насоюн хочитэчо

Чимин лежал на спине, не пытаясь шевелиться — он не чувствовал сил в теле, а тратить энергию на бессмысленное трепыхание было глупо. Глубоко внутри теплилась надежда, что Хозяин совершит ошибку, отвлечётся — и тогда сэкономленные силы Чимина помогут ему спастись. Но пока он слышал лишь, как скрипнул кожаный ремень, протянутый меж петель брюк Хозяина, слышал, как визгнула молния ширинки, и как альфа ухмыльнулся. Мужчина провёл языком по губам, пожирая взглядом смирившегося со своей участью мальчишку. Чимин всё так же смотрел в потолок, испещрённый паутиной трещин, и силился не расплакаться, когда Хозяин грубо стаскивал с него джинсы. Он не смог никому позвонить, не смог скинуть геометку, не смог ничем оповестить о том, в какой заднице очутился. Хосок, вероятно, думает, что они с Бомгю почти подъехали к лапшичной. Юнги, Чонгук и Намджун готовятся их встречать… И никто из них не знает, что сейчас Чимин лежит под отцом своего альфы, кусает сухие губы и проглатывает комок рыданий, что рвётся наружу. Если плохие вещи случаются с другими — тогда почему сейчас именно Чимин здесь? Почему его шея горит насильственной меткой? Почему ему угрожают изнасилованием и смертью? Омега силой сглотнул, крепче стискивая зубы. К сожалению Мина, на простыни вместо слёз осыпались лишь пуговицы рубашки, которую он сам безжалостно и разодрал. Омежка у него на глазах до крови терзает спелую, сочную губу, но, сука, не позволяет себе сдаться. Это начинает раздражать. По правде сказать, это пиздец как бесит. — Ммм, — в притворном недовольстве мычит альфа, ведя холодной металлической бляшкой ремня по молочным бёдрам. — Люблю, когда на омегах кружева. Ты плохо подготовился к нашей встрече. Он не ждёт от своего меченного птенчика ответа, и щадить его не собирается, поэтому с размаху бьёт по податливому телу бляшкой. Удар приходится на живот, который омега тут же втягивает, вскрикивая от боли и инстинктивно закрываясь ладошками от Мина. Одетый лишь в боксеры, метку на шее и яркую фиолетово-алую гематому с каплей крови по середине птенчик выглядел прелестно. Едва ли альфа мог представить, какое сокровище ему подготовят на сегодняшний вечер. От омеги невозможно было оторвать взгляда — красивый и такой непокорный. Объедение. Его хотелось мучить долго, беспощадно. Уничтожить в нём любую надежду. Хозяина разрывало от желания сделать строптивому мальчишке ещё больнее. — Не вздумай прятаться от меня, малыш, — сквозь зубы рычит альфа, грубо откидывая омежьи руки и опуская его лицо за подбородок. Спесивец должен смотреть, что его Хозяин собирается делать. Он должен видеть каждое движение и замирать от ужаса. Он не должен пропустить, когда Мин, наконец, начнёт забирать у него жизнь. Новый удар острым краем бляшки разрезает кожу прямо под татуировкой на рёбрах. Комнату заполняет сладкий вскрик и следующие за ним всхлипывания. Сильно надавливая на свежую рану пальцами и растягивая её края, Хозяин видит в заломленных бровях и искривлённых губах отражение лишь физической боли. Этого мало. Мин злится, буквально бесится, сильнее вдавливая ноготь в кровоточащее нутро нового синяка. Откуда в этом птенчике столько силы? Отвратительно. Чимин захлёбывается судорожными всхлипами. Так больно ему не было никогда в жизни. Но всё же физические страдания отходили на второй план перед главной эмоцией, что наполняла каждую клетку его измученного тела, — ужасом. Этот мужчина с горящими холодной яростью глазами действительно мог убить его. Ударит сильнее, сожмёт горло дольше, достанет пистолет из кобуры, что болталась на поясе… Чимин заметил её сразу, но заставлял себя не смотреть туда, чтобы не спровоцировать альфу. Хозяин кривится в ухмылке — он придумал, как довести паренька до пика страданий. Конечно, этому малышу недостаточно обычных истязаний. Ему нужно больше, ощутимее, жёстче. Хозяин был доволен и взбешён одновременно. Он нависает над своим мальчиком, ощущая, как тот умилительно слабо упирается ладошками ему в грудь. Пытается оттолкнуть. — Сладкий, — возбуждённо выдыхает Чимину в губы альфа, окутывая винным ароматом. Он бедром чувствует твёрдый стояк Хозяина, и сильнее упирается ослабевшими ладонями в чужие плечи. Мин лишь удовлетворённо мычит и размашисто лижет его подбородок. Он ведёт носом по шее, прямиком к