Поиски утраченного

10 февраля

— Почему ты не сказал, что у тебя сегодня день рождения? Баки стоял у кровати, сжимая в руках несколько открыток, адресованных Питеру. Время близилось к десяти утра. С первого этажа доносился запах пряной выпечки и жареного сыра. В коридоре слышались женские крики, и общая атмосфера суматохи, какая бывает в преддверии больших праздников, напирала на закрытую дверь. Питер закутался в одеяло по самую шею. Он щурился из-за дневного света, но всё равно глядел на Баки. Растрёпанные волосы навевали мысли о беспокойных снах. — Я не праздную дни рождения, — сонно пробормотал Питер. — Однако твои друзья так не считают, — Баки перебирал открытки, как игральные карты. — И знают, где тебя найти. — Я не хотел попадать на первую страницу «Ежедневного пророка» снова. — Снова? — переспросил Баки, но тут же сообразил. — Ах да, Джонни Шторм тоже прислал тебе что-то. Какой-то свёрток. Питер, уже не щурясь, сел на кровати. Он взял из рук Баки открытки, которые тут же отложил в сторону, и свёрток, запечатанный в винтажную рождественскую упаковочную бумагу. К свёртку прилагалось письмо. Паркер не знал, с чего начать. Его взгляд бегал от свёртка к конверту и обратно, но это не помогало принять решение. В чём-то Баки его понимал, ведь Питер наверняка предполагал, что может быть в посылке и в письме, оттого и не решался вскрыть ни то, ни другое. — Начни с письма, — пробормотал Баки. — А я принесу завтрак. Он уже повернулся к выходу, чтобы дать Питеру время побыть наедине с самим собой и своим прошлым, как вдруг тот потянул его за длинный рукав пижамной кофты, под которым он прятал свои шрамы, и усадил на кровать рядом с собой. — У меня нет от тебя секретов, — прошептал Питер и вскрыл письмо. Хоть любопытство пыталась взять верх, Баки держался. Почерк Джонни Шторма был мелким и аккуратным, но он всё равно с трудом разбирал написанное, главным образом потому что сам этого не хотел. Он боялся увидеть и узнать лишнее, совершенно не желая портить этот день такой ерундой. Он всё ещё помнил то воспоминание Питера, которое тот показал случайно: Джонни Шторм с обручальным кольцом. И не забыл все те чувства, которые испытывал он сам за Питера. Он не сомневался в искренности Питера. Скорее просто не хотел дразнить себя и давать новую почву для размышлений. Так что он выхватывал лишь немногое. «...я не держу на тебя зла и понимаю, что так даже лучше не только для тебя, но и для меня...» «...я видел твою улыбку на первой полосе «Ежедневного пророка»....» «...было бы здорово остаться друзьями, не знаю, входит ли это в твои планы...» «...я нашел это в прикроватной тумбочке и подумал, что следует вернуть тебе...» — Какой, оказывается, Джонни Шторм ранимый, — буркнул Баки тихо. В ответ Питер заливисто рассмеялся. — Джонни не просто ранимый, он та ещё королева драмы, — сказал он, откинув письмо в сторону. — Но он правда хороший парень. — Хороший? — Да, хороший. Но не лучший, — и с этими словами Питер легко чмокнул Баки в щёку. Паркер смял пальцами упаковку, обнажая содержимое свертка. Баки увидел кожаную обложку чёрного цвета, следом из-под крафтовой бумаги показался нарисованный жёлтый ромб, фактурный как драгоценный камень. Улыбка Питера, с которой он глядел на эту книжку, показалась Баки немного сумасшедшей, а взгляд — удивлённым, и причину этого удивления он понять не мог. Открыв книгу, Питер стал быстро перелистывать пустые страницы. Он как будто что-то искал, иногда останавливаясь и внимательно рассматривая чистый лист. Наконец, пролистав где-то до середины, он показал один из таких листов Баки. — Я совсем забыл об этом, — воскликнул он довольно. — Это, конечно, не Омут памяти, но всё-таки это лучше, чем ничего. — О чём ты? — Баки недоуменно смотрел на пустой лист. — Это мой личный дневник, Джеймс, — воодушевлённо пробормотал Паркер. — И здесь, начиная отсюда, очень много написано о тебе. — Питер, здесь ничего нет. — Это же личный дневник. Вот, возьми. Баки без вопросов принял от Питера блокнот. Какое-то время лист так и оставался пустым, и он решил, что Паркер просто забавляется. А потом из ниоткуда начали просачиваться чернила, и чёрные буквы складывались в слова и в предложения. Поначалу Баки выхватывал лишь обрывки фраз, не дождавшись, когда вся страница отразится целиком. Питер писал что-то про простуду и жаловался на низкую температуру в библиотеке. Увидев своё имя, Баки уже не мог оторваться. «...