насоюн хочитэчо

Он не двигается, лежит на спине, сверху потолок. Светлый, монотонный, с красным огоньком датчика дыма — за последнюю неделю он так много и долго вглядывался в него, что иногда казалось, будто и потолка-то никакого не существует. Просто вечность — светлая и монотонная. А в ней красной беспокойной точкой пульсируют одни и те же мысли. Про Тэхёна и Бомгю, про Хосока и его папу, про Чимина и его страдания, про Юнги и его жизнь. Словом, приятная сознанию вечность не умиротворяла, пока в ней прорастало семя мысли о Хозяине. Многое бы потерял мир, если бы этого человека не стало? Резко садиться было ошибкой, плечо потянуло ставшей привычной простреливающей болью, кожа по свежему шву натянулась, а он сам зашипел и прижал ладонь к повязке. Рана серьёзная, но пуля никаких важных структур не задела, так что выздоровление — просто вопрос времени. Хирург сказал, что на таком здоровяке всё как на собаке затянется. Чонгук так и не понял — это был комплимент или всё-таки оскорбление за укушенный в бреду наркоза палец доктора. Тэхён, Чимин, Хосок, Юнги, Бомгю — мысли о них, словно жвачка, прилипали к воспалённому мозгу и вертелись, вертелись, вертелись. По кругу, без остановки. Они были с Чонгуком за завтраком и ужином, с раннего утра и до позднего вечера, а ночью собирались в отвратительного монстра, имя которому — Хозяин. Его хотелось стереть, размазать, уничтожить любым способом. Может, после этого мир действительно стал бы лучше? Пуля попала куда-то в правую ключицу, или даже в плечо, он не был уверен, — болела вся рука, а шрам, спрятанный под повязкой, альфа ещё не успел рассмотреть. Он сам не особенно стремился — лишь жмурился и закусывал внутреннюю сторону щёк, когда медбрат ловко менял бинты. Омега двадцати лет на вид и тридцати семи лет отроду был шустрым и весёлым, но слишком уж едким на язык. Не такого ожидаешь встретить в платном отделении. А именно в него перевели Гука после интенсивной терапии — не без участия его переполошившейся мамочки, разумеется. Медбрат откровенно над ним потешался. А как не потешаться, если у татуированного качка с пирсингом и огнестрельным ранением матушка повелела отобрать телефон, чтобы сынок не нервничал; одежду, чтобы сынок не сбежал; право голоса, чтобы сынок не забывал, что он в первую очередь мамин зайчонок, которому нужен полный покой, а уже потом — якобы взрослый и самостоятельный альфа. Так что Чонгук был обречён всю неделю щеголять в ночнушке в цветочек, которая завязывалась со спины на шесть бантиков, и болтать лишь с едким коллегой Чимина. От него Чонгук и узнал, что Хозяин лежит здесь же, только в реанимации в восточном крыле. В целом, это не удивительно — в городе только одна скоропомощная больница. Сплетня за сплетней — и Чонгук понял, что отцу Юнги досталось сполна. Он не знал, что именно произошло, после того, как он потерял сознание в том паршивом мотеле. Но был рад, что Чимин и Юнги в больницу не загремели. Медбрат сказал, что Чимин даже на смену рвался выйти через два дня после всего… Про Тэхёна Гук не знал ничего. Как? Если телефон отобрали, телек в палате отключили, а голубиная почта вышла из моды пару веков назад. Поэтому всё, что он мог — вновь и вновь прокручивать в голове их последнюю встречу. Стискивать кулаки и зубы, вспоминая Бомгю. Он — тварь, из-за которой Тэхён мучился так долго, тварь, из-за которой Чимин попал в лапы Хозяина. Хозяин… Снова и снова он заполнял все мысли. Иногда Чонгуку и самому начинало казаться, что он двинулся рассудком. Но куда чаще ему казалось, что мир обретёт справедливость лишь тогда, когда Хозяин перестанет дышать. Когда все те муки, слёзы, искалеченные судьбы обернутся против него и проглотят с потрохами. Так же безжалостно, как он сам это делал с другими. Эти мысли доводили его до исступления, он уже не был уверен, что крепшие долгие годы в нём моральные ценности в действительности что-то значили для него. Сильна ли мораль, когда сам дьявол рушит жизни твоих близких? В момент, когда Чонгук открыл глаза в больничной палате, его розовые очки треснули и разлетелись на осколки. Всё вокруг, наконец, обрело реалистичные оттенки — чёрные и кроваво-красные. Как боль и страдание, как злость и ненависть, как отчаяние и предательство. Он чувствовал всё это в самом сердце, захлёбываясь обидой и распаляя себя вновь и вновь. Всей своей вспыльчивой, заносчивой натурой Чонгук ненавидел этого человека. Выродка. Он злился, что тогда, в мотеле, его вывели из игры первым, и он не смог показать всю свою ярость и лишился возможности сделать свой ход. Хотя… — Сегодня день посещений, ко мне все друзья приедут, я не могу выйти к ним в этом, — бухтел Гук, послушно сидя на краю кровати после перевязки, пока медбрат, похрюкивая от смеха, наряжал его в ночнушку. — Сколько ты хочешь? Заплачу вдвое больше. Скажем, что я тебя запер здесь и сбежал. Тебе ничего не будет… — Конечно, не будет. Потому что я не стану в этом участвовать. Твоя мамулита платит мне в четыре раза больше за то, чтобы ты оставался послушным мальчиком в юбочке, — прыснул омега, ловко уворачиваясь от кинутой в него подушки. — Айщ, — зашипел альфа, зажимая ноющее плечо. — Я пациент платного отделения, говори со мной уважительно, ты! Медбрат сложился в притворном поклоне и, всё так же похрюкивая, вышел. Чонгук прекрасно знал, что в это время он ходил обедать и собирать новые пачки сплетен. Омега увлекал с собой второго медбрата с сестринского поста, так что кроме пациентов, в отличие от Гука, обладавших свободной волей и разгуливающих по коридору, встретить там было некого. Альфа специально был пай-мальчиком последние два дня, так что въедливый медбрат не смог бы заподозрить его в коварстве. А стоило бы. Мысленно сосчитав до ста, Чонгук зачем-то на цыпочках подкрался к двери, приоткрыл её и одним глазом осмотрел коридор. Всё чисто. Даже пациентов нет. Он выскользнул наружу, бесшумно прикрывая за собой дверь. Просторная светлая палата опустела. Возможно, она и вовсе перестала существовать. Разве могут существовать вещи, если их не видит ни одна живая душа? Здесь якобы есть высокая кровать с жёстким клеёнчатым матрасом, две тумбочки с вазами и охапками цветов в них, есть обеденный стол и два стула, подоконник со стопкой журналов, шкаф и стойка для капельницы. Но здесь нет человека, который мог бы подтвердить, что всё это реально. Когда вышел Чонгук, стрелки показывали пятнадцать минут третьего. Но этого никто не увидел. Как отключились жужжащие лампы на потолке и потух красный огонёк датчика дыма тоже никто здесь не заметил. И комната, безжизненная без человеческих глаз, и вовсе превратилась в бессмысленную бетонную коробку. На часах — без пятнадцати три, в палате всё так же пусто, но лампы вновь размеренно жужжат, а по проводам течёт электричество. Здесь может случиться что угодно, и никто не узнает. В любой точке больницы уже могло случиться что угодно, и никто этого не узнал. Пока что. Чонгук ворвался в палату с грохотом, будто нёсся от погони. Скинув больничные тапки и нырнув под одеяло, он около двух минут приводил дыхание в порядок, удерживая ладонь с мобильником на груди. Он не был уверен, что поступил правильно, но иначе просто не мог. За последнюю неделю он практически обезумел, стал одержим своей идеей и находиться в палате один на один с ней больше просто не мог. Нарушая все правила и запреты, ему удалось добраться до комнаты хранения, где в одном из ящиков были спрятаны его собственные вещи. К несчастью, стащить удалось только телефон. Встречать народ придётся в ночнушке — это единственное, о чём он сожалел. За дверью послышались приближающиеся шаги. Чонгук напрягся, когда человек в коридоре остановился у его палаты. Нет, нет, нет, его не могли так быстро спалить. Рядом точно никого не было, никто его не видел. Вероятно, все переполошились из-за вырубившегося электричества, что лишило охранников больницы глаз — огоньки всех камер потухли. Чимин рассказывал, что про резервные аккумуляторы главный врач говорил уже несколько лет, но, вероятно, у него было слишком много других важных проектов, на которые он хотел бы тратить бюджет. — Вам помочь, вы заблудились? Вы пришли из восточного крыла? Что вы там делали? — откуда-то издалека слышится голос знакомого Чонгуку медбрата. — Спасибо, да, я заблудился. Я искал палату Чон Чонгука, — голос Тэхёна хоть и звучит уверенно, в нём нет привычной твёрдости. Не медля, чтобы не попасться ещё кому-нибудь на глаза, омега поспешно юркает в помещение и прижимается спиной к двери, упирая затылок в деревянную поверхность. У него сбито дыхание, а сердце стучит так, что он чувствует его в каждой клетке тела. Выдыхает. Опускает плечи. Успокаивается. Дело сделано. Обратного пути нет, зато дорога в будущее теперь открыта — так стоит ли переживать? Сердце Чонгука, наоборот, затихло — весь он замер и затаился, лишь услышав знакомый голос за дверью. Он не знал, как себя вести. Не знал, как правильно встретить Тэхёна. Не ожидал, что тот появится так внезапно. Свежий морковный аромат, так правильно вплетавшийся в его собственную чайную церемонию, звучал ярче обычного — Тэхён был не на шутку чем-то взволнован, но взбудораженный своим недавним преступлением, он совершенно не был готов думать. И вообще, альфа сам так разволновался, что не придумал ничего лучше, чем притвориться спящим. Тэхён понял, что Чонгук спит, иначе тот уже точно начал бы болтать что-нибудь нелепое. Стоя у двери с закрытыми глазами, Тэхён улыбнулся. Впервые с того вечера. И впервые так легко. Теперь он действительно свободен. Возможно, слишком большой ценой. Возможно, когда-то он испытает вину за то, что совершил. Но он никогда не согласился бы поступить иначе, это было правильным, нужным. Не только для него самого. Успокоив бешеное сердце, омега открыл глаза и увидел уложенную поверх одеяла руку, почти все татуировки которой были скрыты повязкой. Ему тут же захотелось коснуться пальцев Чонгука, поцеловать, разбудить его и спросить, почему он не отвечал на его звонки. Конечно, Тэхён не пошёл на поводу у этих нелепых желаний. Достаточно того, что он и так всю неделю ежедневно писал Чонгуку по одному сообщению в день с просьбой рассказать, в порядке ли он. А вчера вообще позвонил. Инфантилизм — ничего более. Омега поставил стул у изголовья кровати и уселся рядом с Чонгуком. Не способный унять дрожь в руках, он всё же понимал, что тревога постепенно отступает. И если бы ему пришлось ещё раз… Вообще, он бы сделал это ещё тысячу раз и не пожалел бы ни на секунду. Пересёк черту — да. Но сама жизнь вела его к этой черте, в чём он неправ? Он внимательно, будто впервые, осматривал Чонгука — беспокойная бровь с колечком пирсинга, мягкий округлый контур носа, блестящие, будто только облизанные, губы тоже с кольцом, подбородок, шея. Горячая, точно горячая шея, и такая ароматная. Тэхён даже со своего места ощущал яркий запах чайной церемонии, но хотел быть к ней ещё ближе. Он придвинул стул вплотную к кровати. Чонгук опять дёрнул бровью — наверное, кошмар снится. Это объясняло и усилившийся запах альфы. Тэхён знал, что не имеет права нарушать чужие личные границы. Да и никогда не хотел ничего такого. Просто сейчас он очень устал. Много нервничал, боялся, и… очень скучал. Он почесал правую руку, из которой утром сам вырвал катетер. Пластырь на локтевом сгибе пропитался кровью, засох и неприятно царапал кожу. Чонгук никогда не узнает, что Тэхёна после того обморока в студии увезли в больницу, утыкали капельницами, закормили витаминами — и вообще всеми способами пытались выходить после резкой отмены подавителей третьего класса и эмоционального потрясения. Он не узнает, что врачи рекомендовали Тэхёну двухнедельный курс стационарного лечения, но когда Хосок написал, что к Чонгуку пустят посетителей, омегу уже никто не смог удержать. Катетер он выдрал, невзирая на боль и струйку крови, а медперсонал растолкал, забыв о всех нормах приличия — он всем существом рвался к Чонгуку. Всем своим настоящим существом, а не той оболочкой, которая вела себя смиренно и прислуживала тем, кому якобы должна была. Тем, кто вынуждал быть послушным и ломал в нём личность. И вот он здесь… Но что делать? Тэхёну не хватало уверенности, чтобы обнять Чонгука, не хватало знаний самого себя и своих чувств. Он ощущал себя последним идиотом в своей влюблённости и никак не мог разобраться в себе. Но даже так, просто сидя рядом, он чувствовал, как тёплое, доброе, безопасное спокойствие разрастается в нём и крепнет после каждого вдоха чайной церемонии. И Тэхён, наконец, позволил себе принять ту усталость, что давила на него и ментально, и физически. Не пытаясь бороться с накатившим бессилием, омега положил руки на грудь Чонгуку, а на них уронил и голову, прикрывая глаза и полностью отдаваясь ощущениям. Он не успел подумать, почему у Чонгука так быстро бьётся сердце, почему он стал рвано дышать и весь напрягся. Успел лишь ещё глубже погрузиться в убаюкивающее теплом умиротворение, которое дарило переплетение цитрусового аромата бергамота, сычуаньского перца и пряных мускатно-древесных нот чайной церемонии. Тэхён задремал, и когда Чонгук осмелился приоткрыть глаза, то увидел безмятежную улыбку. Такая обычно касается губ младенца, когда тот чувствует внутренний покой. Неосознанная, но самая искренняя улыбка нового счастливого человека, у которого впереди целая жизнь. Таким, наконец, стал Тэхён.