пульсирующей болью метке. Чимина пробивает крупной дрожью, когда альфа касается горячим языком жгучей ранки. — Да тебе же нравится, сладкий мой, не сдерживайся, — воркует Хозяин, издевается, зная, что паренька трясёт от боли. Новые метки очень чувствительные. Он напористо вылизывает следы своих же зубов, сдирая успевшую натянуться плёночку. Мягкое тело под ним дрожит, омега стонет, хнычет, дёргается, но не может ничего сделать. Мин трётся пахом о бедро мальчишки — как же охуительно он себя чувствует в этой дерзкой сладости мандаринового пирога. Пришло время претворить в жизнь его выдумку — последний раз с нажимом проведя языком по вновь начавшей кровить метке, он зафиксировал беспокойные ручонки омеги у него над головой, второй рукой повернул заплаканное личико в сторону и вгрызся зубами точь-в-точь туда же, куда впивался несколькими минутами ранее. Мальчик закричал, наконец, по-настоящему, пронзительно лаская слух. Он дёрнулся сильнее, чем ожидал Мин — маленький хитрец решил обмануть своего Хозяина, вздумал скрыть, что силы возвращаются к нему? Мужчина лишь улыбнулся, пресекая попытку спастись. У Чимина не было даже призрачного шанса вырвать руки или повернуть голову — он зажат в стальной хватке, а шея буквально рвётся на куски диким зверем. Альфа не разжимал челюсти, наслаждаясь кровью, что струилась в рот и ощущалась вкуснее красных вин. Внизу живота приятно тянуло возбуждением от непрекращавшегося сорванного крика. Омега дёргался, лишь сильнее распаляя желание своего мучителя. С влажным хлюпаньем Мин втянул дорожки крови, протягивая алый след по шее, попутно собирая губами капельки пота. Добравшись до сахарных щёчек, он попробовал на язык и солёные слёзы маленького омежки. На вкус эта прелесть была как отчаяние и святость. Отстранившись, он оглядел птенчика, что силился превозмочь боль, но, конечно, не мог, поэтому морщился и со свистом втягивал ртом воздух. Смешивая во рту его кровь, пот и слёзы, мужчина не мог не улыбаться. Такой сладкий. Такой вкусный. И такой обречённый. С внутренним предвкушением, Хозяин метко сплюнул всё то, чем был занят его рот, прямо в губы птенчику. Тот давится, кривится, вертит головой, — и, наконец, начинает плакать. Не только от боли и страха, но и от безысходности и слабости. От того, каким грязным он себя ощущает. Ему поставили двойную метку, сплюнули в рот, а сейчас выебут как последнюю шлюху. Его это сломало, Хозяин видел и не мог налюбоваться. Мальчишка не пытался отвернуться, отбиться, выбраться — он безвольно раскинул руки в стороны и плакал. Хлюпал своим красным носиком, отплёвывался от собственной крови, вперемешку с чужой слюной, вздрагивал всем нежным тельцем, когда особенно сильный спазм сдавливал горло. — Ты даже не представляешь, как прекрасен со слезами на твоём милом личике, — Хозяин оглаживает костяшками влажные скулы омеги, с наслаждением отмечая, что от его слов тот заходится рыданиями ещё сильнее. — Плачь для меня, сладкий, плачь. Хороший… Мир перед глазами Чимина расплылся, затянулся солёной пеленой и потух. Он больше не чувствовал себя человеком — лишь игрушкой в руках убийцы. Грязной и бесправной тряпичной куклой. Двойная метка горела адским пламенем боли, и сказать, что он этого не чувствовал, потому что был скован страхом, было бы обманом. Чимина плавило от нестерпимой боли и одновременно с этим рвало на части от ужаса приближавшейся смерти. У него нет сил справиться с альфой, нет никакой возможности отвлечь его разговором — в голове не рождалось ни одного слова. Чимин просто скулил, а потом безнадёжно всхлипнул, когда рука Хозяина вновь сомкнулась на его шее. Это конец. — Я просто хочу помочь тебе стать привлекательнее, малыш, — он сжимает ладонь, пачкая пальцы в чужой крови, которая лилась и лилась из раны на шее вниз на грязные простыни. — Чем сильнее ты будешь рыдать, тем приятнее мне будет тебя трахать, понимаешь? Ты уже очень красив, сладкий мой, но я знаю, ты можешь постараться лучше для меня, — и он чувствует ладонью вибрацию от надрывного вопля, на который птенчик тратит остатки сил. Да, да и да! Ручьи горячих слёз теряются в русых висках, слипшиеся солёные ресницы дрожат, а глаза… Ох, эти полные отчаяния глаза срывают последние тормоза. Хозяин давит сильнее, а Чимин срывает голос на особенно громком вскрике.

