Без масок

Антон обрывисто вдохнул освежающий до боли морозный воздух, раздирающий не только своей мерзлотой, но и режущей нос ностальгией. Такого и близко не было в городе, где был только запах горелого угля по утрам, витающий вблизи железной дороги, выхлопные газы и смрад разлитого в подъезде дешевого алкоголя. Здесь же привычно пахло сосной, кедром, а самое главное родным запахом бенгальских огней и бани. И чем ближе они приближались к посёлку, тем больше накатывало воспоминаний, и все они заключали в себе эти ароматы. Хорошие и плохие — все они отдавали привкусом еловых иголок на языке. С последнего его мимолётного визита двухлетней давности в поселке изменилось не многое, да и со времён пятого класса тоже. Разве что телефонную связь наладили, и теперь без перебоев дозвониться можно было не только в соседний город, но и до темницы, как он называл свою комнату, выделенную ему школой, что была на несколько километров дальше родной квартиры. Но звонки обходились так же дорого, как и раньше, он просто не мог их себе позволить, спуская последние гроши на еду в столовке. Шины заскрипели, и такси остановилось возле знакомого дома. Антон выгрузил многочисленные чемоданы из багажника, вспоминая, как ещё недавно он бил в грудь, заверяя себя что возьмет лишь необходимое, но в конечном счете унёс с собой почти всю комнату: начиная от мелких безделушек, предназначения которых и сам не знал, да и куда их девать не был уверен, и заканчивая уже абсолютно не нужным ему мольбертом и старым матрасом. Всё это он мог купить позже, найти что-то новое, может даже подороже, чем за четыре рубля, но только так он сможет почувствовать себя дома в этой сырой лачуге, пока в неё не вернется былое тепло. Называть это покорёженное от времени здание «домом» он не мог ни пять лет назад, ни сейчас, но не ради него он приехал. За все года домишко обветшало полностью, практически превратилось в труху и опилки, повалившись набекрень. Многие окна, а точнее все три, которые видел Антон, потускнели, и, кажется, вот-вот были готовы сорваться из рам. Но вокруг все так же возвышался темнеющий лес, откуда вновь и вновь доносились гаркающие восклики ворон и хруст снега под лапками пробегающих зверушек. Звуки наполняли его изнутри, пробуждая что-то дремлющее в глубине. Антон выбрал самые лёгкие чемоданы и направился к входной двери, опасаясь, как бы свисающие с крыши сосульки не решили упасть именно сейчас, аккурат ему на голову. Дверь долго не поддавалась, хотя замок и был открыт: ручка ходила ходуном, и упёртый кусок дерева никак не хотел сдвигаться дальше пары сантиметров. И лишь по прошествии пяти минут и десятка пинков она внезапно распахнулась, оглушающе громко ударившись о стену. И стоило двери открыться, как изнутри вырвался удушающий смрад. Веяло заброшенностью, но не только запах, так и само ощущение повисшее в воздухе — тлен, предательство, одиночество. Как если бы тогда, 6 лет назад они не просто переехали, в надежде найти спокойную жизнь в городе, а сбежали, оставив сгнивать в полном одиночестве что-то живое. И сейчас оно почуяло, что былое тепло вернулось, и теперь медленно-медленно скрипы в стенах оживали, половицы словно бы приветливо прогибались под мокрыми от снега ботинками, а флюгер на крыше радостно завертелся. Но запах мертвого засел в самих стенах. Возможно это была лишь иллюзия и шутка уставшего мозга, но Антон словно бы чувствовал, что чего-то не хватает. То, что обитало здесь раньше, за все прошедшие годы впиталось в промозглую почву, под половыми досками. Антон был здесь один. Он встряхнул головой. Конечно один, чего он вообще ожидал? Дом был закрыт все эти годы, кто вообще мог здесь быть? Глупости. Он окинул помещение взглядом: многое предстояло убрать, многое отмыть, где-то даже придётся обращаться к чужой помощи ловких рук, но он был уверен, что с этим уж точно проблем не возникнет. Вот-вот жизнь наладится, вернется в былое русло, и он окунется в неё с головой, как когда-то давно, еще будучи мальчишкой в младших классах. Надо только взять себя в руки. Но пока Антон скинул вещи под лестницей, обещая себе, что обязательно уберёт их потом, может сегодня вечером, а может и завтра. А может и не уберёт вовсе, посмеялся про себя Антон, уже представляя, как люди будут заходить и видеть перед входом завалы из одежды, в полумраке похожие на свернувшихся клубочком собак. А Антон скажет, что никаких животных у него нет, и ничего он вообще не видит. И вообще у него нет гостей. От мыслей его оторвал телефонный звонок. Он показался слишком резким в полной тишине, так что Антон и сам чуть не грохнулся в груду одежды, когда метнулся к нему, и почти сорвал трубку