*

Несколькими часами ранее

*

Омега увидел его сразу. Высокий, в безупречном сером пальто, в блестящих туфлях, с букетом бордовых пионов в цвет собственного шарфа и с фальшивой улыбкой на лице. Бомгю преграждал путь к выходу из аэропорта. Тэхён обвёл взглядом огромный зал и заметил то, что и ожидал найти — стайку журналистов с камерами. Показательное выступление. Бомгю его увидел, скрыться не было и шанса. Тэхён подошёл вплотную, не протянув рук к букету, который ему так учтиво подали. Мгновение — и железная хватка сжимается на его плече, цветы пихают грубо, вынуждая подхватить их свободной рукой. Бомгю причиняет боль специально, и лишь это добавляет в фальшь улыбки истинные ноты наслаждения. — Пупсик, я заждался, — воркует альфа, стоя вполоборота к вспышкам фотоаппаратов, ловя кадр получше. — Хорошо долетел? — Пусти меня, — сквозь зубы цедит Тэхён и смотрит альфе прямо в глаза. Холодно и с вызовом. Он уверен, будь они наедине, за такой взгляд он тут же получил бы по лицу. — Теперь я уже никуда тебя не отпущу, — звучало бы мило, если бы не было так жутко. У Тэхёна по спине пробежали мурашки, а в сознании воспоминания о холодной ванной. — Пупсик, мы будем вместе. Вот-вот сыграем свадьбу, а потом медовый месяц. Грубо дёрнув омегу в сторону вспышек, Бом сменил пару поз для фото, а потом махнул рукой журналюгам и те, словно облачко назойливых мошек, рассеялись и смешались с толпой. Альфа пихнул Тэхёна ближе к стене, где на двери висела табличка «stuff only». — А потом медовый месяц, — стальным голосом повторил Бомгю, со всей силы зашвыривая Тэхёна в комнатушку. Омега едва успел выставить вперёд руки, чтобы не вписаться носом в стол. — Где ты, сука, отплатишь за всё дерьмо, что натворил. Понял? Играть со мной вздумал, посмотрите на этого героя. Бомгю звучно харкает себе под ноги, закрывая дверь помещения. Ступая прямо по головкам рассыпавшихся пионов, он подошёл вплотную, хватая Тэхёна за волосы. — Отрастил себе пакли, я разрешал? Урод. Что за херня… — альфа морщится, явно принюхиваясь. Он больно тянет за волосы и как бы Тэхён не цеплялся за его руку в попытке вырваться, ему всё же приходится запрокинуть голову, как от него требовали. Треск рвущегося ворота водолазки и яростный рык, под рокот которого Тэхёна опять отшвыривают на стол. На этот раз он не успевает сгруппироваться и больно ударяется локтем. — Блять, так ты всё-таки однонотный, — выплёвывает Бомгю с таким отвращением, что в Тэхёне ломается вся та хрупкая уверенность в светлом будущем, которую бережно выстраивал Чонгук. — Ещё и дважды меченый. Низкопробная шлюха. Бомгю борется с желанием забить омегу голыми руками прямо здесь. Чтобы тот понял, что его жизнь не стоит ничего. Что сам он — шваль, мараться о которую Бомгю далеко не по статусу. Ещё раз он увидит этот непокорный дерзкий взгляд — и омега будет рыдать кровью. Никто так не выводил альфу из себя, как Тэхён. Бомгю грубо толкнул омегу обратно грудью на стол, едва тот успел подняться. — Жри свои пилюли и не вздумай на люди показываться с такой вонью, — он выуживает из кармана пузырёк подавителей и в следующий миг твёрдыми слезинками они рассыпаются по столу и полу вокруг Тэхёна. — Жри, я сказал. Прилагая титанические усилия, Тэхён тянется к ближайшей таблетке, а потом медленно кладёт в рот, уже не пытаясь подняться со стола. Альфа такому послушанию улыбается, а его глаза блестят любовной ненавистью. Именно любовной. Он знал: как бы Тэхён ни упирался, он до смерти боится Бомгю. Но как бы Тэхён ни боялся его, упираться он не перестанет никогда. Это заставляло держаться в тонусе все эти годы, вновь и вновь тыча омегу носом в его место. Запугивая, лишая воли и подавляя. Как можно отказаться от этой игрушки? Отдать эту обречённость в глазах, которые могли самонадеянно сверкать надеждой, а потом неизменно потухали, наполняясь от края до края тоской и безысходностью? Никогда. — Пять лет я тебя терпел, — зажимая переносицу между большим и указательным пальцем, начал Бомгю, стараясь не смотреть на омегу, чтобы не сорваться. — Пять лет. Тратил на тебя время и деньги. Отправлял на море в отпуск, где ты, сука, назло мне решил зажариться на солнце до цвета говна. Я тебе тогда ничего за это не сделал, хотя был зол. Мы ездили на свидания в парк аттракционов, я дарил тебе цветы, забыл? Предложение сделал, кольцо купил с камнем. Но твоей шлюшьей жопе мало — нашёл себе малолетку с папиным кошельком, да? Тут же в его ошейник прыгнул, тварь, — Бомгю кидает в Тэхёна браслетом, который он отобрал несколько недель назад. Полоска ткани с ромашками между двух серебряных обручей. Бывший галстук Чонгука. — Ладно. Если ты сам не понимаешь, я объясню. Бомгю складывает руки на груди, и смотрит брезгливо, морща верхнюю губу. Тэхёна он ненавидит, но отпускать не собирается. Ему нравится ломать его из раза в раз. От этой сладкой игры он не откажется. И уж тем более не будет делиться ею с безмозглым Чонгуком. — Мы женимся через пару дней. — Мои родители… — Считают тебя ошибкой природы. Наказанием, которого они не заслуживали. Твои родители неглупые люди, они прекрасно знают, что такой сын, как ты — пятно на репутации. А если ты про ситуацию… — Бомгю неопределённо махнул рукой, имея в виду Хозяина и всё с ним связанное. — Я был у господина и госпожи Ким сегодня утром. Рассказал, что мне пришлось рисковать своим именем ради того, чтобы заманить Хозяина в ловушку. Бомгю громко хохочет, когда видит полное недоумения лицо Тэхёна, омега редко терял контроль над собой. В этом недоумении читается страх — то, за что Бомгю так любит своего пупсика. — Кому они поверят, по-твоему? Сыну-калеке, безмозглому придурку в татушках? Или, может, щенку Хозяина? Всю остальную шушеру даже обсуждать нет смысла. Так что, думаешь, им поверят? Или будущему зятю, примерному сыну мэра, который пришёл в дом своего будущего мужа с цветами и светлой улыбкой? Запомни, идиот, — Бомгю зажимает в кулак пальто Тэхёна, притягивая того к себе. — Пока Хозяин жив, — а мы с отцом позаботились, чтобы у него были лучшие врачи города, — всех собак столица пустит на него. Это первое. А второе — после свадьбы мы с тобой уедем в медовый месяц, пупсик, а когда вернёмся, город будет оплакивать гибель младшего сына Чона. Автокатастрофа или нападение шайки Юнги — я пока не решил. Так что даже метку его сводить не придётся — сама увянет, когда он сдохнет. Тэхён дёргается, а Бомгю и не стремится дольше пачкать руки о морковного урода, так что омега падает на пол у ног своего мучителя. Теперь всё правильно — сильный альфа смотрит на него сверху, а сам он валяется забитой куклой на грязном полу. Где ему самое место. — На церемонии обязательно скажешь, какое имя твоё любимое, — хмыкает Бомгю, наслаждаясь очередной победой. Будь на месте Тэхёна кто-то менее строптивый, ему бы не так нравилось. Но бросать на пол именно Кима, снова и снова напоминая, какое он ничтожество, было истинным наслаждением. — Я обожаю, когда вы разгоняете эту чухню со стариками. — Что здесь… Кто вы? — работник аэропорта в зелёном костюме распахнул дверь и замер, став свидетелем совершенно неожиданной картины. — Помогите, — вполголоса просит Тэхён и выскакивает из помещения прежде, чем Бомгю успевает среагировать. Работник перекрывает ему выход шваброй и зовёт охрану. Народ останавливается, подходит ближе, чтобы посмотреть, что происходит — и Бомгю вязнет в десятках тел, мешающих ему кинуться в погоню. Тэхён на ходу выплёвывает подавитель и бежит, не жалея ни ноги, ни лёгкие. Цель, которая у него появилась, важнее его собственного состояния. Бомгю лишь озвучил всё то, до чего Тэхён додумался сам. Способ, который помог бы сокрушить уверенного в своей непобедимости альфу, лежал тяжким решением на одной чаше весов. На второй — теснились призрачные планы, вмещавшиеся в поле зрения законности, но едва ли таившие в себе хотя бы каплю успеха. Бомгю с законом не считался. Вероятно, Тэхёну придётся взять с него пример в этом. Бомгю считает, что это он сделал Тэхёна тем, кем он сейчас является. Так пусть Ли боится того, кого сам же и сотворил. Прежде, чем, наконец, рухнуть в чайную церемонию Чонгука и напомнить, что имя альфы для него любимое, ему нужно успеть зайти в магазин. За банановым молоком и кое-чем ещё.