***

— Чё ты дрожишь, э, — краем глаза глянув на Гынхо, поинтересовался Кай. Он не собирался отвлекаться от закручивания косяка, но не мог не заметить, как омега вздрагивал каждый раз, когда с третьего этажа доносились едва слышные отсюда крики. — Это всё неправильно, — прошептал Гынхо и зажал уши. Близнецы-беты на брудершафт пили уже по четвёртой бутылке пива, Кай дымил травкой и щёлкал фисташки, и никто из них не считал происходящее чем-то особенным. Просто отдали невинного парня Хозяину на убой. Обычный вторник. Но не для Гынхо. Не пытаясь строить из себя героя, он всё же чувствовал себя мерзко оттого, что лишь оказавшись в такой ситуации, смог здраво посмотреть на вещи. Его влюблённость в плохиша, носившего кожанку, сейчас казалась пустым ребячеством. Кай тупо скалился и поминутно сплёвывал на пол. Вечно окутанный кислой вонью дешёвого пойла и низкопробных курилок, в несвежей майке, с сальными волосами и взглядом, где не читалось и намёка на мысль более глубокую, чем новый план подрезать мобилу — он омерзителен. Точнее, таким он был и раньше, но Гынхо слепо видел в нём идеал, ему казалось, что когда они вместе, альфа становится другим… Глупо. Но лишь со стороны. Будучи отравленным своими же чувствами, Гынхо не мог замечать очевидных вещей. Сейчас же Кай был страшен в своей одержимости. Раньше он был просто озлоблен на Юнги, но теперь почувствовал вкус власти над чужой жизнью. Гынхо наблюдал буквально перерождение личности мелкого хулигана в потенциального маньяка. И ему было отвратно ощущать себя причастным к этому. Он сам… не такой. — Чё ты там блеешь? — рявкнул Кай, не ожидая ответа, и дальше обратился к бете за барной стойкой. — Бля, если кто и стуканёт копам, то это точно будет этот соплежуй. Омеги такие тупые. Бармен безразлично кивнул, продолжая грязной тряпкой размазывать жирные разводы по стаканам. Его смена закончится через тридцать минут. И честно, ему поебать, что будет происходить в этой дыре после. Крики, выстрелы, угрозы, мигалки скорых — всё это такая рутина, что бета смог бы удивиться разве что появлению счастливых новобрачных перед ресепшн. Словно по заказу входные двери распахнулись и в пропитанное сигаретным дымом лобби ворвались двое. Бета даже с тенью любопытства поднял на новых посетителей взгляд — вдруг, реально женатики? Нет, парочка альф. К тому же явно чем-то разозлённых. Как банально — у одного на руке кастет и пистолет на поясе, у второго просто пара крепких кулаков с татушками. Кай ещё даже не успел обернуться на шум, а Юнги уже был рядом, уже намотал на кулак его волосы и уже больно дёрнул назад, чтобы потом сильнее ударить мордой о столешницу. Опытный в подобных делах бармен профессиональным движением спас тарелку с орешками и стакан, расчищая тёмное дерево барной стойки. Ох, сколько носов о неё было сломано… Юнги размашисто, со всей страстью расшибает лицо Кая о твёрдую поверхность. — Только не на обивку! — бурчит бета, тут же подсовывая взвывшему альфе полотенце для крови. Боже, до конца рабочего дня каких-то вонючих тридцать минут, после этого времени, они хоть взорвать здесь всё могут, но в его смену — ни одна капля крови не попадёт на потёртую зелёную обивку барных стульев. — Не рекомендую вам двигаться с места, — умело скрывая волнение рычит Чонгук, обращаясь к прифигевшим близнецам. Они вдвоём запросто могли бы его скрутить и забить ногами до кровавого месива вместо смазливой физиономии. Но лишённые своего босса, который хныкал и прижимал к носу полотенце, они не были способны принять ни одного решения, поэтому остались сидеть. — Уходи отсюда, — через плечо кинул Юнги. Гынхо, затаившийся на своём месте, не ожидал, что его пощадят. Не мог даже надеяться, что благодарность сына Хозяина будет такой щедрой. Благоразумно решив не испытывать судьбу, он вскочил, намереваясь сейчас же выбежать прочь из бара, а потом и из преступного мира. Он продолжит заниматься языками, поступит на переводчика и больше никогда-никогда не влюбится в плохого парня. Только положительный со всех сторон альфа, главный грех которого — случайная кража бутылки воды из супермаркета. — Это всё-таки ты, мразь, я знал, — хрипло рявкнул Кай, смачно сплёвывая на ковёр красным. Официант закатил глаза, устало выдыхая в потолок — почему они не устроили всё это тридцатью минутами позднее? Гынхо остановился. То ли совесть, то ли не отпустившие его до конца чувства, а, может, и сам страх пригвоздил омегу к месту. Он обернулся, наблюдая, как Юнги опять оттягивает альфу за волосы, готовясь ударить ещё раз. А потом ещё и ещё. — Я могу передумать, ты знаешь, — сжимает губы Юнги и не жалея силы впечатывает Кая лбом в столешницу. И Гынхо принимает решение. Сейчас и навсегда. И не из-за страха, нет. Из-за угрызений совести и желания быть на стороне добра. — Он на третьем этаже. Лучше поторопиться, — Гынхо кивает с благодарностью и, наконец, скрывается за входной дверью. Кай воет, хрипит и шмыгает разбитым носом. Юнги не просто бьёт его, он размазывает щеками альфы его собственную кровь по барной стойке, сильно надавливая на затылок. Он хочет сломать ему каждую кость, вырвать и растоптать каждый орган. Чонгук видит, что Мин постепенно теряет контроль. И он сам, и близнецы-беты начинают всерьёз беспокоиться за Кая. Но Юнги не убийца. Или ему просто не хватает триггера. Вмиг нытьё Кая, возмущённое бурчание официанта, дерьмовая музыка из колонок, подвешенных по углам комнаты, — всё это стихает, и Юнги слышит только одно — приглушённый этажами вопль Приторного. А дальше у него действительно срывает крышу. Он последний раз шарахает опухшую рожу Кая об стол так, что альфа в кожанке теряет сознание. Мало. Юнги сжимает кастет, разворачивает ублюдка к себе лицом и удерживая за