Джеймс приходил в библиотеку сдавать учебники. Я старался не пялиться и в этот раз, наверное, всё сделал как надо, потому что гребанная температура не дает сосредоточиться ни на чём...» Ниже, красными чернилами было изложено следующее: «ТОТ САМЫЙ МОМЕНТ!!!» — Что это значит? — спросил Баки, указывая на надпись. Заглянувший в дневник Питер улыбнулся. — Что ещё за «момент»? — Если я скажу тебе, дальше будет неинтересно читать. Желание поспорить странным образом переросло в желание вернуться к чтению. Что Баки и сделал. Он читал, листая и цепляясь взглядом за своё имя, иногда останавливался на записях, в которых о нём не было ни слова, зато там Питер рассказывал очень много о себе. И хоть он знал, что это не поможет ему узнать настоящего Питера, он был не против познакомиться с его менее опытной, юной версией. Баки так зачитался, что не заметил, когда Питер ушёл, оставив его одного. За дверью, ведущей в ванную комнату, шумела вода. Он, удобней устроившись, снова принялся за чтение. Он прочитал про их первый с Питером поцелуй, понял, о каком «том самом» моменте было написано красными чернилами на ранней записи про библиотеку, прочувствовал на себе волнение Питера перед первым, настоящим свиданием, и о первой ссоре, случившейся перед вторым испытанием Турнира Трёх Волшебников. Несмотря на то, что ничего из прочитанного Баки не помнил, читая, он погружался в записи так сильно, что выстраивал воспоминания о том или ином событии через взгляд Питера. И это ему нравилось. Потому что даже такие, ложные, насильно вложенные в память воспоминания были лучше, чем ничего. Из ванной комнаты Питер вышел уже одетый в обычную одежду — рубашку-поло светло-серого цвета и синие джинсы — и, поправив одеяло, сел на кровать рядом с Баки. Только тогда Барнс отложил дневник в сторону. — Ну, есть продвижения? — с надеждой спросил Питер. — Что-нибудь вспомнил? — Нет, — сказал Баки, но в его голосе не слышалось ни грусти, ни разочарования. — Но мне нравится смотреть на себя твоими глазами. Этот Джеймс мне нравится больше, чем тот, которого я видел в отражении много лет подряд. И кстати, у меня есть кое-какие вопросы по тексту, я... — Не сейчас, — попросил Питер. — Давай договоримся так: сначала завтрак, а потом вопросы. Баки, вспомнив о том самом первом поцелуе, о котором только что читал, поддался вперед и, ни секунды немедля, поцеловал Питера. Этот искренний порыв не оставил Паркеру и шанса вырваться, так что все попытки остались где-то в воображении Баки. Завтрак всегда мог подождать. По правде говоря, желание забыть про завтрак и остаться здесь с Питером, перечитывая его дневник сейчас казалось самым естественным во всей его жизни. Он всё ещё не знал, сможет ли когда-нибудь вернуть себе память. Не знал, оживут ли воспоминания из дневника Питера в его голове, и, если честно, не загадывал. Экспертиза палочки его похитителя — бывшего главного мракобрца Мейса — дело не первоочередной важности, и Баки, промучившийся годами в заточении, прекрасно это понимал. Поэтому он и торопился с созданием новых воспоминаний о мире, о жизни и о его взаимоотношениях с друзьями и вот такими вот моментами как сейчас, где есть только он, Питер и дневник, полный воспоминаний. Дверь в его комнату со скрипом распахнулась. Питер, разорвав поцелуй, глянул ему за спину. — Ты хоть на минуту от него отлипаешь? — спросила Беки ни то у Питера, ни то у Баки. — Чего тебе? — в ответ шутливо огрызнулся Баки, повернувшись. — Мама спрашивает, сколько гостей мы ждем на празднование дня рождения твоего парня. — Мы никого не приглашали, — нетерпеливо сказал Баки. — Я даже не знал, что у него сегодня день рождения. Баки не хотелось быть тем старшим братом, который остро реагирует на вмешательство в личное пространство, поэтому он изо всех сил держался, чтобы не сорваться. Питер чуть оттолкнул его, и Баки наконец повернулся к сестре. Та мялась на пороге. — А Стив придет? — Бекки, Стив счастлив в браке, воспитывает дочь и вообще он гей, так что тебе точно ничего не светит, — Баки закатил глаза. — Скажи маме, что мы спустимся через пять минут и всё обсудим. Недовольно фыркнув, Бекки захлопнула дверь. Стук её каблуков ещё долго отдавался эхом в ушах. Баки упал на кровать и закрыл глаза. Под тёмными веками не было вспышек, страх ушёл, кажется, навсегда. Он даже не вздрогнул, почувствовав тёплое прикосновение руки, когда Питер задрал рукав его кофты. Только машинально потянул ткань обратно, чтобы спрятать шрамы. — Знаешь, если тебе не нравятся шрамы, их можно спрятать не только под одеждой, — прошептал Питер тихо. — Но на мой взгляд, ты зря их так стесняешься. — Я не стесняюсь, я просто ещё не привык. — Я принимаю твой ответ. А теперь пришло время завтрака, — к словам Питера прибавилось урчание живота Баки. — Ты тоже согласен с этим. — Конечно, я согласен, — открыв глаза, Баки подскочил с кровати. — Ведь сегодня на завтрак праздничный торт. Баки помнил, что завтра у него снова встреча с мракоборцами в Министерстве Магии. Помнил и о том, что планировался следственный эксперимент, а ещё прекрасно знал, что снова увидит всех тех, с кем жил бок о бок последние девять лет. Но как ни странно, ничего из этого его не волновало. Он думал только о том, какое желание загадает Питер, когда будет задувать свечи.