со стены. В трубке раздался бесцветный голос матери: — Антон. Ну как? Добрался? Все вопросы были стандартными, он знал, что мама скажет до того, как она это произнесла. Возможно, он даже знал её лучше её самой. Ответ его был не менее обыденным. Больше похожий на отчёт перед начальством, где всё кратко и по делу. — Да, мам, всё хорошо, — он дождался одобрения со стороны женщины, и на секунду замешкался. Слова дались не просто, пусть и были частью обыденного ритуала. — Оля что-то передавала? — Нет, — и вот опять. — Понятно, — ничего нового. От Оли он давно уже ничего не слышал, только мама хоть как-то держала его в курсе жизни сестрёнки: Оля пошла в шестой класс, домашнее обучение. У Оли появились друзья, Оле купили куклу, о которой она давно лишь грезила, у Оли всё хорошо. Всё хорошо и без Антона. Оборвавшийся звонок остался незамеченным. Трубка гудела помехами, но Антон продолжал бессмысленно прижимать её к уху, будто бы в одно мгновение он мог услышать голос сестры. Но конечно там была лишь привычная тишина и шипение электричества. Он ждал уже давно, надеялся, плакал ночами, приглушая слезы подушкой, когда давящая обида раздирала изнутри. Пусть он и понимал, что это, абсолютно всё это, лишь его вина: череда глупых выборов, которые привели к своему единственному логическому исходу. Он был тем, кто потерял доверие своего ангела хранителя, он же был первой крысой сбежавшей с корабля. Он вновь сбежал от проблем так далеко, как это только возможно. Метался меж двух огней, не понимая, какое из зол будет меньшим. За короткое время он потерял всё, что было в его жизни, всё что имело значение. Но едва ли обрел что-то взамен. — Нет, забудь, просто забудь, — Антон повесил трубку на место. Та тихо клацнула, и он наконец смог сфокусировать взгляд на реальности, на настоящем, а не покрытом илом прошлом. *** Когда все коробки и чемоданы были внутри, Антон наконец-то смог спокойно вздохнуть — работа на сегодня выполнена, и осталась только приятная часть. Или он просто хотел думать, что она будет приятной, ведь не только Оля затаила на него обиду, но и кое-кто другой долго не мог смириться с его выбором. Не только сестрёнка считала себя преданной и забытой. Антон прикусил губу и мотнул головой, прогоняя нежеланные мысли — на носу был Новый Год, и он не собирался встречать его в слезах и сожалениях. А под ногами уже хрустел снег: этой зимой сугробы были особенно пышными, словно бы даже девственно нетронутыми — никто не приезжал и не уезжал из забытого богом посёлка. Здесь время текло по-особенному медленно, размеренно, и это ощущалось как нечто правильное, словно бы так оно и должно быть на самом деле, а не городская суета и беготня в преддверии праздника. Когда весь мир сходит с ума, здесь всё застыло в умиротворении, как лёд на озере. И так же как льдины на воде время от времени стучатся друг об друга, нарушая тишину, здесь тоже изредка доносились отдаленные звуки: будь то лай собаки, вороний грай или смех детей. Родные и привычные звуки для спрятанной от всего мира деревни. Антон помнил дорогу как свои пять пальцев, он помнил, как трясся, точно напуганный зверёк, когда впервые шёл по ней один. Как именно тогда и ощутил что-то особенное в этом месте, не от мира сего, пропитанное болью и бессмысленной надеждой. Как в конце дороги, точно спасительный огонёк мелькнул зажжённый фитиль сигареты. Неосознанно, даже неожиданно для него отчего-то изнутри вырвался смешок. А потом ещё и еще, и вот он уже прижимал ладонь ко рту, чтобы не засмеяться в голос. Но даже так какое-то животное шмыгнуло прочь из ближайших кустов, напуганное резким звуком. Каким же наивным и глупым он был, когда ждал защиты от такого же ребенка, как он сам. Но сейчас всё было иначе — больше в защите Антон не нуждается, он может и сам постоять за себя. По крайне мере он хотел в этом себя убедить. — Да ты заебешь, Ром, будь, блять, мужиком и толкни нормально, — раздался впереди, чуть дальше за кустами, знакомый смех, что сейчас граничил с раздражением и усталостью. Так смеются люди, вот-вот готовые начать биться головой о любую твёрдую поверхность от досады. И, как не странно, Антон знал только одного такого человека. — Я уже задницу не чувствую! — Ой, сука, извините, а у тебя были планы на вечер с её участием? Сорян тогда, не хотел, — а вот второй голос не смеялся, а звучал так, будто еще секунда и его хозяин зальется гавкающем кашлем. — Ещё раз полезешь за руль, я тебя лично перееду раз пять. — А переезжать на чём собрался? Колесу хана, — и сразу же после этих слов раздался громкий хлопок, вызвавший череду разносортных и красочных матов. Антон слушал накаляющиеся пререкания одним ухом, стараясь