***

Чимин отказался ехать в больницу. Он лежал, натянув на голову грязное покрывало, пропахшее сигаретным дымом и пылью, и ждал, когда всё вокруг закончится. Когда ругань прекратится, голоса утихнут, звуки шагов растворятся в тишине. Он дрожал, прижимая ладонь к кровящей шее и чувствовал, как слёзы оставляют огненные дорожки на щеках. Ему не хотелось никого видеть, никого слышать, Чимин мечтал просто исчезнуть. Совесть внутри кричала, что он должен кинуться к Чонгуку, осмотреть рану, помочь. Ещё она требовала поддержать Юнги, который тоже выстрелил и который сейчас сам суетился вокруг Чона. Но это ведь сам Юнги укрыл омегу, сказал ждать и не высовываться. Он разрешил ему не быть хорошим для всех. Хотя… После всего, что Хозяин сделал с ним вряд ли Чимин сможет остаться хорошим хотя бы для кого-то. Он грязный, слабый, неспособный постоять за себя или помочь другим. Стыд — та эмоция, которая пульсировала в мозгу теперь. Стыд пришёл на смену страху и оказался куда более въедливым и изнуряющим. Чимин зажмурился и, кажется, потерял сознание. Или уснул. В общем, когда он открыл глаза и с ужасом притянул колени к груди, инстинктивно защищаясь от мира, он услышал взволнованное «Тише, тише, Приторный… Всё в порядке, ты дома», а пугающая неизвестность тут же обрела очертания его комнаты в квартире Юнги. Он и правда дома. В мягкой постели, в чистой пижаме. С пластырями и повязками, широкой марлевой наклейкой на шее, где зудящей болью жёгся его позор. — Эй, ты чего? Болит что-то? Давай всё-таки в больницу, — Юнги, белый от волнения, вскочил и начал уже было хватать вещи, пригодившиеся бы при госпитализации, когда услышал негромкий отрицательный ответ. Настаивать он не стал. Юнги не мог найти себе места. Приторный с ним не говорил. Он вообще ни с кем не говорил, не бурчал, как обычно, не шутил. Он не выходил из комнаты, не вставал с кровати, не ел, хотя альфа проводил у плиты долгие часы, пытаясь выдумать хоть какое-то блюдо, которое заинтересовало бы Приторного. Но все попытки были тщетными. Приторный избегал любого контакта с ним. По ночам, когда омега уже спал, Юнги выходил из дома. Вместе с Гынхо они навестили близнецов-бет, которым доступно объяснили, что в городе им больше не место. Через пару дней они оказались за несколько десятков километров в доме своей бабули. Пожилая дама была вне себя от радости видеть внучат, тут же усадила их пить чай из фарфоровых чашечек и то и дело прибавляла мощность обогревателя, недоумевая, почему у близнецов так стучат зубы и дрожат руки. Там они и остались, уверовавшие, что вернуться в родной город им позволено лишь единожды — в случае, если они захотят отправиться в Ад раньше срока. В одну из таких ночей возмездия после длительной слежки, Юнги и Гынхо наведались и к Каю. Его слёзы и мольбы не тронули ни единой струны в душах мстителей, поэтому одетый лишь в бельё и свой позор, с руками, связанными длинной верёвкой, конец которой был прицеплен к выхлопной трубе, альфа вынужден был семенить за тачкой Юнги, глотая бензиновые выхлопы и свои сопли. Так он пробежал почти через весь город, потом не без помощи Гынхо сложился в багажник и отправился через лесную чащу в глухую деревню. Разжёвывая свои размышления, Юнги, лишь из педагогических соображений, для закрепления информации, сопроводил каждое своё слово крепким ударом ноги в живот, бока, грудь, спину — словом, Кай со всех сторон оказался объят мыслями бывшего босса. Как ни странно, когда машина с рёвом уехала, оставив альфу валяться на земле и кутаться в учтиво кинутую ему любимую кожанку с паспортом в кармане, он явственно помнил лишь одну мысль — если попадётся на глаза Юнги или Приторному, или кому угодно другому из их компании, они станут последним, что Кай увидит в жизни. Каждый раз возвращаясь домой после таких вылазок Юнги ощущал приятную боль в кулаках и лёгкость на сердце. Он умывался и на цыпочках шёл в комнату к Приторному, чтобы убедиться, что у того всё в порядке. Но порядка не было никогда — омега из ночи в ночь метался на подушках, стонал и всхлипывал, сжимал простыни и скрежетал зубами. Лёгкость с сердца Юнги сдувало за мгновение, и он весь вновь наполнялся ненавистью ко всем, кто имел хотя бы малейшее отношение к такому состоянию Приторного. Юнги не тронул Джина только из-за того, что знал: Приторный расстроится, если он с ним что-то сделает… Он придвигал стул к изголовью кровати и осторожно ловил заплаканное лицо ладонями. Юнги нежно гладил щёки, убирал прилипшие ко лбу волосы, осторожно проводил кончиками пальцев по пухлым губам. В эти моменты он переставал дышать, потому что огромное чувство, распиравшее его изнутри, выгоняло воздух из лёгких. Он не верил, что раньше мог жить без Приторного. Ровно как он не верил, что смог бы жить, если бы в тот вечер они с Чонгуком опоздали… Приторный в его руках успокаивался быстро. Брови расслаблялись, складка тревожности на лбу разглаживалась и сквозь сон омега тянулся к запястьям Юнги, чтобы острее чувствовать его запах. Никто никогда не узнает, но суровый и вспыльчивый альфа в такие моменты краснел и мучился от смущения. Ему пришлось поверить, что он оказался нужным кому-то. Юнги позволял Приторному утыкаться губами в своё предплечье и хвататься за него горячими ладошками. Альфа сидел так до рассвета, мучаясь от боли в щеках, которые сводило от нежной улыбки. На утро Юнги уходил. Он не хотел, чтобы Приторный знал о его ночных вольностях. Возможно, он не захотел бы такого с сыном монстра. Поэтому когда Юнги приходил к нему в комнату, чтобы оставить еду или воду, или спросить, не нужно ли омеге ещё чего-нибудь, он не смотрел Приторному в глаза. Просто не мог. Очевидно, что омега его боится. Боится их схожести с отцом. Поэтому Юнги старался как можно реже мозолить ему глаза, а сам с каждой минутой ненавидел свою внешность всё сильнее. Он мог бы направить свой гнев на отца, но ненависть к нему достигла апогея и стать ещё сильнее просто не могла. Несколько раз Юнги, позабыв о том, что он не был убийцей, порывался поехать в больницу и отключить все аппараты. Чтобы Мин старший, наконец, оставил всех в покое навсегда. Тогда в мотеле Юнги смалодушничал. У него был шанс положить конец всему и отомстить за папу, но он не смог. Струсил, как и всегда в последний момент дал слабину. Но корил он себя не из-за этого, а из-за того, что именно в момент своей слабости он почувствовал мощную связь со своим родителем. Садизм, будто бы переданный по наследству, проклюнулся в нём и заставил выстрелить в область желудка, обрекая отца на страшные мучения. Да, он не был убийцей, но, кажется, был жестоким человеком. Которого Приторный вполне справедливо мог бы бояться. Звонкий треск стакана, который лопнул в его собственной ладони, вывел Юнги из транса. Он выругался, вытаскивая осколки. Это был уже четвёртый стакан за неделю. Но ни физическая боль, ни воспоминания о страданиях Хозяина не приносили ему облегчения. Он всё больше убеждался в том, что лишь со смертью отца он сумеет начать новую жизнь. И если бы у него был ещё один шанс встретиться с Хозяином один на один… — Юнги, — голос Приторного заставил альфу вздрогнуть и случайно вонзить стекляшку глубже в кожу. — Блять, сука… Ой, то есть, блин, чёрт… Прости, — Юнги быстро встал, пряча руки за спину и глядя в пол. Он не хотел показывать Приторному глаза Хозяина. — Скажи честно, — омега явно волновался, Юнги слышал по голосу и видел по поджатым пальцам на ногах. — Ты не хочешь меня касаться, потому что я теперь… пахну… и… ну… принадлежу ему? Юнги вскидывает отчаянный взгляд и Чимин, действительно, видит два чёрных омута. То самое беззвёздное небо, такое спокойное и безопасное, где когда-то он был единственной звёздочкой. Он так скучал по красоте Юнги, по его глазам, по тому, как в альфе пугающие черты Хозяина соединялись в доброе, мягкое и родное. Чимин закусил губу и покраснел, понимая, что слишком долго пялится на альфу, который, кажется, кроме отвращения, больше ничего к нему и не испытывает. Чимин готов был нести свой позор с достоинством, но всё же… он чертовски скучал. — Приторный, — Юнги говорит серьёзно, отчего у Чимина рушится всякая надежда на хэппи энд. — С одной стороны ты дурак. — А с другой? — одними губами интересуется омега. — А с другой у тебя затылок. Приторный смотрит своими влажными приторными глазами, стоит приторно-маленький, приторно-смущённый и такой трогательный, что Юнги не может сдержать десневой улыбки. Как вообще он мог подумать, что может быть противен ему? Ему, для которого омега стал спасением и смыслом! — Метка двойная, так что её придётся выводить, — с каждым словом альфа делает полушажок к Приторному и в конечном счёте осторожно берёт его за руку. Оба чувствуют одно и то же — будто они коснулись друг друга впервые. И прикосновение это обжигает, окрыляет и скрепляет их сильнее всяких слов. — После всего, — Чимин игнорирует неприятную тему. — После всего, что было… Теперь я достаточно крутой, чтобы быть с тобой? — Крутые парни курят, а ты… Я шучу-шучу, — хмыкает Юнги, замечая сначала испуг, а потом такое любимое возмущённое выражение лица Приторного. Кажется, он оправился от стресса и готов стать прежним. — Тема дерьмовая, я понимаю, но чтобы избавиться от метки, нам всё-таки придётся найти клинику. — Или ему придётся умереть.