шиворот, начинает быстрыми короткими ударами превращать его в красно-синее желе. Он отмахивается от Чонгука, который подскочил, чтобы остановить. Но разве простой человек способен остановить стихию? Юнги слепо бьёт локтем ему под дых, отчего Гук складывается вдвое. Кай теперь больше похож на кусок сырого мяса, чем на человека, который ещё пару минут назад затягивался косячком и жевал фисташки. Жевать больше нечем. В чёрных глазах стояло безумие, порождённое страхом и злостью, ужасом, который жил с Юнги с самого рождения и такой же давней знакомой — ненавистью. Он кое-как вытер кастет и пальцы о майку Кая и отпустил его упасть с высокого барного стула на каменный пол, застеленный тонким полосатым ковриком. Бешено раздувая ноздри, не видя и не слыша ничего вокруг, Юнги кинулся к лестнице. Он не убийца, нет, но у всех бывают плохие дни. К несчастью для Юнги, у него была плохая жизнь. Но сегодня это закончится. Оборвётся либо плохая жизнь, либо жизнь Юнги в принципе. Исход зависел лишь от того, что он увидит на третьем этаже. На этом свете его удерживал только Приторный. Чонгук, не ожидавший попасть под раздачу, откашлялся и глотнул воды, учтиво поданной барменом. Провести спарринг на ринге или для виду помахать кулаками перед носом у полупьяных друзей — это за милую душу. Чонгук не упускал возможности напомнить всем о существовании его превосходной физической формы. Но вот драки с уличной шпаной, с этими мастерами подлых выпадов, не были сильной стороной альфы. — Вот же ёбнутый, — выдохнул он в воздух и похлопал себя по карману бомбера, проверяя, не выпала ли камера. Убедившись, что гаджет надёжно зафиксирован, он нажал на кнопку записи и, перешагнув взбитую тушу Кая, ринулся за Юнги. Блондина он настиг уже на третьем этаже. В узком коридоре с безвкусными розовыми обоями и длинным полинявшем ковром вымученные стоны Чимина были слышны отлично. Устало и хрипло, но, казалось, пронзительно и жутко. Юнги остановился, опираясь одной рукой о стену, а второй опять зажимая толстовку в районе груди в кулак. Ноги не слушались, сердце колотилось в каждой клетке тела, но в ушах звучало особенно оглушительно. Воздух опять выбило из лёгких, как это было в лапшичной. Его всего будто бы одновременно сковало ледяным холодом и сожгло дотла пламенем. Перед глазами хаотично вспыхивали круги. Обездвиживающий приступ паники был таким же мощным, какой была ненависть в сердце альфы. — Не время для панички, слышишь? Чонгук хлопнул его по спине и ринулся дальше на звуки страданий омеги. Времени приводить Юнги в чувство у них действительно не было. Если Мин не может взять себя в руки, тогда он сам закончит начатое. В момент, когда Гук опустил татуированную ладонь на круглую ручку двери, за которой Чимин стонал и всхлипывал, Юнги грубо скинул его руку и сам открыл дверь.

***

Чонгук не писал уже добрых тридцать минут. Постоянно проверять телефон в надежде увидеть новое уведомление — глупо. Скажем, несолидно и по-детски. Поэтому Тэхён сунул мобильник в карман тёмных мягких брюк с чёткой стрелкой. И руку сунул туда же. Так, на всякий случай. Конечно, чтобы не пропустить вибрацию входящего сообщения от Чонгука. Перед его глазами плыли бесконечные светлые коридоры, перемежающиеся оупенспейсами, вереницами переговорок и мельканием ярких вывесок «прямой эфир». Перед омегой открывали двери и низко кланялись в знак уважения. Многие из этих людей понятия не имели, кто такой Тэхён. Но молодой человек в тёмном костюме, в чёрной водолазке с высоким воротом, — светить свеженькой меткой тоже было бы слишком по-тинейджерски, — человек с гордо поднятой головой, прямым взглядом из-под волнистой чёлки и обезоруживающей уверенностью вызывал трепет на неосознанном уровне. Без слов ясно — если он сам не большая шишка, то за ним стоят ого-го какие шишки. Так что чем ниже поклон, тем больше шансов не засветить лица. А кто знает, какова цель его визита? Лучше не нарываться лишний раз. Тэхён прекрасно знал, насколько хорош, и какое впечатление производит. Поэтому без всякого смущения принимал особое к себе отношение. Его немного клонило в сон и подташнивало от двух таблеток подавителей второго класса, но зато его ущербная морковная нота растворялась в более сильном аромате чайной церемонии, который держался на нём статусным парфюмом. Тэхён коротко кивал в ответ на приветственный лепет работников телеканала, твёрдо ступал в проём каждой распахнутой для него двери. Сегодня он впервые выступит на столичном канале. Уладить все вопросы оказалось даже проще, чем он думал. Известная в медиа-среде фамилия, природное обаяние и несгибаемая уверенность сделали своё дело — Тэхёну предоставят время в эфире. С горькой усмешкой внутри себя он думал, как бы повели себя все эти люди, если бы узнали, что ещё несколько дней назад он безропотно сидел запертый в ванной. Терпеливо выносил все извращения Бомгю. Голодал, пил воду из-под крана, а по ночам дрожал, укрываясь полотенцем. Словом, принимал своё место без споров и недовольства, лишь с покорной сдержанностью. Такого Ким Тэхёна, настоящего, пустили бы в эфир? — Господин Ким, рады видеть вас, — очередной заискивающий взгляд, глубокий поклон, дрожащий волнением аромат. Сегодня он господин Ким. Блистательный и вызывающий зависть. Действительно ли это он? Через полторы недели он вполне может стать господином Ли и вернуться в ту ванную. Приготовления к свадьбе идут полным ходом. И кажется, что вся та сказка, в которой Тэхён жил последние несколько дней — мираж, просто трусливая фантазия. Невозмутимо делая вид, будто поправляет и без того безупречный ворот плотной водолазки, он кончиками пальцев пробегается по метке, позволяя себе улыбнуться от лёгкой болезненности. Настоящая. Метка Чонгука