незаметно и без травм перелезть через острые срубы деревьев и вьющиеся червями корни, ведь без должного внимания, он бы вполне мог споткнуться и угодить лицом в лучшем случае в снег, в худшем — на один из суков. Дерево лопалось и трещало, но пререкающиеся парни не замечали новоприбывшего, ругаясь уже на опасно близком расстоянии друг от друга. Как бы драка не началась, тревожно подумал он, выбираясь из своего импровизированного занавеса еловых веток, что сразу же привлекло внимание одного из участников спора, отчего тот в не наигранном удивлении распахнул глаза, но быстро вернул внимание на друга, который продолжал кидаться обидными для простого человека словами. Но для этих двух подобный стиль общения всегда и был самым обыденным, к чему Антон очень и очень долго привыкал, чувствуя себя случайно зашедшим в вольер голодных волков. Опасаясь, как бы самому не стать случайной жертвой. Всего в паре метров от него мельтешила знакомая кожаная куртка, теперь она уже была ему в самый раз, и больше не свисала с плеч. Рома стоял к нему спиной, экспрессивно вскидывая руки вверх, словно это могло придать сказанному убедительности. В один из таких моментов Антон мельком смог заметить многочисленные царапины и синяки, что покрывали голые ладони парня. Казалось, за то количество раз, что Рома сбивал костяшки в кровь, они уже и сами обрели красноватый оттенок, и даже по прошествии долгих недель были как после недавней драки. И если раньше это пугало, заставляло напрягаться в ожидании, что когда-нибудь Антон и сам станет их целью, то сейчас они странным образом казались лишь одной из деталей картины. Важным штрихом, без которого было бы не так, как надо. Не так, как он привык. Именно этого он и боялся. Что всё будет по-другому, когда он вернётся. И Антон вновь почувствует себя лишним. Но время в этом месте действительно замерло. — Да ладно тебе, Ромыч, щас в деревню сгоняем, вытащит нам кто-нибудь это корыто твоё, — Бяша очевидно устал возникать и подливать масла в огонь. Он поднял обе руки в знаке «сдаюсь» и смотрел с щенячьей надеждой на перемирие. — Хуй там, моя тачка — сам вытащу, тут просто снег убрать надо и делов то. Но пиздец знатный, где я шину то новую отрою, — Пятифан и сам успокоился, но Антон всё еще слышал глубокую досаду в притихшем голосе. Он уже подошел достаточно близко, чтобы вытянуть руки вперёд и, впервые за целую бесконечность, действительно дотянуться. О том, что подобный эффект неожиданности может обернуться для него фингалом Петров подумал не сразу, но отступать было поздно. — Лишняя пара рук не нужна? Попытка звучать уверенно, с нотками флирта и насмешки провалилась, когда кончики его пальцев коснулись холодной кожи. Чтобы закрыть Роме глаза, находясь при этом сзади, Антону пришлось встать на носочки, и вот-вот гравитация была готова одержать вверх, повалив его либо в сугроб, либо на парня. Но Рома казалось не заметил бы и упади на него сейчас рояль: встал точно каменный столб. Как бы ни хотелось Антону приписать Пятифана к античным изваяниям, их точенным формам, красоте мраморных мышц и идеальной симметрии, в голову приходил только фонарный столб: такой же высокий, непоколебимый, то, что хочется встретить, идя по тёмному лесу в снежную бурю — островок света и цивилизации. Путеводный маяк, что светит даже в самую мрачную ночь. Но сейчас Рома словно бы растерял всю описанную непоколебимость — замолчал на полуслове, не в силах ни развернуться, ни что-либо произнести. Антон видел, как дрожат его плечи, чувствовал, как подгибаются колени, готовые согнуться в любой момент — и больше издеваться не хотелось, он опустил руки, стискивая ими торс парня, чувствуя твердые, теплые мышцы под слоями одежды. Однако Рома всё так же не шевелился, и только по сбивчивому и быстрому дыханию было понятно, что он вообще ещё в сознании. — И всё-таки я потопаю до деда, может подскажет чё, — Бяша прошел мимо, и Антон краем глаза увидел, как тот натягивает капюшон по самые глаза. — С возвращением, Тох, — сопровождаемое хлопком по плечу, на что Антон отрешённо улыбнулся, сжимая руки сильнее. На ладонях он чувствовал чужое тепло, почти невесомо опустившиеся поверх кожи. Снег падал, оседал на ветви, сыпался с них блестящей трухой, как будто со старых новогодних игрушек отпадали маленькие кусочки флока. Они кружились по ветру, и таяли, так и не достигнув земли. Лишь немногие присоединялись к другим таким же блёстками, скопившимся в сугробе. Антон даже успел сосчитать несколько таких, что достигли своей цели, а не меланхолично растворились в воздухе. Пять, восемь, тринадцать… — И всё-таки приехал, — наконец услышал он пораженный шепот. Такой