*

Вибрация будильника в семь утра застала Юнги тихонько хрюкающим и закатывающим глаза в приступе мощнейшего испанского стыда. Он проснулся около часа назад от шебуршения в коридоре. Как бы Приторный ни пытался собираться в тишине, звучал он подобно шару для боулинга, который швырнули в хрустальную люстру. И будь на месте омеги кто-либо другой — из квартиры он бы насильственно вылетел под звуки крепких ругательств. Но Приторный был Приторным, поэтому Юнги, который не имел привычки вставать раньше десяти утра, со страдальческим вздохом вспомнил о предстоящем будильнике и попытался продлить свой сон. Тщетно. Тогда он решил отомстить Приторному. Мало того, что ради этого паренька Юнги собственной рукой завёл будильник на семь утра, так ещё и возмутительным образом был разбужен на час раньше! Юнги такого не прощает… Именно поэтому он взял в руки телефон, уютнее устроился в тёплом одеяльном коконе и открыл тот самый рассказ Приторного. Тот самый, где помимо околодетективного сюжета встречались и робкие попытки описания постельных сцен. Лишь умывшись ледяной водой и взглянув на себя в зеркало, Юнги перестал гаденько хихикать. Да, эта глупость неплохо отвлекла его от всех тех тяжёлых мыслей, что распирали голову изнутри уже несколько дней. Он не собирался отступать в этот раз, но спокойно принять собственное решение и расслабиться было невозможно. Он скользнул взглядом по лицу — слегка опухший с ночи, как и всегда, бледный, с лисьим прищуром и чёрными глазами. Лишь только мысль о сходстве с отцом мелькнула в глубине подсознания, Юнги неожиданно для себя впечатал кулак со сбитыми костяшками в зеркало, наблюдая, как оно осыпается неровными кусками в раковину. Тяжело дыша и отнимая руку от остатков зеркала, он и сам не понял, как смог так резко вспыхнуть. Кажется, он действительно готов впервые в жизни поступить смело. Альфа встряхнул непослушными белыми антеннами, ещё раз брызнул в лицо холодной водой и опустил напряжённые плечи — день предстоит долгий, нужно держать себя в руках. То, что он собирался сделать, скорее всего, не понравится Приторному. Но это желание коптило Юнги изнутри, не давало свободно вздохнуть или отвлечься. Он твёрдо решил сделать это сегодня.