настоящая, значит, и сам Тэхён настоящий. Чонгук — очень красивое имя, теперь любимое для Тэхёна. Отныне он сам чувствует себя реальным человеком, лишь беззвучно проговаривая это имя одними губами, или повторяя его вновь и вновь в голове. Чонгук, Чонгук, Чонгук… Это не обсессия, это безграничная благодарность за возможность быть живым. Без него он бы не справился. Так раньше он думал и про Бомгю. Тэхён поймал собственный взгляд в стекле одной из многочисленных дверей. Будто сшибающей с ног волной его отбросило в одно из худших воспоминаний жизни — он так же стоял перед зеркалом в ванной, в чужой квартире, что стала для него пленом. Он смотрел на отражение и изнурённый голодом, страхом и болью мозг растягивал губы его зазеркального двойника в злорадной усмешке. Там, по ту сторону заточения, жил счастливый и свободный омега, которым Тэхёну, казалось, никогда не стать. Но сейчас в стекле он видел тяжёлый, хмурый взгляд усталого молодого человека. Там не осталось и следа от насмешливых огоньков в уголках глаз, лишь вековая тяжесть, давящая с каждой секундой всё сильнее. Таким стал двойник из зазеркалья. Они поменялись местами. Потому что внутри себя Тэхён впервые с пятнадцати лет ощущал какую-то призрачную силу, в сознании маячила надежда на покой и настоящую свободу. Глубоко внутри он улыбался своей забытой с детства квадратной улыбкой, скрывая её от любопытных глазёнок сплетников, которые со своих мест поглядывали на сына Кимов, когда думали, что он не замечает. Смог бы он ощутить такой душевный подъём без Чонгука? Нет. Смог бы заточить в зазеркалье слабую версию себя без его помощи? Не-а. Смог бы разорвать все связи с прошлым и шагнуть, пока не в будущее, но в спокойное настоящее? Конечно, нет. Как бы он себя ни обманывал, дефектный омега — ничто без сильного плеча альфы. Так что Чонгук… Какое же красивое имя! Любимое. Он был занят своими переживаниями и сегодня, и вчера, и неделю назад. История Юнги Тэхёна не трогала. Да, грустно, конечно, но омега столько выстрадал на своём веку, что на сочувствие чужим горестям сил не осталось. Тем более, что ни с Юнги, ни с Хосоком, ни с Чимином его ровным счётом ничего не связывало. Он согласился участвовать, потому что должен вернуть долг — ему помогли сбежать от Бомгю, который некогда был для него источником жизни, а теперь он должен помочь разобраться с Хозяином и его прихвостнями. Только и всего. Услуга за услугу. Первое выступление в прямом эфире, весь этот план для помощи Юнги, мельтишившие вокруг него визажисты с кисточками — ничто не тревожило омегу. Он не волновался, был холоден, рассудителен и безупречен. Как всегда. Окинув спокойным взглядом небольшую студию, он с едва заметной улыбкой заметил, как несколько особо пугливых работяг склонили головы под напором его глаз. Смешно. Сколько раз он сам так же трусливо ронял голову, когда Бом его отчитывал за дефектность? Никто здесь не смог бы догадаться, что внутри омеги разверзлась чёрная пасть неизвестности — что ждёт его в отношениях с Чонгуком? Тэхён терял самообладание лишь от воспоминаний о той нежности, которую дарил ему альфа. Это что-то такое, о чём омега не имел ни малейшего понятия, но к чему подсознательно тянулся всю жизнь. Тэхён спит чутко. В прошлой жизни Бомгю мог появиться в любой момент, и Тэхёну незамедлительно нужно было начать прислуживать ему. Если случалось такое, что омега засыпал и не просыпался по первому зову, на его теле расцветали новые гематомы, а сон ещё несколько ночей мог обходить его стороной. Поэтому когда Чонгук осторожно садился на край кровати, думая, что не сможет разбудить Тэхёна, омега уже не спал. Он боялся, точнее, был почти непоколебимо уверен, что ему снова сделают больно. Просто так, как это бывало раньше, без причины. Ради удовольствия. Но Чонгук просто сидел рядом, а Тэхён слышал, как он даже дышать старался через раз, чтобы не потревожить. Лёжа с закрытыми глазами и напряжённо ожидая последующих действий, омега чуть не плакал — настолько вновинку для него было подобное отношение. Он дефектный, недостойный, а Чонгук берёт и тыльной стороной ладони проводит по его щеке. Нежно-нежно касается губ, а потом убирает волосы со лба и невесомо целует над бровями, которые тут же хмурятся, а сам Тэхён начинает потягиваться и старательно изображать пробуждение. Не потому что ему неприятно, а потому что он не знает, как иначе реагировать. Он не заслужил, а потому старается избавить Чонгука от необходимости касаться его… так. Альфа обычно вскакивал с кровати, нелепо становился у окна и, в упор глядя в блекаут шторы, начинал бормотать что-то про голубое небо и прекрасную погоду. Так вот эфир, грозивший начаться через тридцать секунд, Тэхёна не волновал. Он просто хотел как можно быстрее исполнить свою часть плана, вернуться к Чонгуку и… И так же уверенно упасть в его сильные руки, как сейчас он упал в бархатное кресло студии. Хосок скинул нужные данные для подключения видео в прямой эфир, а заодно настрочил ещё миллион сообщений. Данные Тэхён передал в работу на пульт, а сообщения не глядя смахнул, отправляя перевозбудившегося бету в мут. Голова тяжёлая от двойной дозы подавителей, веки неподъёмные. Быстрее бы это всё закончилось, пока он не вырубился прямо здесь. — Господин Ким, начинаем через три… две…одну… Тэхён расправляет плечи, надевает искусственную улыбку и устремляет ясный, тяжёлый взгляд в камеру. Неприятно мелькает мысль: родители могли бы сейчас гордиться им, ведь он будет так похож в кадре на мать. Но с экрана с семьёй будет разговаривать их главное разочарование. Непослушание, разрыв с Бомгю, отмена свадьбы, потеря выгоды, финансовые убытки — за всё это Тэхён получит сполна. Но потом, всё потом, сейчас лишь одно. — Эфир!