недоверчивый, словно его владелец боялся проснуться и понять, что всё это сон и неправда. Должно быть, такое действительно случалось не раз, заставляя просыпаться посреди ночи, только для того, чтобы с тихим вздохом упасть обратно на подушки. Раз за разом. Год за годом. — Н-надолго? — Не знаю, это ты мне скажи, — твердая искусственная кожа куртки натирала щёку, а запах сигарет снова заполнил лёгкие. Как только он мог забыть, насколько это приятное чувство? Но может это и было хорошо, ведь сейчас он ощущался как-то по новому, тот самый забытый аромат из далёкого детства, который ты случайно встречаешь спустя долгие годы. И вот когда-то позабытый, он открывает в душе потаенные двери, заполняет полностью, и Антон не понимает, как он вообще мог дышать всё это время, не ощущая горького привкуса на языке, привкуса табака и дешевой кожи, оседающего в горле. Как он мог существовать без лёгкого зуда в глазах, вызванного никотином и жгучим морозом? — Насколько ты хочешь, чтобы я остался? Он слышал громкий выдох, а после и подавленный смешок. Рома развернулся в кольце рук. Он почти не изменился, пусть черты лица и стали более резкими, взрослыми, а отросшие, перекинутые на одну сторону небрежным движением, волосы словно бы стали светлее. Главное что глаза остались те же — плавящая под собой сталь радужки, непокорный блеск и всепоглощающая уверенность, такая заразная, что если вглядываться в них чуть дольше, почувствуешь, что можешь всё — нет никаких преград, которые нельзя преодолеть. Может быть поэтому когда-то давно Антон и сделал первый шаг, заглянув в них слишком глубоко. — Я…– Рома отвёл взгляд, перевёл его куда-то на верхушки сосен, где столпились вороны. Он глубоко дышал, сжимал зубы, но только излишне яркий отблеск зимнего солнца выдал скопившуюся в его глазах влагу. — Ром, ты плачешь? — Антон потянулся ладонью к щеке парня, чтобы развернуть его лицо к себе, но тот лишь сильнее сжал губы и ушёл от прикосновения. — Не смотри, — было единственным на что ему хватило сил, прежде, чем слезы нагло вырвались наружу. Они стремительно стекали вниз двумя ручейками, и как бы Рома ни пытался закрыться локтем, вытереть их — ничего не помогало. Не прошло и минуты, как тихие просьбы парня отвернуться и не смотреть на него превратились в громкие всхлипы. Были они вызваны чистым всплеском эмоций или простой реакцией тела на холодный воздух оставалось лишь догадываться. Пятифан оттолкнул Антона от себя, разворачиваясь спиной. Его плечи дрожали как от продирающего до костей озноба, а частые вдохи звучали обрывисто, словно бы лёгкие пытались за короткое мгновение ухватить больше кислорода, чем могли в себя вместить. Он тёр лицо руками, так что кое-где кожа уже покраснела и наверняка начала болеть, но едва ли Антон мог что-то сделать, кроме как стоять на месте и покорно ждать, пока Рома успокоится. Он хотел подойти, обнять, сказать, что теперь всё будет хорошо, ведь так бы сделал любой на его месте. Но Антон не был любым и он знал — лучше просто подождать. Поднять голову и наблюдать за падающими снежинками, пока всхлипы становятся всё тише и тише. В воздухе витал запах мандаринов и топлёной печки: где-то за кронами деревьев виднелся тонкий столбик дыма, завивающийся в причудливые формы, прежде чем раствориться под небом. В такие моменты Антон сожалел, что не носит с собой пачку сигарет: он бы наблюдал за белой дымкой, что так идеально вписывалась бы в зимний антураж. Но зубы ему были куда дороже, да и теперь лишится их он мог не только от никотина, но и гнева Ромы, увидь тот Антона с сигаретой. Пока он представлял в голове различные сценарии тех событий, которые едва ли могли произойти на самом деле, Рома затих и вскоре повернулся, также поднимая глаза вверх. Они стояли в тишине, слушая звуки отдалённой жизни, словно каждый ожидал, пока другой заговорит первым. Рома хмурился и морщил нос — яркое небо его только раздражало, но никак не казалось пленяще чарующим. — Я почти забыл, как здесь красиво, — Антон был тем, кто нарушил молчание. На лице застыла нежная улыбка, а он даже и не заметил, когда она там появилась. — После переезда…иногда мне казалось, что всё произошедшее было сном, который я словно бы начал забывать. Многое будто не хотело оставаться со мной. Даже не знаю, было это из-за таблеток или всех тех событий, но порой я сам не мог поверить своим же воспоминаниям, настолько абсурдно они звучали. Это так странно, правда? — И много чего ты помнишь? — Рома спросил так и не сводя глаз со снежинок, сложно было понять, что витало в его голосе: страх услышать отрицательный ответ или, наоборот, надежда на него. Возможно, он и сам был бы не против забыть многое, перечеркнуть