*

— Чимин! Пак Чимин! Ну и где его черти носят? — За что… — только и успевает простонать Чимин, которого, как известно, никакие черти никогда никуда и не уносили. Омега двадцати лет на вид и тридцати семи лет отроду в своём обычном перевозбуждённом настроении бесцеремонно забежал за стойку, у которой уже столпились пациенты в ожидании утренних таблеток. — Чимин! — омега оглядел его так, словно не верил, что черти действительно оставили его на рабочем месте. — Какого дьявола ты вообще припёрся? Тебе нужно было взять отпуск и отдохнуть… после всего. Я по телеку видел, такая дичь. — Что ты горлопанишь, а! — возмутился недовольный старичок с серым лицом и скрипучим голосом. — Где мои пилюли? — Айщ, подождите, дедуля, — омега лишь отмахнулся и встал спиной к бунтующей толпе, загораживая от них Чимина. — Ну, раз уж ты, тупица, здесь, иди вниз и разбирайся со своим денежным мешком. Когда уже эту лавочку прикроют, я не понимаю. Госпожа Ю, которую пришлось взять с собой в процедурный кабинет платного отделения, отвлекала Чимина своим ненавязчивым пением в оперном стиле. Её ария восхваляла медбратика Пака, который сейчас опять будет пускать ей кровушку. Внизу наверняка уже поджидал сальный господин Чхве. А пару дней назад Чимина чуть не убили, кстати. Возможно ли поверить, что это реальная жизнь? — Меня из-за той операции всё время к вам кладут, но почему-то я больше не видела того красавчика, который с тобой на смене как-то был. Его же не уволили? Грубоват, конечно, но такой очаровашка, — госпожа Ю игриво ткнула Чимина пальцем в плечо. Омега лишь молча открыл перед ней дверь процедурного кабинета. Подходящих ответных слов не нашлось. Он вообще не настроен был на разговоры. На шее под пластырем отвратительно пульсировала двойная метка, не давая забыть о себе ни на минуту. Он вышел на смену специально, чтобы отвлечься и отпустить прошлое, но едва ли его план работал. Мысли о том, что в восточном крыле лежит Хозяин, поддерживаемый приборами, но с каждым днём идущий на поправку, не отпускали его. Справедливо ли бороться за жизнь убийцы? Действительно ли это необходимо? Будь у Чимина власть отключить приборы — смог бы он это сделать? Ещё полгода назад он сказал бы решительное «Нет!» и попытался бы даже защитить Хозяина, ведь тот тоже живой человек, и убить его, значит, тоже стать убийцей и бла-бла-бла... В любом случае, Чимин дал себе обещание стать новым человеком именно сегодня. После такого стресса выйти на работу, общаться с людьми, не упиваться своими переживаниями, а взглянуть в лицо миру и сделать то, на что Чимин из прошлого никогда бы не решился. — А вот же он! — старушка подпрыгнула и стала всячески призывать Чимина заглянуть вглубь кабинета. — Если она опять мне помешает, клянусь, я… — Юнги басил с хрипотцой и угрозой в голосе. Эта сморщенная подошва не может второй раз подряд встать на пути к его Приторному. — Очаровашка, — мурлыкнула госпожа Ю и перевела полный понимания и материнского одобрения взгляд на Чимина, который стоял на месте и усердно щипал себя за предплечье. Сюр, а не жизнь! Или, может, сон? В любом случае сплошной бред. Чимин каким-то немыслимым пируэтом госпожи Ю оказался внутри кабинета, спину тут же надёжно подпёрла дверь, снаружи запертая услужливой старушкой. В голове перекати поле, перед глазами Юнги. И полные лёгкие его сладкого Айриш кофе. Сердце почему-то забилось чаще, хотя альфа просто сидел на табурете и смотрел. Но не виновато и скованно, как последнюю неделю, нет. Юнги разглядывал его как раньше — развязно, бесстыдно и с опасной хитринкой в темноте глаз. За всей этой чередой безумств Чимин действительно подзабыл, насколько ему нравится этот альфа. Забыл, как у него слегка подгибаются колени и густо краснеют щёки, когда блондин смотрит так — чуть склонив голову набок и медленно проводя кончиком языка по верхним зубам. В его взгляде плескалась добрая насмешка, от которой Чимину некуда было бежать. Он мог быть сильным и решительным в определённых ситуациях, но каждый раз, когда оставался наедине с таким Юнги, чувствовал себя нашкодившим школьником. Не в плане возраста, а в плане негласно распределённых ролей — Чимин мог только смущаться и принимать своё подчинение, а Юнги… ему Чимин мысленно разрешал делать, что угодно. — Ты… зачем? — омега прекрасно видел, что Юнги не собирался ему помогать и нарушать эту некомфортную тишину. Он мог бы продолжать пожирать его глазами до тех пор, пока Чимин просто не расплавился бы от собственного смущения. — Мне анализы пришли. Я чист, — из кармана альфа достал помятую справку и торжественно опустил листок на столик рядом. Чимин не понял. — И хочу тебя прямо здесь. Чимин понял. Да так, что в животе скрутился узел, а сердце застучало в ушах. Одно дело сходить с ума под тяжёлым, пошлым, подчиняющим взглядом, но совсем другое — слышать такие заявления. — И тут, и в коридоре камеры, а я не хочу показывать тебя скуфам с охраны, — протянул Юнги задумчиво, с наслаждением наблюдая, как лицо Приторного примеряет все оттенки красного. Альфа еле держался, чтобы не накинуться на сладенького омежку с порога. Ему хотелось поиграть. — В коморке нет… — полушёпотом отозвался Чимин. Точнее, отозвался голос Чимина, потому что он сам находился в тотальном оцепенении и не мог поймать ни одну мысль в голове. — Что? — Юнги ухмыльнулся, неторопливо встал и сделал пару шагов навстречу, откровенно забавляясь тем, как Приторный стал оседать. — В коморке нет камер, — одними губами сообщил Чимин, но тут же прокашлялся и затараторил, как только заметил, что Юнги решительно направился эту коморку инспектировать. — Только там хлам всякий, места мало, свет плохой, кресло смотровое сломанное, там… Как в пелене прошли следующие мгновения для Чимина, очнулся он уже в запертой тёмной подсобке. Он сделал небольшой шажок назад от Юнги, но сразу же упёрся бёдрами в край того самого неисправного кресла с высокими подставками для широко разведённых ног. Юнги довольным котом осматривал их владения на ближайшие… Сколько? Минут десять? Чем вообще они собираются тут заниматься? Поговорят?.. — Не веди себя как ребёнок, Приторный, — ухмыляется Юнги и рывком подаётся к Чимину. Он шумно вдыхает сладкий аромат, оттягивая ворот хирургического костюма, и влажно целует шею замершего омеги. В нос, помимо мандаринового пирога, резко бьёт тяжёлый запах винного погреба, а вместе с ним внутрь проникают такие же тяжёлые мысли. Но Юнги гонит их прочь, закрывает глаза и с ещё большей жадностью накидывается на тонкую шею. Он лижет, целует, засасывает нежную кожу в забытьи возбуждения до тех пор, пока не то всхлип, не то стон не возвращает его в реальность. — Ты такой… — Юнги хищно облизывается, глядя, как омежка смущённо прячет истерзанный участок шеи ладошкой. Когда-то Мин считал такое поведение слюнтяйством, но сейчас не знал ничего более естественного, чем желание затискать сладкого Приторного до смущённой улыбочки и розовых щёчек. Не отказывая себе в удовольствии, Юнги с нажимом проводит ладонью от шеи к груди, ниже к животу и, наконец, замирает на резинке серых штанов очаровательного медбрата. — Юн… — Чимин давится вздохом, не имея ни сил, ни желания останавливать альфу. Тусклый свет лампочки, болтавшейся на проводе у них над головой, делал фигуру и лицо Юнги мягкими. Как бы пошло тот ни причмокивал, какие бы взгляды ни кидал, Чимин бесконечно доверял своему… парню. Знал бы он, что щёки омеги вспыхнули именно от этой мысли, а не от угрозы остаться без штанов. — Тихо-тихо, я же просто смотрю, — изображает голос доктора Юнги и мягко пресекает попытку Приторного натянуть на законное место свои штанишки и бельё. И альфа не обманывает — действительно гладит горячей ладонью бёдра и смотрит. В самые глаза смотрит, ореховая карамель которых плавится в огне смущения. Юнги задирает кофту Чимина и проходится обеими руками по бокам и спине, гладит размашисто, ощутимо, с напором. И Чимин понемногу успокаивается в горячих сухих руках, разжимая свои вспотевшие от переизбытка чувств ладони. Он успел и ойкнуть, и поворчать, когда Юнги легко подхватил его и усадил на кресло, подходя непозволительно близко, учитывая… обстоятельства. Внешне Чимин, как и всегда стеснялся, но внутри горел уничтожающим огнём желания. Ему хотелось, чтобы Юнги не останавливался, не вёлся на его нерешительность, хотелось, чтобы альфа командовал им, а сам он был бы послушным для Юнги. Даже если до послушания вёл мучительный путь смущения. Член пульсировал возбуждением уже несколько минут, Юнги не мог этого не заметить, но смотрел он только в глаза Чимину. И это тоже волновало омегу — успокаивало с одной стороны, а с другой стороны казалось таким странным. Он часто дышал ртом, чувствуя, как изнутри жжётся собственная кожа. Юнги всё так же молча смотрел в глаза Приторному, который изводился перед ним в агонии непонимания, смущения, и такого робкого, но отчётливого желания. Сладкий. Альфа облизывается, а омега с головой тонет в хищных глазах. Воздуха не хватает, в лёгких Айриш кофе. Пространства не хватает, он в руках Юнги. Поля зрения не хватает, перед глазами лишь влажные губы, ловящие тусклые блики пыльной лампочки. Чимин опьянён настолько, что готов первым нарушить это молчаливое бездействие — он кладёт ладони на острые плечи Юнги и наклоняется к его лицу. Быстро, неуклюже, лишь бы быстрее скрыться от мягкой насмешки в чёрных глазах. Он прижимается пересохшими от волнения губами к мягким и блестящим губам Юнги. Замирает, ожидая, что альфа перехватит инициативу. Но он чувствует лишь, как тот растягивается в улыбке и слегка приоткрывает рот, приглашая действовать самому. Чимин судорожно вдыхает и в недовольстве бьёт кулачком в плечо альфы, вызывая лишь его приглушённый смешок. Воздух в подсобке накалился настолько, что казалось, вот-вот полетят искры. В голове мелькнула цепочка мыслей — он голый сидит на смотровом