***

— Опять ты эту дребедень завела, — Джехён ворчит недовольно, но всё же устраивается рядом с супругой, передавая ей мисочку с нарезанным персиком. Для Соён любимый Хосок пах именно этим фруктом, самым солнечным и каким-то добрым, если к еде вообще можно применять такое слово. Кого она полюбила раньше — персики или Хосока, выяснить уже невозможно. Джехён надеялся быть хотя бы третьим в её списке. — Дребедень — твои газеты с анекдотами, а это — криминальные новости. Репортёр Ким всегда рассказывает такие жуткие истории. Я её побаиваюсь. Ох, какое у меня плохое предчувствие. — Сейчас ещё и давление, и радикулит, и астма, — Джехён загибал пальцы, откровенно потешаясь над тем, как Соён начала обмахивать себя газетой. Ей всегда становилось плохо и появлялось плохое предчувствие, как только начинала играть заставка криминальных новостей. — На что ты там ещё обычно жалуешься? — На мужа-недотёпу, — она пару раз бьёт газетой скрипящего смехом мужчину, но резко переключает внимание на экран. — Что-то не то… Вместо привычной студии сверкает белоснежное помещение, в камеру с неестественной улыбкой заглядывает средних лет ведущий в пиджаке, при галстуке и с благородной проседью на висках. Соён отставляет мисочку с персиком, а Джехён наспех цепляет на нос полукруглые очки. Они молча утыкаются в телевизор — такие перемены в их городе не сулили ничего хорошего. Предчувствие Соён впервые сбывалось. — Добрый вечер, дамы и господа, — искусственным голосом начал ведущий. — Это же… — Да-да, это точно он! — Джехён встал у телевизора и упёр кулаки в бока, слушая представление искусственного с ног до головы ведущего столичного телеканала. — Видать правда чего-то не то делается. — На связи столица, срочное включение. Со мной в студии сегодня — молодое дарование, или дар молодости талантливой журналистской четы Ким — Ким Тэхён. Камера выхватывает красивого юношу с отросшими чёрными волосами, волнистой чёлкой падающими на бледное лицо. Тяжёлый взгляд, совсем не соответствующий возрасту, холодом бьёт в ведущего, а затем устремляется в объектив, в самые души тех, кто находится по ту сторону экранов. — Ангел смерти… Он меня тоже пугает... — бормочет Соён, загипнотизированная глазами молодого человека в высокой чёрной водолазке и тёмном пиджаке. — Здравствуйте, — кивает юноша. Твёрдо и уверенно. — Я Ким Тэхён, для желающих перемыть мне кости — действительно, сын директора Ким и репортёра Ким. Теперь, когда любителям жёлтых сплетен корм выдан, я хочу обратиться к тем, кто готов услышать меня и помочь справиться с ужасным преступлением, которое будет продолжаться ровно столько, сколько мы будем молчать. — Как он его, а! Корм выдан, ну даёт, — одобрительно хмыкает Джехён, подступая к телевизору ещё ближе, но когда Тэхён начинает рассказывать про дело о двух омегах и про убийство мужа предпринимателя Чона, он отступает, чувствуя, как с каждым шагом ноги наливаются свинцом. Обрушиваясь на диван рядом с женой, он боится взглянуть на Соён, потому что его пугает блёклость едва слышимого голоса, когда она произносит: — Это про папу Хосока… Юноша в телевизоре нехотя встаёт с бархатного кресла и подходит к белому экрану. Он сдержанно жестикулирует и складно говорит, посвящая аудиторию в жуткую историю преступного мира, что расцвёл в городе Джехёна и Соён. Того мира, который сделал их Хосока несчастным сиротой, и сломал судьбы ещё не одному ребёнку. Пальцы сами потянулись к висевшему на шнурке телефону — нужно убедиться, что их внук в порядке. — К сожалению, система покровительства и взяток достаточно сильна, чтобы у нас не было доказательств в открытом доступе. Однако благодаря самоотверженности и боли людей, пострадавших от рук так называемого Хозяина, я могу попросить вывести на экран видео. Оно передаётся в студию в режиме реального времени. Всё, что вы увидите и услышите не успеет пройти цензуру и обработку, видео снимают на скрытую камеру прямо сейчас. Потому что это единственный способ получить реальные доказательства сегодня, без новых тайн, обманов и жертв. Тэхён отступает в сторону, чтобы не загораживать экран, но при этом оставаться в кадре. Он кладёт руку на декоративную стойку с книгами, изо всех сил стараясь не показывать своего плохого самочувствия. Переход на подавители классом ниже, две разом выпитые таблетки, ещё и утренний перелёт… Он не в форме, совсем нет. В горле пересыхает, мучительно хочется облизать губы, а ещё хочется спать. Скорее бы они вытащили из Бомгю все нужные признания, и это всё закончилось. — Не время для панички, слышишь? — звук появляется раньше видео, и Тэхён сдерживает улыбку. Кажется, он не слышал голос Чонгука уже несколько лет, хотя они виделись утром. Сильнее сжимая стойку, омега поворачивается к экрану, стоя вполоборота к камере и профессионально сохраняя красивый общий кадр. Видео дрожит, пускает полосы, но разглядеть картинку всё же возможно — тёмный длинный коридор с безвкусными обоями, обклеенная изодранным линолеумом дверь, на которую Тэхён и все зрители канала смотрят из нагрудного кармана бомбера Чонгука. Омега напрягается, не замечая врезавшейся меж бровей складки непонимания — обстановка не похожа на лапшичную. И где Бомгю? Сквозь шуршание ткани и быстрое сбитое дыхание Гука прорезается странный звук… Высокий, прерывающийся и нарастающий тревожный вой, почти скулёж. Чужая рука перехватывает круглую ручку двери, не позволяя Чонгуку войти первым. Спина Юнги, его влохмаченный белобрысый затылок и оглушающее лишь своей надрывностью едва слышное «Помогите…» голосом Чимина. Не звонким и недовольным, как обычно, а сорванным, измученным, таким, каким сам Тэхён мог бы просить о помощи тогда в ванной. Если бы было у кого просить. — Что-то не так… — одними губами шепчет Тэхён, чувствуя ледяной страх, обволакивающий его своими мерзкими липкими щупальцами по всему телу. Неужели Бомгю их обыграл?