всё чёрными-чёрными чернилами и вырвать пару страниц прошлого. — Большую часть, — он пожал плечами — скорее всего ту, когда я мог мыслить ясно, а всё остальное…– Антон потянулся к сумке на плече, вытягивая чёрный блокнот. — записано тут. Я завел в тот же день, когда…ну…после допроса. Один из милицейских сказал, что это лучший способ привести мысли в порядок, после того, как я не смог ни на что ответить. — А про меня там что-нибудь есть? Антон покачал головой, открывая блокнот: почти все страницы были заполнены, на некоторых из них быстрые, небрежные рисунки — те образы, которые Антон часами пытался вытащить из потаенных углов памяти, но задерживались они всегда лишь на мгновение, сразу же растворяясь в мраке памяти. Многие слова не раз зачеркнуты, а после всё-таки написаны вновь. Всё то, что Антон хотел, но боялся забыть. — Ни слова, — он улыбнулся, переводя взгляд на Рому. — Я никогда тебя не забывал. Наоборот, Ром…я только о тебе и думал. — Тогда почему не приезжал? А вот и тот самый вопрос, который Антон так боялся услышать. Ведь почему? Его уже давно ничего не держало в городе, ни семья, ни учёба. Он не смог удержать ничего из этого. Так почему же он не вернулся раньше? — Я думал, что смогу жить дальше и так. Опасался, что если вернусь, то уже никогда отсюда не выберусь, не добьюсь чего-то…большего, понимаешь? В деревне то, — лес зашуршал, и Антон знал, что сейчас его слышит не только Рома. — но я устал. Устал пытаться доказать себе что-то, жить для родителей, быть тем, кто жертвует всем, ради остальных. Я приехал сюда, потому что хотел этого, хотел быть с тобой. Я просто хотел вернуться, — ветки шелестели, но Антон не обращал на них внимания. Сейчас он смотрел только на Рому. — И вот я тут с десятком чемоданов, которые мне ещё неделю разбирать. Рома поднял брови в немом вопросе, но решил его не озвучивать. — Пиздец, конечно…пойдём домой, философ херов, а то здесь пиздецки холодно, — он усмехнулся, подходя ближе. И Антон действительно смог почувствовать исходящую от Ромки прохладу. — Только не обессудь, в твою развалину я не шибко пока хочу. Антон не смог удержать рвущегося наружу смеха, тяжесть чужой руки на плече, отблески солнца на сугробах и нежная мелодия ветра быстро вывели его из неприятных мыслей: — Можешь предложить лучше? — Для тебя что угодно, Антошка, — пусть и шутка, но слова осели сладкой карамелью на сердце, что окутывает собой каждый его уголок. — А я вот чё вспомнил, ты ж у меня ни разу не был, даже у Полинки переспать успел, ты не подумай, я не ревную, но…а… Бля, Тох, я не хотел, — Рома запнулся, резко замолчал, когда заметил опустившуюся на лицо Антона мрачную тень. — Я был на её могиле недавно. До сих пор не могу в это поверить. Он и сам не раз задавался вопросом «Почему именно она?», но сколько бы пытливое сознание ни пыталось найти причину, понять, в чём девушка провинилась, чем она заслужила такую участь — всё приводило в тупик. Еще тогда, находясь в гараже, Антон заметил одну странную деталь: маски для Полины там не было. По крайней мере, тогда он её не видел. Значит ли это, что она не должна была умирать? Что это он втянул девочку в этот кошмар, оборвав её ниточку судьбы намного раньше положенного времени. Значит ли это, что это Антон виноват в её смерти? Почему их план поменялся в ту ночь? Но всё это были лишь вопросы, ответа на которые он уже никогда не получит. Оставалось лишь отпустить её, позволить спокойно жить в его воспоминаниях. Это меньшее, что он мог сделать. Но можно ли тогда и его назвать убийцей? «Тебе стоит уйти, Антон» — Здесь ничего не изменилось, — все дорожки, дома, погнутые заборы и выцветшие стены школы: всё осталось таким же, каким он запомнил. Пропитанное холодной безысходностью и смирением, но что-то словно бы продолжало биться где-то глубоко внутри. Оно тянуло к себе, заставляя бросить позади городскую жизнь, и ты соглашался, даже не понимая, что именно тобой руководит. — А твой это вот тот, да? Рома изогнулся, чтобы понять, куда указывает его палец. Пятифан заметно подрос и был почти на голову выше самого Антона. — Ну почти, левее…не, ещё левее. Тох, это вообще баня, — но быстро потеряв терпение он накрыл его руку своей, направляя на нужный дом. — Ты был близок. Нам вот туда. — А твои родители…они? — Они всё, того, — Рома цокнул, словно иначе Антон не смог бы его понять, и подтолкнул парня в спину, поторапливая. — Пару лет назад. — Мне…мне очень жаль, — Антон прикусил губу, жалея, что вообще спросил. Пусть он и знал, что в семье Ромы царили не лучшие взаимоотношения, смерть кого-то близкого не могла не задеть. Он просто отказывался верить в обратное. — Да забей, Тох, — Пятифан