кресле в тёмной коморке без камер, за дверью процедурного его караулит госпожа Ю, а несколькими этажами выше его ждёт целое отделение таких же старушек и старичков, потому что Пак Чимин — медбрат, и сейчас он на смене, и должен выполнять свои обязанности, быть хорошим работником, а не… В щёки ударил новый прилив смущения, а Чимин несмело лизнул нижнюю губу Юнги, принялся её пробовать, целовать и посасывать, непроизвольно крепче цепляясь за чужие плечи. Юнги с утробным полурыком перехватывает инициативу, скользит языком меж податливых губ, углубляет поцелуй, по-хозяйски блуждая по покрытой испариной коже спины и мягких бёдер. Приторный натянут, как струна, но готов отдаться в руки Юнги без раздумий. Это сносило крышу. Он ощутимо прикусывает пухлую губу, получая в ответ удивлённое мычание, сменяемое удовлетворённым выдохом, когда пострадавшее место старательно зализывается. — Ноги на распорки, — хрипло приказывает Юнги, отрываясь и разглядывая результат своего труда — пухлые, красные, зацелованные губы, жадно хватающие мелкие глотки раскалённого воздуха. — Я не могу… надо в душ сходить и вообще, — Чимин, постепенно сбрасывающий путы скованности, сдаваться намерен не был, поэтому изо всех сил потянул край серой кофты вниз. Едва ли это могло скрыть его стояк, на который Юнги всё ещё не обращал внимания. Даже немного обидно… — Ноги. На. Распорки, — рычит, зная, что Приторный час назад намывался перед сменой, так что в действительности чистоплотному омеге не за что переживать. Юнги всё продумал, прежде чем… напасть. Чимин, терявший голову от такого Юнги, хотел бы противиться, но не мог. Альфа подавлял и голосом, и ароматом, и внешним видом — слегка растрёпанные белые волосы, приоткрытый блестящий рот, лисий прищур и фарфоровая бескровная кожа. Тех двух раз, что он был в этой больничке, Юнги хватило, чтобы разобраться в расположении камер и охранных постов. Он знал, что персонал здесь занят в первую очередь сплетнями и сквозь пальцы смотрит на общие правила безопасности — за шоколадку они простят посещение вне выделенных часов, а подозрительных личностей скорее обсудят за чаем с той самой шоколадкой, чем начнут бить тревогу из-за них. Профессиональный взгляд Юнги не подводит никогда, он изучил каждую лазейку этого здания, не прикладывая особых усилий — каждый этаж похож на предыдущий, все работники друг на друга. Сомнений в своих силах у альфы не возникало, а доверие Приторного лишь помогало снять внутреннее волнение, отвлечься и вспомнить, что его поступок важен и для омеги тоже. Он уверен в том, что собирается сделать сегодня. И на этот раз не остановится и не даст слабину в последний момент. Омега закидывает голени на торчавшие в разные стороны подпорки, чувствует, как Юнги подхватывает его за бёдра, подтаскивая тазом ближе. Открывая его сильнее. Для себя. Чимин не может ни отодвинуться, ни свести ноги, никоим другим образом скрыться, поэтому шепчет позорное «Боже…» и закрывает лицо ладонями. — Хороший мальчик, — хвалит Юнги и пристально наблюдает за реакцией. Чимина впервые не триггернуло такое обращение, наоборот, он сильнее раскраснелся, а член предательски дрогнул. — Так любишь, когда тебя хвалят? Убери руки. Чимин слушается, нелепо укладывая их на животе и от нервов начиная комкать кофту хирургического костюма. Он не собирался признаваться ни себе, ни тем более Юнги, что от такой пошлой похвалы внутри всё затрепетало, а сам он ощутил себя на своём месте, как бы странно это ни звучало. Ему было приятно полностью отдаться во власть альфы и выполнять одну-единственную задачу — быть хорошим мальчиком. — Тебе нравится, я чувствую, — Юнги разгадывает его состояние моментально, шумно вдыхает сладкий мандариновый аромат и касается ладонью внутренней поверхности бедра омеги, который тут же непроизвольно дёргается. — Тшшш… Расслабься, Приторный. Я утром читал твой рассказик, там я и Чонгук. Точнее, Шуга и Джейкей, и мы делали такое… Ты даже имя себе не менял, Приторный, — Юнги ухмыляется, замечая, как омега напрягается ещё сильнее от упоминания его наивного, но местами такого развратного фанфика. Юнги оглаживает дрожащие бёдра, подбираясь совсем близко к паху, но в последний момент уводя руки. Альфа мастерски держит его в состоянии перманентного смущения, подчинения и пылающего возбуждения. Чимин рвано выдыхает. — Там я не приторный, — совсем тихо заявляет он и прикусывает губу, когда Юнги опять не касается его члена. Чего он добивается? Хочет, чтобы Чимин сам?.. — О да, там ты самая настоящая шлюшка. Юнги останавливает руки Приторного, который опять собирается скрыть за ними своё невинное личико. Невинное, на котором красной припухлостью выделяются истерзанные губы, а блестящие волнением и похотью глазки доверчиво распахнуты в ожидании новых приказаний. Чтобы быть хорошим мальчиком для Юнги. Альфа шумно выдыхает и расстёгивает молнию серой жёсткой кофты, раскидывая в стороны ткань и переключаясь ладонями на грудь с жёсткими бусинами сосков, татуировку на рёбрах и очаровательно втянутый живот. Синяки и ссадины на нежной коже, оставленные рукой ублюдка, приходившегося Юнги отцом, лишь уверяют альфу в его намерении. — Ты полный рэд флаг, Юн… — Чимин захлёбывается и всхлипывает, когда альфа плотно зажимает меж пальцев сосок, — …ги. — Ммм, — альфа притворно хмурится, проделывая со вторым соском то же самое и наблюдая, как хрупкое тело изгибается, реагируя на грубую ласку. — Скорее красная тряпочка для такого бычка. Расслабь живот. Но Чимин лишь глубже его втягивает, когда горячая рука альфы ложится на область пупка. Едва заметно мотает головой. — Не заставляй повторять дважды, если хочешь порадовать меня, — Юнги басит с нотами разочарования в голосе. Чимин не хочет его огорчать, совсем нет. Сейчас нет времени проанализировать собственные предпочтения, омега может лишь удивляться своим же реакциям и плавиться, когда Юнги приказывает, а потом хвалит и касается его. И он расслабляется, медленно, рывками, и закрыв глаза. С Юнги он действительно может попытаться отпустить свои комплексы. — Молодец, хороший, — хрипло выдыхает Юнги, видя смущённую улыбку на лице Приторного. Мог ли он ожидать, что этот робкий цыплёнок кайфанёт от такой игры. Он мягко проводит ладонью по расслабленному животу, спускается ниже и, подхватывая затвердевший член за основание, смыкает губы вокруг головки. Приторный, не совсем осознавая своих действий, цепляется за волосы Юнги, вырывая из его груди стон, который он не только слышит, но и чувствует приятной вибрацией. Чимин задыхается, кусает губы, но не позволяет себе ни звука. Одна мысль, что он будет стонать, как в порно, оковывала его цепями стыда. Нет, ни за что. Брови сами по себе заламываются, зубы больнее вонзаются в алые губы, а волосы Юнги сильнее зажимаются в кулаках, когда альфа начинает играться языком с головкой — проходится по контуру, дразнит самый кончик, а потом горячим вакуумом окутывает член целиком. Чимин выдыхает через раз, извиваясь и пылая — такого с ним ещё никто не делал. — Видишь, что бывает с послушными мальчиками, — Юнги отрывается, облизывая губы и заглядывая в глаза Приторному. И пока тот не успел оправиться от пережитого впечатления, ловко вводит один палец внутрь, мягко удерживая омегу за низ живота, чтобы не дёргался. — Мы договорились, что ты расслабишься, — чуть склонив голову набок, напоминает Юнги и целует в округлую коленку, которая как раз оказалась недалеко от его лица на распорке. Слюнтяйство? Не для Юнги. Мечта Юнги — зацеловывать эти колени, после того как они сотрутся об пол или простыни. Но это позже, когда-нибудь. — Сейчас ты примешь второй палец, — Юнги никак не отреагировал на поспешное мотание головой. Русая чёлка прилипла ко лбу, а живот вздымался мелкими рывками. Приторному нравится. Нравится упираться, и нравится, что Юнги не верит ему. — И если я не услышу, как тебе это нравится, мне придётся остановиться. Я не хочу делать что-то против твоего желания. В развалившемся на куски подсознании Чимина всплыли слова Джина: «Мин Юнги — зло». Сам дьявол в лице этого бедного альфы разглядывал Чимина своими хищными, бесстыдными глазами. Он знал, насколько омеге нравится быть здесь и сейчас. И он прекрасно знал, возможно, даже лучше самого Чимина, насколько унизительным ему казалось стонать в голос. — А…аах… — Чимин трепещет, задыхаясь от стыда и урагана приятных ощущений, расходящихся от низа живота по всему телу. Он приглушённо стонет. Впервые в жизни. Стонет из-за и для Юнги, пока тот двумя пальцами хлюпает его собственной смазкой внутри. — Умница, — Юнги тянет на себя руку Приторного и целует влажную ладошку. Слюнтяйство? Пф. Это не про Юнги. Он отпускает руку омеги и быстро расстёгивает джинсы, спуская их вместе с боксерами. Надрачивая себе, наконец, глядя и на розовый аккуратный член, и на капли смазки, что струились и падали на пол, он вынул пальцы и прижал головку прямо к Приторному, который тут же сжался, вмиг протрезвел и взволнованно уставился на альфу. — Я готовился, читал, — Юнги, опять иронично усмехаясь, намекает на позорные постельные сцены фанфика. — Поэтому сейчас «он одним движением войдёт в горячую дырочку до упора». Чимин заёрзал, вмиг осознавший, что все его потуги описывать секс — простое ребячество, не имеющее ничего общего с жизнью. Юнги же не собирается поступать именно так? Дурацкое кресло со сломанным подъёмным механизмом обрекало Чимина находиться на идеальном для альфы уровне. Как бы он ни трепыхался, распорки и крепкие руки Юнги не давали ему сдвинуться ни на миллиметр, ни на секунду отдалиться от опасно упиравшегося в него горячего члена. — Ладно, ладно, ты хорошо постарался для меня, так что я буду нежным. Но только сегодня. После этих слов Чимин, словно со стороны, слышал только собственные откровенные стоны, которые с каждой минутой становились всё увереннее, всё развратнее и громче.