*

— Страсти какие, — ахает Соён, когда комната наполняется жалобными всхлипами. Джехён, первым увидевший картину, скрытую закрытой дверью, загородил телевизор от впечатлительной жены. — Айщ, старый хрыч! Кыш, кыш, кому говорю! Сдавшийся под градом ударов скрученной газетой, он опять усаживается рядом с супругой и смотрит попеременно то на неё, то на экран. — Батюшки, это же Чимин! Он или не он? Он! Что творится, ай-ай-ай… Соён хмурится, сдвигает очки на кончик носа, чтобы через них видеть, какие кнопки на телефоне нажимает, а поверх — следить за картинкой в телевизоре. Хосок трубку не берёт, любящее сердце бабушки начинает колотиться быстрее, чем следует, в её возрасте. — Отошёл от него, блять! Соён и Джехён одновременно вздрагивают и жмутся друг к другу — хриплая угроза в голосе заставила их забыть обо всём и не мигая уставиться на экран. Небольшая грязная комната, посреди кровать. Большая, обшарпанная, такая, на какую только дворовых собак можно было бы сгонять. На ней лежит русый паренёк, всхлипывает, дрожит, жмёт ладошку к кровящей шее. Чёрная рубашка рваными шёлковыми лоскутами валяется то там, то тут. Белый живот вздрагивает судорожными вздохами и алеет яркими гематомами. — Его били! — в очередной раз ахает Соён и зажимает рот ладонью, роняя мобильник болтаться на шнурке. Над ним стоит мужчина, много старше его, с сединой и безупречной осанкой, что считывалась с широкой спины. Он в строгой рубашке, расстёгнутых брюках и ремнём в руках. Плечи дрожат. Смеётся. — Ты слишком рано приехал, сынок, мы ещё не закончили, — всё так же не поворачиваясь, Хозяин сжимает щёки Чимина, заставляя того выпятить губы. — Мне нравится твоя шлюха. Кажется, они чем-то похожи с твоим папашей. Дай-ка подумать… Юнги щёлкает кобурой и вытаскивает пистолет, дрожащими руками наставляет на спину отца, но татуированная рука вынуждает опустить оружие. Чонгук, которого не видят зрители, не может позволить Мину так облажаться. Он — не убийца, не сейчас. Они должны, обязаны, заставить Хозяина разговориться. — А, знаю, — притворно догадывается Хозяин, награждая Чимина звонкой пощёчиной и скалится от звуков его страданий. — У них обоих есть моя метка. А у твоей крохи даже двойная. Мужчина резко оборачивается: с вишнёвых губ капли чужой крови катятся в играющую сединой щетину, оттуда капают на грудь, растягивая пятна по белоснежной рубашке. Камера фиксирует маниакальный оскал и удовлетворение в жестоких глазах. Дыхание Чонгука становится чаще, этого не видно, но он до боли сжимает кулаки. — Кого ты с собой притащил, сопляк? — Синий кулон, помнишь? — шелест голоса Юнги кого угодно вогнал бы в оцепенение ужаса. На миг, всего на мгновение, ему стало плевать на весь их ебучий план, на все схемы и уловки — похуй. Спасти Приторного, забрать его из-под ублюдка — единственное, что он должен сделать. Оставить прошлое прошлому, забыть, отречься, но оградить Приторного от страха и боли. — Неужели щенок того безмозглого омежки, который вечно вертелся в кондитерской? Что за восстание молокососов? Скажите ещё, что мой птенчик — сын одного из тех двух омег. Хозяин открыто хохочет. Раскатисто, громко, уверенно. В целом, ему плевать, кто этот качок — сын ли того омеги, лучшего друга его муженька, которого Мин до смерти, буквально, припугнул и отобрал синюю безделушку, племянник ли, внук, правнук, незнакомый ему пацан — не имело значения. Составлять родословную одноразовых людей он не собирался. А этот растерянный ребёнок-переросток явно одноразовый. Хозяин выстрелит в него первым. Просто так. Проверить реакцию сынульки. Быть на вершине пищевой цепочки — значит, не заботиться о тех, кто не смог влезть на ступень выше. Это значит, пожирать слабых и ковырять их костями в зубах. Сколько таких одноразовых людей он встречал — не сосчитать. Жаль, Хозяин ещё не наигрался мальчишкой, растянутым на застиранных простынях. Хотя, появление сына и его дружка знатно забавляли. — У меня тоже есть это, дорогой, — с нескрываемым удовольствием он слизывает кровь Чимина с губ и вытаскивает свой пистолет. Он держит его в одной руке. Уверенной и твёрдой. Юнги слишком жалок, чтобы занять место рядом с ним на вершине. Что ж, придётся сожрать и его. — Что