шёл впереди, так и не расцепляя хватки с тонкого запястья. Редкие прохожие кидали на них странные взгляды, но Рома словно бы не замечал их. Или ему просто было плевать. Почему-то зная парня, Антон склонялся именно ко второму варианту. — Зато теперь покажу тебе свои хоромы: банька и погреб полный бухла — просто закачаешься. — И всё-таки ты превращаешься в алкаша. — Хлеборезку завали, птенчик. Они подходили к маленькому домику, видавшему лучшие годы, но даже так, нельзя было не заметить вложенных в него усилий: крыльцо как новое, явно недавно заменённые оконные стекла, и даже не потрескавшийся бетон фундамента виднелся из-под слоя снега. Антон даже не заглядывая за дом, знал, что там лежат чистые от снега инструменты, а дверь в сарай с ними Рома даже не закрывает, чтобы позже не возиться с примёрзшим замком. Неужели он делал всё это один? Он и не заметил, как сказал это вслух, но к его же собственному удивлению столь тихий вопрос был услышан. — Нет, конечно, дурачок ты, мне Бяха помогал, — кинул через плечо Рома, скрипя ключами в замке. Как и ожидалось, тот примёрз и никак не хотел пускать хозяина внутрь. — ну как помогал, выбора я там сильно не давал, но ты понял, ага? Да че ж ты, сука…не беси. Наконец замок громко щёлкнул и дверь резко распахнулась, почти треснув парня по лбу, что тот лишь в последний момент успел отшагнуть. Антон насмешливо поднял бровь, вспоминая, как и сам проиграл куску дерева всего пол часа назад. Но на всякий случай сделал шаг ближе, если Рома поскользнётся на ступеньках. — Она…это…она обычно нормально открывается, чёт хуйня какая-то сегодня, но ты это, проходи, чего стоишь, моя хата — твоя хата, всё такое, да, — зардевшись, Пятифан быстро заскочил вовнутрь, и Антону пришлось несколько раз повторить про себя, что улыбаться в такой ситуации будет излишне жестоко. — тут сейчас холодно, так что не раздевайся пока. Когда он зашел, Рома уже склонился к печи, поджигая обрывки газет для растопки. Сырая бумага больше дымилась, чем горела, но он уперто продолжал подносить зажигалку к серому краешку мукулатуры. Возле чугунной дверцы лежала целая стопка газет и журналов. Возможно, покопайся Антон в них, нашёл бы объявление в «Правде» пятилетней давности про мальчика не то героя, не то психа, избавившего лес от маньяка. Люди не знали чему верить, а потому верили всему, что пишут на официальных бумажках. Но что делать, когда даже журналисты не могут дать им точного ответа? — Блин, эта хуйня вонять сейчас будет, — бурчал себе под нос парень, — Нет, чтоб заранее предупредить, так нет же, выкручивайся как хочешь, Рома, веди себя как мужик, Рома. Ахереть… Читал ли он всё это или просто собирал на растопку? — Это дерьмо даже гореть нормально не хочет… Что он говорил про Антона на допросе? Называл сумасшедшим? Жертвой? — Сядь и не мельтеши перед носом, Тох. Его недовольные речи продолжались ещё несколько минут, пока дрова наконец не схватились огнём. По комнате раздалось приятное похрустывание древесины, которое Антон не слышал уже очень и очень давно. — Может я пока пойду в баню? Одежда вся сыростью провоняла. — Валяй, там в пакете где-т есть плавки, а я скоро приду. *** Горячий воздух сжимал лёгкие в раскаленные тиски, он сжигал изнутри, и даже казалось, что температура была в разы больше той, что показывал термометр на старой стиральной машинке. Особенно это ощущалось здесь, сверху, куда и поднимался весь пар с раскаленных кирпичей, а еще куда по неосторожности своей решил сесть Антон. Он не сразу заметил, как макушку начало припекать, да так сильно, что волосы словно бы вот-вот начнут обугливаться, и помещение заполнится запахом гари. Но этого всё никак не происходило, и лишь пот щекотно стекал по позвонкам, а ступни до сих пор обдавало резкими порывами холодного воздуха, который источал из себя небольшой островок бетона под скамьями. — Э, ты куда полез, Тошик, смотри там, а то щас мозги от жары лопнут, мне потом оттирать, так-то, — Рома с силой захлопнул за собой ветхлую, как засохшее полено, дверь, отчего стены заметно тряхнуло, и из одной из потолочных трещин к Антону на колени выпал маленький паучок с длинными, как солома, лапками. То, что это нечто являлось пауком, Антон понял не сразу, поначалу приняв маленькое пятнышко за засохшее летнее растение, например гибискус или веточку розмарина, но когда это растение шустро побежало вниз по его ноге, Антон с едва сдерживаемым криком дернулся в строну в попытках скинуть членистоногую тварь. По неосторожности ступня его угодила в расщелину между досок нижней полки, и только чудом он смог удержать равновесие, не падая носом на дверцу печи. Ступня заныла, как телегой по ней