***

— Оу, я помешал, — без тени раскаяния заявил Чонсу, ввалившийся в палату к Чонгуку, на котором дремал Тэхён. Альфа несколько удивился, потому как привык видеть омегу поодаль от других людей, так что довольно необычным ему показалось найти этих двоих в таком виде. И когда разбуженный шумом Тэхён поднял сонное лицо и ярко улыбнулся Чонгуку широкой квадратной улыбкой, Чонсу и вовсе поперхнулся. В следующее мгновение на альфу устремился ледяной взгляд, в котором никогда не будет того же тепла, которое рождалось лишь для Чонгука. Вот к такому Тэхёну Чонсу привык и стал чувствовать себя как дома — по-братски взлохматил Гуку волосы, высыпал на него апельсины из пакета и уселся на подоконник. — Ну, чё ты, жив? — Чонсу искренне был рад видеть татуированного качка почти что в полном здравии. — Только оклемался, а омеги уже штабелями укладываются… Воу-воу, я понял. Сорян. В Чонсу улетели две молнии — одна ледяная, а вторая огненная. Он защитился излюбленным оружием — добродушным смехом и подумал, что из них вышла та ещё парочка. — Эй, а ну-ка, — из коридора послышался вопль Хосока. — Я по делам своим ходил, что, уже свободному человеку по делам нельзя сходить? Милочка, послушайте, да я… — Он ходил в реанимацию в восточное крыло навестить медсестричек, — перекрикивая коридорную перепалку, ответил на немой вопрос Чонгука Чонсу. — Он же перед новым годом торчал там со мной каждый день. Помогал больницу украшать, плюшки всем таскал, ну вы его знаете. Угарно, что его кто-то схватил — он же здесь каждую трещинку знает, а про народ — вообще молчу. Любимчик. Ещё и пахнет по-доброму. Прикинь, Гук, ну вот он пахнет орехами как в моём детстве. Как это возможно? Судьба… Не спуская тёплой улыбки с лица Чонсу перекрикивал истерику Хосока в коридоре. Бета ничем не пах для Чонгука и он только сейчас понял почему. Хосок — ольфактор с запахом доброты. Для кого-то она пахнет папой, для кого-то прогулкой из детства, а для маленького Гука добротой всегда был его старший брат. Поэтому он ничем и не пахнет для него. Он — и есть доброта. Хосок кубарем ввалился в палату и кинулся обнимать брата, бесцеремонно отодвигая Тэхёна всё дальше. — Мой малыш Гуки, как же я волновался! Бабушка, но ты знаешь, она мне не совсем бабушка, но всё-таки бабушка, сказала, чтобы я не вздумал ни на что надеяться, но я всё равно так надеялся, что с тобой всё будет хорошо! А этот… Надеюсь, он умрёт, — бета понизил голос на последней фразе, вкладывая в неё всю свою ненависть к Хозяину, из-за которого он и все его друзья натерпелись столько горя. Чонгук, — вынужденный нюхать рыжий затылок, поскольку Хосок завалился ему на грудь, игнорируя болезненный стон раненого альфы, — едва заметно побледнел и напрягся. Хосок говорил серьёзно, а сам был напряжён до дрожи в теле. А как известно он очень редко говорит в такой манере, и уж тем более никогда не соглашается на жестокость. Но сейчас он звучал убедительно настолько, что становилось жутко. Чонгук нервно сглотнул, узнавая во всей этой ненависти и ярости самого себя. — Так, ты его сейчас сломаешь, — Чонсу ринулся на помощь и принялся отлеплять Хосока, у которого неожиданно для всех чуть не полились слёзы. Он выглядел и вёл себя слишком уж взволнованно, это заметили все. — Лучше расскажи, кто ещё будет? Я знаю, Чимин сегодня на смене, точно придёт. Юнги? — Ох… Я так и не понял, — бета утёр рукавом глаза и красный нос, бросая последний недвусмысленный взгляд на брата, прежде чем переключиться на своё обычное лёгкое поведение. Его руки дрожали, как бы старательно он ни прятал их в карманы толстовки. Казалось, он пытался в эти карманы впихнуть и какую-то тайну, которая одновременно вызывала в нём и гордость, и смертельный страх. — Ну, вы его знаете, он на меня только огрызается. Но это ничего, мы лучшие друзья! Сегодня ему утром звонил, он сказал, что идёт к Чимину по рекомендации Гука. Я не выкупил, но, наверное, они вместе придут? — Вот ведь, — одобрительно хмыкнул Чонгук. — Кто же утром такое мутит? Никто из присутствующих не знал, что тогда в лапшичной Гук чуть не схлопотал в нос, когда начал советовать Юнги, как правильно взять Чимина. От пошлых размышлений о юнминах, альфу отвлёк очередной скрип двери, из-за которой неловко выглянул их любимый морозильный шкаф. — Учитель Ким! И вы здесь! — радостно воскликнул Хосок и даже в ладоши хлопнул, наконец, отгоняя от себя волнение. Ему доставляло неподдельное удовольствие видеть всех здесь такими дружными и родными. Они прошли долгий путь все вместе, и теперь уже не смогут исчезнуть из жизни друг друга бесследно. — Здравствуйте, дет… — палата наполнилась первым днём зимы, а Намджун запнулся и одёрнул сам себя: — То есть, привет всем. Пока он неуклюже водружал принесённые фрукты и соки на тумбочку, дверь в палату распахнулась ещё раз. На пороге показались двое — раскрасневшийся Чимин в сером хирургическом костюме, а за ним довольный Юнги, который при первой же возможности самодовольно подмигнул Чонгуку. Альфе не оставалось ничего, кроме как признать своё поражение в этом негласном соревновании. Он взглянул на Тэхёна, который смотрел, как оказалось, лишь на него всё это время. Омегу с прекрасными волнами чёрных волос, с чудными родинками на лице, с такой удивительной улыбкой, — его омегу не интересовал весь этот мир вокруг. Гуку пришлось заставить себя начать дышать заново, потому что он просто застыл в моменте, боясь нарушить его лишним движением или вздохом. Сам Ким Тэхён выбрал его! К такому невозможно привыкнуть. Глядя стеклянными глазами куда-то сквозь Юнги, Чимин утром сослался на горы работы и, отправив госпожу Ю назад в отделение, сам ушёл в восточное крыло, пикая электронным пропуском в замках запертых дверей. Так что последние несколько часов он провёл вне поля зрения Юнги, который болтался по больнице в свободном плавании. Хитря и осторожничая, он устроил себе экскурсию по всем отделениям, проникая везде с персоналом или пользуясь их небрежностью. Его искренне повеселило, как все они забегали, когда выключился свет. В больнице ведь могло произойти что угодно, но никто из этих остолопов и не заметил бы. И сейчас Чимин и Юнги встретились, будто не виделись целую вечность, будто между их утренней шалостью и дверью палаты Чонгука залегла глубочайшая пропасть, поделившая жизнь на до и после. Будто успело произойти нечто на самом деле серьёзное. И этого никто не заметил. Пока что. — Руки! Что вы себе позволяете, молодой человек, — наиграно возмутился Хосок, когда Чонсу приобнял его за плечи. Но вместо того, чтобы с достоинством уйти прочь от негодника с русым хвостиком на затылке, бета переместил его руку себе на талию и прижался ближе. Их отношения были настоящей анархией, но они оба очень гармонично ей управляли. — Учитель Ким, хочу задать вам вопрос, как один из совладельцев Кор.ки. Вот скажите, вы же поставите Чимину высший балл за практику? — Условием было написать и выложить рассказ, и Чимин блестяще справился, — Намджуну было заметно неловко находиться среди своих учеников, потому что он не мог понять всех шуток, ровно как и сейчас шаловливый тон Хосока он не считал и принялся душно нахваливать своего студента. — И композиция хороша, и персонажи прописаны ярко, и кульминация запоминающаяся. А мораль! Это получился не какой-нибудь студенческий рассказик, это настоящее произведение, которое будет не стыдно… — Спасибо, спасибо, пожалуйста, хватит, учитель, — Чимину показалось, что у него жар. Температура поднялась — не иначе. Выносить поток прилюдной похвалы от морозильного шкафа он не мог. Тем более, что рассказ того и не заслуживал вовсе. И уж тем более, учитывая, что в глубине души Чимин боялся, что друзья осудят его за то, что он не смог защитить Чонгука тем вечером, а оказался таким слабаком. — Чимин, а ну не дури, — вскинулся Хосок. — Да ты же ультракрут! Не вздумай сомневаться. — Айщ… — прыснул Чонсу, которому прилетело локтем в бок от беты. — Да, да, реально… Я согласен. Я не полностью читал, но эта сцена с Гуком, Юнги и тобой… Уфф… Очень горячо, хвалю! — Ты-то хоть умолкни, — Чимин обрушил поток ворчания на друга, которого знал дольше, чем всех других в этой комнате. Ему стало легче. Кажется, никто не осуждает его. — Вот ведь тарахтелка, — захохотал Чонгук вместе с Чонсу, заглушая и ворчание, и хвалебные восклицания Хосока. — Ты правда молодец, Приторный. Юнги знал, что среди царившего хаоса омега услышал его. Он видел, как тот смущённо опустил взгляд и едва заметно улыбнулся. Альфа буквально влез к нему в голову и чувствовал, что сейчас там на репите вертятся фразы «Ты хорошо постарался для меня», «Умница», «Хороший мальчик». Ещё он знал, что Приторный доверяет ему, поэтому Юнги собирался приложить все свои силы, чтобы помочь ему обрести уверенность. Потому что такого, как Приторный, Юнги никогда не встречал. Забив на всех, он потянулся и провёл тыльной стороной ладони по горячей розовой щеке, ловя едва заметное ответное движение от омеги. В беззвёздном небе так ярко сияет его любимая звёздочка. Слюнтяйство? Ой, да завалите. — Привет. Все разом стихли, повернувшись к двери. Там стоял Джин с большой коробкой и такой же большой виной во взгляде. Он коротко кивнул Гуку, и постарался не задерживать внимание на Намджуне, который вмиг вытянулся и заставил всех поёжиться из-за зимнего аромата. Тяжёлый взгляд был прикован к Чимину, которого он больше не имел права называть лучшим другом. Как бы ни пытался омега показать доброй улыбкой, что не держит зла на Джина, тот не ослаблял брони самообвинения. — Сука, — Юнги дёрнулся было из-за спины Чимина, но его тут же остановила властная хватка учителя и сам Приторный. Тогда альфа раздражённо скинул с себя чужие руки и ушёл к окну, пару раз сильно стукнув сбитыми костяшками по подоконнику. Хосок было положил ему руку на плечо, но тот резко им дёрнул, и всем пришлось признать, что к Юнги лучше не лезть. — Это тебе, — в голосе Джина не было тех красок, к которым все привыкли. Он всегда был душой компании, мог кого угодно рассмешить или вывести из себя, всегда привлекал внимание и был ярким. А сейчас, казалось, даже кожа всемирного красавчика окрасилась серыми тонами. Он извёл себя настолько, что и уютный аромат глинтвейна стал отдавать тоскливой горечью. — Мультиварка? — в коробке действительно блестела новенькая мультиварка, а сверху кулёк с печеньем. — Чтобы ты не издох с голоду без меня, — невесело улыбнулся Джин и, поймав взгляд Намджуна, поспешил добавить: — Деньги я у хозяина квартиры взял, он спор проиграл, всё законно. Я съезжаю, так что тратиться на продление договора не стал. С кексами я завязал. Печенье тыквенное. Помнишь, дед ещё в сентябре дал нам кучу тыквы? Я холодильник вот на прощанье размораживал, и нашёл залежи… А, в целом, не суть. — Что значит… — Чимин опустил коробку на пол и нахмурился, боясь услышать то, что собирался сказать Джин. Он оступился, но Чимин верил, что это было сделано не со злым умыслом. Он знал, что его лучший друг переживал за него так же, как и все другие. Ровно как знал, что и простить себя Джин не сможет, как бы Чимин его ни уговаривал. Намджун, не находивший себе места всю неделю, осунулся. Он видел, что Джин решился и отступать не станет. С болезненной отчётливостью он осознал, что потерял его. По своей вине ли, по его ли — смысла выяснять не было. Высокий стройный брюнет последний раз показывается на глаза этой компании, а потом накажет себя отшельничеством. Он изводился все эти долгие дни, болезненно размышляя о том, чем смог бы искупить вину перед Чимином и остальными. В какой-то момент в воспалённом мозгу яркой вспышкой возгорелась идея, ставшая путеводной звездой для Джина. И он пришёл в эту палату не потому что считал себя имеющим на это право, а потому что хотел признаться. — Я продал дом, мы с дедом переезжаем в другой город. Я устроюсь на работу куда-нибудь, будем жить потихоньку… — Бля, не ожидал, что у тебя мозг есть, — зло выплюнул Юнги и скрестил руки на груди. Он понимал, что Приторного это ранит, но алая ненависть к Джину, из-за которого Приторный так пострадал, а Гук загремел в больницу, ослепляла альфу. — Я сделал всё, чтобы вы простили меня, — Джин пронзительно долго смотрел в глаза Юнги, будто пытаясь убедить его в силе своих слов, будто для него было важно, чтобы это признание услышал именно сын Хозяина. Чонсу никогда не видел его таким и неосознанно поддался внутреннему нехорошему предчувствию. Напряжение в палате достигло такого накала, что любой звук привёл бы к взрыву — так и случилось. Все вздрогнули, а Чимин даже ахнул, когда всех оглушило звонком его телефона. — Что?.. — глухим от удивления голосом переспросил он, а лицо его неестественно вытянулось, как будто он прикладывал усилия, чтобы выглядеть действительно обескураженным. Да, он выглядел взволнованным, но как будто его волновал сам факт звонка, а не та информация, которую он услышал. Такое поведение лишь усилило внутреннее волнение Чонсу. Прижав палец к губам, призывая всех молчать, Чимин включил громкую связь. — Да я говорю, что Хозяин рипнулся, — громким шёпотом практически кричал возбуждённый медбрат двадцати лет на вид и тридцати семи отроду. — Никому не говори, но тут шепчутся, что свет сегодня не просто так вырубался. Понял? Там и приборы полетели в ремке, и по камерам ничего не отследить, короче, подозрительно… Только никому, слышишь? Когда Чимин выключил телефон, ни у кого не нашлось слов. Воцарилась напряжённая тишина. Чонсу переводил взгляд последовательно с одного на другого и не мог выкинуть из головы дурную мысль — Хозяина мог убить кто угодно из них. Больницу они знали хорошо, опыт в выдумывании опасных планов у них был, некоторые умели пользоваться оружием, некоторые не раз нарушали закон. Хоть Чонсу и считал, что такие мрази, как Мин старший, кроме как сдохнуть ничего хорошего сделать не могут, всё же было чутка жутко представлять, как кто-то из его друзей решается на такое… Но чем дольше он всматривался в знакомые лица, тем явственнее видел мотив каждого. Остальные переглядывались, понимая, что кроме облегчения никто не испытывал никаких других чувств. Каждый из них был рад, каждый из них действительно хотел бы сделать это своими руками. Каждый. Чонгук, наконец, освободился от изнурительной жвачки мыслей. Хосок украдкой вытер слезу, потому что его папа, отец, его собственное детство были разрушены этим человеком. И только его смерть могла принести уже бессмысленную, но всё равно долгожданную справедливость. У Чимина дрожали губы, а глаза будто бы остекленели — умер тот, кто причинил ему столько боли, заставил рыдать от ужаса, и вынудил сердце тягуче ныть за друзей. Юнги улыбался — жестоко и горько одновременно. Монстр-отец, на которого он был так похож, который убил его папу, наконец, будет гнить в земле. Но даже это не сможет вернуть любимый запах пиона и белого чая. Альфа засмеялся, но смех этот весёлым не был. Джин лишь раз глянул на Намджуна и опустил голову, скрывая лицо. Тэхён лишь улыбнулся. Благодаря этой новости, освободившийся от Бомгю, он внимательно вглядывался в лица собравшихся и видел в них будто бы отражение собственных чувств. Вот теперь всё по-настоящему закончилось. Все они свободны. Можно ли было ожидать в самом начале пути, что их судьбы насколько переплетутся? Каждый шаг, каждый выбор вёл их всех в эту палату. Иначе случиться просто не могло. А сам Тэхён вдруг почувствовал себя частью не только их копании, но и частью целого мира, которому он впервые бросил вызов, а не поддался. Ему больше не казалось, что он лишний или является чьим-то красивым аксессуаром, нет. Звенящей вспышкой его пронзила мысль, что он и есть Ким Тэхён. Он сам — без чих-то приказов, советов, наставлений и даже заботы сделал всё так, как посчитал правильным. Он, наконец, понял, что именно хотел услышать Гук. Ледяными пальцами нащупав руку альфы, он слегка сжал её и улыбнулся. Чонгук понял всё без слов, но Тэхён всё же произнёс вслух больше для самого себя: — Знаешь, моё любимое имя — Тэхён.

