиной и душит, душит, душит… С каждой минутой Харуно чувствовала, что едва ли может находиться в сознании. Буквально вывалившись из автомобиля, она кое-как доковыляла до квартиры и рухнула на кровать. Состояние ухудшилось: теперь, когда она попыталась встать, руки, согнутые в локти, не хотели поднимать остальной вес тела. Поэтому до ванной Сакура добралась ползком. Её лёгкие судорожно глотали воздух, который Харуно не успевала вдыхать. Больше, больше, господи, больше!.. Из глаз же, напротив, не переставая, лилась солёная влага, замутнившая большую часть обзора. Девушка чувствовала удушье, поэтому остатками сознания сообразила, что паническую атаку ей поможет преодолеть контрастный душ. В какой-то мере она оказалась права: тело, просидевшее под холодными струями нещадящей воды минут десять, перестало столь сильно дрожать, а слёзы, которые только усугубляли плачевное состояние Сакуры, течь из-под сомкнутых век. Просчиталась она только в одном: стоило Харуно вылезти в тепло сухого воздуха, как её мысли снова пришли в беспорядок, а перед глазами встал его, Саске, будь он проклят, Учихи, силуэт. Теперь, словно страшный сон, девушку преследовал её собственный, персональный кошмар: Учиха в ночном, лунном свете. И чтобы прийти, чёрт возьми, в себя, девушка вынуждена была прибегнуть к более жёсткому методу. Шатаясь из стороны в сторону, Сакура добрела до спальни и рухнула в постель. Она чувствовала себя какой-то полупьяной, измученной. Внезапно она разозлилась. На саму себя. На своё тело, которое всё никак не хотело, блять, слушаться. На эту грёбаную жизнь, где она не может просто собрать вещи и переехать в другой город; где не может рассказать своим лучшим друзьям о случившемся с ней и попросить помощь… Только вот помощь у неё была. Но стыд и смущение, штормовыми волнами накатывающие на девушку каждый раз, когда она просто говорила с сенсеем о порезах, не давали Харуно осмелиться попросить больше. А ведь рано или поздно он сможет сложить полную картину произошедшего с его ученицей… Но Сакура старалась не думать об этом. Внезапно ей до боли захотелось излить кому-нибудь душу, поделиться хоть краем обуревавших её чувств. Кому-нибудь, кто бы понял. И, отбросив все сомнения и страх, девушка начала писать сообщения своему учителю. Короткие — по нескольку слов. Одно. Два. Пять. Десять… Крепко сжимая в ладонях телефон с открытым «Написать сообщение», Сакура и не заметила, как провалилась в сон. Вскоре всё вернулось на круги своя. А если выражаться точнее, то стало больше походить на нормальную жизнь. Хатаке-сан, наверняка, и не догадывался, но для девушки он стал настоящей отдушиной, островком спокойствия в бесконечной череде похожих друг на друга дней. Сакура больше не строила воздушных замков из ничего: она понимала, что мужчина становится ей всё более симпатичен, а Сакуре он помогает, если не из жалости, то из собственной добросердечности. — Сенсей! — Ма-а-а, Сакура, ты меня напугала… — дёрнулся от резко налетевшей на него студентки Какаши, стоявший около автомата с холодным кофе, и продолжил ворчать себе под нос: — Да как же работает эта адская машина?.. Чем больше я вожусь с ней, тем больше мне хочется курить. Снисходительно усмехнувшись: «Пожилым курить вредно», девушка подошла к автомату и элегантным движением руки впечатала свой кулак в холодное металлическое покрытие. «Адская машина» обиженно фыркнула и выплюнула банку с напитком. Какаши присвистнул, лениво хлопая в ладоши: — Потрясающе, Сакура-чан, где ты такому научилась? Ещё немного, и я начну тебя бояться. — В подростковом возрасте занималась тайдзюцу, хотела быть похожей на… — и вдруг озорные искорки в глазах Харуно померкли. — Впрочем, неважно, на кого я там хотела быть похожей… «Всё равно я уже похоронила это вместе со своей любовью», — мысленно добавила она. — Знаешь… Пусть я и сказал тогда про «то, что нас не убивает…», но это не совсем так. Вся правда в чём? Жизнь — штука непредсказуемая. Кто-то опускает руки после первого же падения. А кто-то — напротив — учится на ошибках и неудачах, — Какаши протянул студентке банку с клубничной газировкой, которую девушка очень любила, и потрепал по голове. — Всё будет хорошо, Сакура-чан, ты не обязана проходить через это в одиночку. Я верю в тебя. Отчего-то Какаши-сенсей всегда знал, что лучше всего сказать Харуно в такие моменты. Так случилось и в этот раз. Хатаке снова поддержал её. И от осознания, что рядом, словно непоколебимая скала, был кто-то столь надёжный, в сердце девушки, измождённого несколькими месяцами шторма, наконец наступил штиль. В тот же день, когда случился этот разговор по душам с банками вкуснейшей газировки, Сакура, пожурив преподавателя за его «странную любовь к едкому дыму», попросила встречать её после работы, когда сам Хатаке не занят чем-то более важным. Какаши-сенсей охотно согласился. Однако недолго было длиться этому умиротворению в их жизнях. В последний вечер, шагая в ногу с Какаши, Сакура была обеспокоена настороженностью во всём его облике. Конечно, он пытался замаскировать своё настроение под «спокойствие-умиротворение-контроль», однако и сама Харуно не была столь проста: какое-то чувство неправильности происходящего, иррационального страха, бурлящего где-то под кожей, не покидало её тела весь путь, вплоть до самого дома. И только Сакура сняла верхнюю одежду, как какое-то предчувствие чего-то ужасного потянуло её назад, к Какаши. Что-то определённо было не так. Она нашла его лежащим на холодном асфальте. Первые снежинки осторожно кружились в воздухе, оседая на его пепельные волосы, плечо, бок, ноги, подогнутые к животу. Одежда была смята и в нескольких местах разодрана. На руках костяшки были разбиты в кровь, которая уже успела запечься в кровь. — Какаши-сан… Нет. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. Только не он. ТОЛЬКО НЕ ОН. Молниеносно среагировав, Сакура принялась осматривать, есть ли переломы или признаки внутренних кровотечений на теле мужчины. Видимых повреждений было много: синяки, ссадины и даже раны… И только Харуно собралась вызвать скорую, как осознание «чёртов-телефон-остался-дома!» пронеслось красной строкой у неё перед глазами. Твою мать. Разум девушки начал хаотично обдумывать произошедшее: «До ближайшей больницы полтора километра — не дотащу. А до квартиры будет гораздо ближе», — так и решив, Харуно закатала рукава и взвалила на себя побитое тело мужчины. На удивление, Какаши-сенсей оказался легче, чем Сакура могла предположить, однако в то же время он всё ещё оставался мужчиной. Высоким и крепким мужчиной. Сакура считала про себя шаги, чтобы не думать о том, будто от тяжести у неё вот-вот оторвутся руки. Но хуже того была другая проблема… От него пахло ментолом и сигаретами. «ААААААААААААААААААААА», — вот и вся та гениальная информация, которую преподносила девушке её не самая благоразумная часть мозга, когда Харуно снова и снова возвращалась к этой мысли. «Ну за что мне такая карма-то, а?! Почему Какаши-сенсей такой идеальный, а?!» Едва дотащив мужчину до входной двери (благо, в доме был лифт, и студентке не пришлось волочь Хатаке-сана на четвёртый этаж), Сакура влетела в глубь квартиры, отыскала смартфон и собралась уж позвонить наконец, когда… — Ш-ш-ш, — Какаши, только что пришедший в себя, приложил палец к губам. — Не надо, Сакура-чан… Всё… хорошо. — Да в каком ж месте всё хорошо-то?! — размахивая руками и указывая на многочисленные ссадины, возмутилась девушка. — Вы хоть понимаете, в каком состоянии сейчас находитесь?! Окончательно придя в себя, Какаши сделал попытку встать с татами, на которые предварительно уложила его девушка, но она обернулась неудачей, поэтому он уставился пустым взглядом в стену. — Бывало и хуже. — Вы хоть понимаете, настолько сильно я волновалась?! — не обращая внимания на его спокойный тон, продолжила наступать Харуно. — В-вы хоть понимаете, как сильно я?!.. От переполняющих её чувств, девушка почувствовала, что ноги её не держат, поэтому она медленно осела на пол возле Хатаке. Её вдруг затрясло. Сенсей молчал. — Я, — спустя пару минут полной тишины, прерываемой лишь тиканьем настенных часов, Сакура заговорила непривычно сиплым голосом, — никогда ещё… я никогда ещё так сильно не переживала, что могу кого-то потерять… Я… Но не успела она закончить последнюю фразу, как Какаши вдруг резко притянул её к себе в объятия так, что Харуно невольно пришлось податься тело вперёд. Тепло. В его объятиях было так тепло… Сакура и не думала, что чьи-то объятия могут быть такими… нежными? Обволакивающими. Как будто девушку укутали в мягкое-мягкое одеяло и… Объятия Какаши дарили чувство защищённости. Чувство защищённости, которого Сакура не испытывала в последние несколько лет. — Не надо: вам же больно… — она неохотно отстранилась. Мужчина ласково потрепал её по голове: — Зато ты теперь не дрожишь. И правда: холод отступил. Сейчас ей не потребовалось причинять себе физическую боль, чтобы прийти в себя. Это чувство было удивительным, но, чёрт возьми, таким приятным!.. С той поры прошло ещё несколько месяцев. Абсолютно очаровательных, чудесных месяцев, полных клубничной газировки, сигаретного дыма и редких, но столь необходимых им обоим — Сакуре и Какаши — объятий. Эта маленькая идиллия стала их собственным мирком, где царили размеренность и уважение друг к другу. Сакура понимала, что её чувства к этому (вечно растрёпанному и немного неуклюжему) сенсею были чем-то вроде платонической любви, и, пусть она до конца так и не осознавала всех побуждений Хатаке, всё же решила жить настоящим, не зацикливаясь на травмах. Однако также нельзя заявить, будто она перестала вредить себе: иногда триггеры, побуждающие её снова взяться за нож или любой другой острый предмет, были столь сильны, что только холод острия мог помочь не сойти с ума. Обратной стороной медали был факт: объятия, которыми в подобные минуты мог поделиться Какаши, действовали намного лучше. И приятней, если уж на то пошло. Гораздо приятней. Мысль, послужившая толчком к новому повороту в жизни Сакуры, появилась в жизни девушки крайне внезапно и сгенерирована была никем иным, как Ино Яманака — той самой подругой, у которой Харуно жила после расставания с Саске и которой она звонила теперь почти каждый день, чтобы поделиться впечатлениями или мыслями. — И вот тогда Какаши-сенсей сказал… — Слушай, лобастая, — Ино, которой уже было невмоготу выслушивать от подруги её бесконечное «Какаши-сенсей то», «Какаши-сенсей сё», решила беззлобно поддеть её: — Ты так много говоришь о Хатаке-сенсее, ты в него влюбилась что ли? Чёрт. — Что? Я не… Я не… — смутившаяся Сакура бросила трубку. — Мне нужно бежать! ЧЁРТ ВОЗЬМИ. Сакура, сконфуженная резким осознанием, схватилась за голову и взвыла: «Да где ж в прошлой жизни я так накосячила-то?!».