проехались, и даже ногти окрасились в белесо-красный. Антон мог лишь надеяться, что застывший с вытянутыми руками Рома не мог этого видеть. Вот было бы зрелище упади он прям тут, подумал Антон. Разбитая голова, шипящая на углях кровь и запах горелой кожи. На такое бы точно сбежалась вся деревня. Съехалась бы милиция, а Ромку бы повязали, как главного подозреваемого. Не только же ему одному быть главным злодеем в глазах прокуратуры. Пятифан будто и сам представил ту же картину, болезненно сморщившись в бровях. — Давай-ка ты пересядешь вниз, идёт? Верхняя полка только для взрослых мальчиков, а не кисейных барышень, — с этими словами, прозвучавшими грубее, чем Антон ожидал услышать от парня, Рома почти насильно — тяжело надавив ему на плечи — усадил его на указанное место. И там Антону понравилось куда меньше предыдущего: холодные доски, почти замерзающие от сквозняка пальцы ног, да и печь с такого ракурса казалось внушительнее и страшнее. Будто бы внутри что-то хотело взорваться, но останавливалось в последний момент, издавая поражённый писк. Железо потихоньку расширялось, издавая до боли неприятные звуки, описать которые Антон не мог, как бы ни пытался подобрать нужных слов. — Это ещё цветочки, смотри как могу! Рома дернул рукой, словно кидая что-то на печь, и та грозно зашипела, наполняя комнату новой порцией пара. Звуки лишь усилились, добавляя прошлому опасению новые, невиданные грани. Ну точно взорвётся же, сглотнул он слюну, стараясь увести внимание на что-нибудь более комфортное, напоминая себе, что он уже не маленький пугливый мальчик и не должен бояться страшных звуков из печи. Помимо очевидного, на что хотелось обратить внимание — Ромки, сейчас развалившегося сверху, так, что только ноги свисали, и напевающего себе под нос мотив из рекламы жвачки, в комнате было много вещей, которые Антон уж никак не ожидал бы найти в бане: начиная от выцветших от времени игрушек и заканчивая такими же блёклыми пазлами, стопкой сложенными у окна — забытые годами назад — когда скорее всего ранее они принадлежали Роме — а теперь место им было только в пыльном углу. Антон поморщился, удерживая эмоции в узде, но меланхоличный вздох всё равно смог вырваться непрошеным гостем наружу. Ведь перед самым их переездом родителям также пришлось забросить многие игрушки сестрёнки в дальние углы чулана, суваться в которые даже ему было страшно. Обещали купить новые, но было ли это обещание выполнено — Антон не знал, даже и не думал спрашивать, и так понимая, какой ответ получит с той стороны трубки «А тебе зачем это надо?», сказанное хриплым мужским голосом, сквозящим холодом не хуже бетона под ногами. А потом гудки, и только спустя недели он бы всё-таки получил бы от мамы короткое «да». Или «нет». Но никогда не более двух коротких фраз, разве что еще его имя, словно бы вонючим плевком упавшее в трубку вместо приветствия. В эти моменты его же родное имя было ему отвратительно. — О чём задумался? — прозвучал меланхоличный вопрос над головой, и Антону пришлось вздёрнуть голову до хруста в шее, чтобы обернуться на голос. — Чего глазёнки раскрыл? О чём думаешь, спрашиваю. — Это не важно, — Пятифан вздохнул и снова откинулся назад, принявшись разглядывать покрытый мхом потолок. — Рома…а, скажи мне, ты злишься на что-то? Я что-то сделал? Повисло секундное молчание, а сразу после Антон смог расслышать раздраженное цыканье и тихое «ну пиздец». — Ты, блять, на пять лет свалил в никуда, Тох, — а вот именно то, что он и ожидал услышать, — Я так до сих пор и не понял, где ты вообще тусил всё это время. Я не знал с кем ты там зажимался, чё делал, жив ли, сука, вообще. И, скотина, ни разу не приехал даже! Антон отвернулся, уставившись в пол. Оправданий у него не было. — Я ведь писал…и звонил даже, — он чувствовал, как спину прожигает стремительно вскипающий взгляд. — Иногда. — Иногда, — передразнил его Рома, наверняка вскидывая руки в воздух. — Хуета это, а не иногда, Антон. Братаны так не поступают. А не братаны тем более не должны…ну… то есть, блять, неважно. И снова они погрузились в горьковатое молчание, разбавляемое только звуками печи и бульканьем воды в баке на крыше. Антон подтянул уже окончательно замёрзшие ноги к себе, неловко прикусывая губу — сколько они будут сидеть в тишине? О чём вообще Рома сейчас думает? Его подкачанные ноги слегка болтались в воздухе, время от времени задевая плечо Антона, но и на это парень ничего не говорил, лишь слегка меняя траекторию. — Прости меня, — он не мог выносить этого более и сдался, первым позорно поднимая белый флаг. Раньше чувство вины было его постоянным и верным другом, порой даже единственным в худшие времена, но он научился