КОНЕЦ

Вот теперь всё по-настоящему закончилось. Все мы свободны. Знали бы вы, какое облегчение и грусть я испытываю. С одной стороны, удивительно приятно менять статус на «Завершён» после такого количества времени в процессе. А с другой так печально расставаться со всеми этими героями. Они были со мной так долго, что стали родными. Поэтому! Минутка душного анализа (который не влез в комм под главой, простите!): 1. Очень люблю Гынхо, который перерос свою детскую влюблённость в плохиша и встал на правильный путь. 2. Очень люблю Чонсу, который смог таки взглянуть на вещи под непривычным углом, отпустил Джина и нашёл счастье с Хосоком. Сколько ещё ему потребуется времени, чтобы узнать, что тот ольфактор?)) 3. Очень люблю Хосока, который благодаря вере в доброту смог перенести все невзгоды. Как ольфактор, он перепробовал кучу работ, переобщался с кучей людей, и смог отойти от убеждения, что он «почти что альфа» и присмотреться к Чонсу. Будем надеяться, что он станет креативным директором Кор.ки и выведет её на новый уровень. Горячий привет Соён и Джехёну! 4. Очень люблю Намджуна, который только-только знакомится с миром. Да, ему пришлось непросто из-за запаха первого дня зимы, но это больше отдалило его от реальности, чем столкнуло с ней. Он всегда делил мир на чёрное и белое, но Джин заставил его задуматься в правильности такого подхода. Приветик Дауль, Дубону, Кихуну, маленьким Сонэ и Чихе! 5. Очень люблю Чонгука, который на наших глазах из богатенького беспутного сынка вырос в чуткого альфу, на которого можно положиться. Не без доброго воспитания старшего брата, конечно. 6. Очень люблю (!) Тэхёна, который, на мой взгляд, прошёл самый сложный путь. Мы встретили его озлобленным на несправедливый мир и раздавленным, не имеющим ни капли уважения к себе. Долгий выбор любимого имени от Бомгю, через Чонгука, наконец, привёл его к самому себе. К Тэхёну, который и должен занимать бОльшую и самую важную часть в его жизни. Очень грущу расставаться именно с ним, потом что он огромный молодец! 7. Очень люблю Юнги, нашего хмурого и вспыльчивого Юнги, которому чужды любые проявления слюнтяйства. Слишком слабый для серьёзного вреда самому себе, но такой сильный для помощи другим. Он удивлён, что настолько нужен Приторному, поражён, что у него есть друзья. Ему ещё предстоит научиться прятать колючки, но я верю, он справится. В руководстве Кор.кой Хосок будет отвечать за креатив и хаос, а Юнги за строгость и порядок. 8. И, наконец, очень люблю Чимина! Ещё один замечательный человек, которому пришлось несладко. Где та его жизнь, в которой бунт против родителей и проколотое ухо — самые большие проблемы? В далёком прошлом. Он выдержал жестокое столкновение с реальностью, не пал духом и спас всех. Сейчас он начинает верить, что он не серая масса, что он важен, талантлив, красив и имеет внутри такие силы, о которых боялся раньше и подумать. Он справился со всем! И даже закончил свой огромный фанфик с семью основными и кучей второстепенных персонажей…