за двое омег? — сухо шелестит Юнги, наполняя помещение удушливым Айриш кофе. Чонгук задыхается, это хорошо слышно в динамиках. Мальчишка на кровати вяло ворочается, стонет, но с места не двигается. Он поднимает то руку, то ногу, но будто не может оторвать тело целиком. Словно влипшая в мёд муха, он тянется к спасению, но вязнет в неизбежности всё сильнее. С приходом Юнги и Чонгука, он будто бы передал им ответственность и, наконец, без оговорок позволил себе расплакаться. По-настоящему увлажняя солёной влагой подушки, он ненавидел себя за слабость, беспомощность, бесполезность. Но можно ли быть сильным, когда… настолько страшно… — Я убил их здесь почти год назад, ты не знал? — Хозяин чешет висок блестящим стволом пистолета, бросая фразу про убийство так буднично, что у Чонгука волосы встают дыбом. — Сначала я хорошенько их трахнул, — мужчина кивает в сторону Чимина, намекая, что он собирался с ним сделать то же. Гук успевает удержать Юнги, который ринулся было на отца — зажатый кастет ему роднее любого огнестрела. — Тебе так интересно? Рвёшься за подробностями. Там неинтересная история. Я просто забавлялся, а один из них оказался слабаком и помер. Второй шум поднял, поэтому отправился следом. Мэр помог замять дело, но… — улыбка сползает с лица мужчины и он уже всерьёз направляет дуло пистолета прямо в лоб Юнги. — Но ты же и без меня всё это нарыл в архиве, крыса? Про папашу своего небось, тоже в курсе? Я его задушил. Голыми руками. Я смотрел, как он мучается, как цепляется за жизнь. И только я видел, как эта жизнь из него вышла. Ты огорчил меня, сын. С этой куколкой я собираюсь поступить так же, а ты отвлекаешь. — Конченый психопат, — почти рычит Юнги. Вжатые в ладонь ногти до крови прорезали кожу, но боли нет. Есть нескончаемая, нестерпимая мука, что жаркой слезой катится по щеке. Мужчина, стоящий перед ним, отец, — не человек. Мразь, для которой смерть была бы пощадой. Юнги, никогда не замечавший за собой подобного, хотел извести его физической болью, оглушить страданиями и заставить молить о смерти, захлёбываясь кровью. И всё равно этого было бы мало. Один взгляд на Приторного, тихонько плачущего позади, и Юнги прошибает разрядом ярости. Ебать он эту камеру хотел — он прикончит ублюдка сегодня. Сейчас. На глазах у всей страны. — Как страшно, Дж… — Джехён утыкает жену себе в плечо на пике всхлипа. Честно, он сам не знал, как угомонить сердце, рвущееся наружу из грудной клетки. Парень в студии, кажется, впечатлён не меньше. Джехён видит, как он опирается всем телом о высокую стойку с книгами, как не моргая следит за видеороликом, как у него дрожат губы и вздымается грудь прерывистыми глотками воздуха. И от этого становится лишь страшнее — ведь если ведущий так реагирует, значит, видео — не часть шоу. Лишь реальность, в которой живут они все. — Ты такой же, как и я, сын, — Хозяин удовлетворённо замечает энергичное отрицание. Конечно, они разные. Конечно, этот жалкий слизняк не имеет ничего общего с тем, под кого подстраивается мир. — Так я думал раньше. А теперь понимаю, как жестоко ошибался… Мне в сыновья лучше бы подошёл Ли Бомгю, а ты, — мужчина задумался, оглядывая напряжённого от светлой макушки до скрытых старыми кедами ног альфу. — Ты будешь смотреть, как я отымею твоего птенчика, а потом сверну его сладкую шейку. Стоять! Хозяин рявкает неожиданно громко, когда Юнги срывается-таки с места, чтобы раз и навсегда сбить кулаками тошнотную ухмылку с его лица. Он хочет своими руками поставить точку во всём этом. И точка эта будет поставлена кровью отца, умершего от рук собственного сына. Чонгук вертится от Юнги к Хозяину и обратно, видео пускает рябь помех, по ушам бьёт шуршание одежды, а следом… выстрел. — Ах, — выдыхает Соён, чью голову к своей груди прижимает муж, не позволяя ей смотреть. Сам он видит, как изображение перестаёт рябить, но начинает крениться вбок. Комната поворачивается на девяносто градусов, и лишь страшная улыбка Хозяина сверкает белым на фоне окровавленных губ. Мгновение — и камера устремляет свой глаз в потолок. Больше не двигается. Красивый юноша с волнистой чёлкой опрокидывает стойку. Книги с грохотом обрушиваются на пол. А следом и он сам падает без чувств.