с ним жить, смаковать его присутствие, как что-то необходимое — почти часть самого себя. Ссоры в семье, проблемы в школе и перетирки с одноклассниками, да даже пропажа Оли и последующий развод родителей — всё это было на его плечах. Так его научили думать, это ему повторяли все и всегда, а он всасывал в себя, как губка, или даже щенок, что жаждет выучить новую команду. И все это понимали, видели в нём детскую наивность и не стеснялись ей воспользоваться. Но потом был сброшенный матерью звонок. Сначала один, потом их уже было два, а в конечном счете вести учёт стало бессмысленно. Родные люди постепенно вычёркивали его имя из списка людей, кому дарят подарки на Новый Год, кого поздравляют с днём рождения, кому звонят и про чьё существование помнят. По началу это обжигало, словно с каждым «Этот мальчишка», «Тот сумасшедший», «Псих» и пришедшим в старших классах «Педик», на него выливали чашку кипятка, горячего чая, вызывая один ожог за другим. Но вскоре это перестало иметь значение. Оскорбления стали ожидаемы, смешки за спиной переросли в рутину, что-то изнутри словно бы пробудилось, то, что было там всегда, но лишь сейчас смогло найти выход. И стоило ему оглянуться назад, посмотреть на едва виднеющийся вдалеке лес, как Антон понял — тогда он просто изменился. После той ночи, когда руки его окрасила дымящаяся кровь убийцы, а сердце билось в ритме танго — он повзрослел. Может не внешне: он не стал выше и не обрёл гору мышц, он так же стоял в строе одним из последних, и уходил с поля самым первым. Но внутри что-то изменилось. Ему лишь оставалось это осознать. И он понял, что больше не боится. Не темноты и стуков в окно во время ужасной пурги, нет. Он также прячется под одеяло, подтягивая голые ступни, шугается от пауков и старых печей, от насмешек одноклассников и криков учителей. Но не этого шёпота, ползущего за ним по следу всю его жизнь. Может это его второе я, животное альтер эго, что всю его жизнь тянулось к свободе, но было вынуждено сидеть на цепи, под строгим взором матери, ответственности за «а что подумают люди?» Всё, что раньше казалось чем-то неправильным, страшным, запретным, теперь было обыкновенной вещью, едва ли достойной сомнений. Ведь один раз он был так близок к смерти, удерживал её на расстоянии ржавого ключа, чувствовал, как она заполняет чужое тело — сантиметр за сантиметром она разливалась внутри, и Антон не раз представлял: «Каково это?». Все его опасения в один момент затмил один единственный вопрос. Холодная, как болотная вода? Колючая и острая, словно бегущие по венам муравьи? Или как вино — обволакивает горьковатым теплом, пока не станет трудно дышать, кружит голову и медленно-медленно утягивает тебя в пучину тьмы? Он не знал, а давящие стены одинокой квартиры просили попробовать. Лишь мысль о скользкой крови на руках заставляла сердце биться быстрее, привкус стали на языке, пульсирующая венка на шее… И Антон бежал к рюкзаку за таблетками. У всего есть своя черта. — И всё? «Прости» и я должен всё забыть и такой типа «Да без проблем, Тох, проехали!», ты так себе это представляешь, Антон? Ты ведь ни секунды не думал, правда? Уехал и забыл нахуй! Действительно, хули мозги себе ебать, а?! — Ром, прекрати, — Антон сжал кулаки на коленях. Как он вообще смеет такое говорить? — Я хотел приехать уже очень давно! Но не мог, понимаешь! Мне нужно было закончить учёбу! — И как?! Закончил?! Во рту раздался привкус металла. Возможно, приезжать и не стоило, пронеслась неожиданная мысль, слушать которую он не хотел. Всё, чего Антон желал сейчас — поскорее убраться отсюда домой. «Прости, Антон» — Блять, подожди, стой, — раздалось уже тогда, когда его ступни коснулись пола. Его холод казался болезненным, после жгучего воздуха сверху. — Само вырвалось, прости. Я не хотел. На запястье сильнее сжалась удерживающая его ладонь. Не все меняется со времен, понял он, когда развернулся назад под напором тяжёлого взгляда. Он останется, если Рома того захочет, как остался бы и раньше. Он готов бросить всё, своё будущее, городскую жизнь, образование. Если Рома этого захочет. — Почему ты не остановил меня тогда? — Потому что тогда это был твой выбор, а не мой, — голос спокойный, но тяжёлый. — Я приходил к вам, поначалу вообще думал, что ты просто меня игноришь, а потом услышал от Павловны, что тип всё, уехал Петров, куда, насколько, да хер его знает. Даже Катя удивилась, но я прекрасно всё понимал, Антон. Я не злился на тебя ни секунды, — Рома подтянул его ближе, слезая на нижнюю полку. — Но всё остальное приводило меня в бешенство. Я в тот же вечер стащил у бати бухло, просидел всю ночь у тебя перед дверью, прикинь? А утром меня какой-то хрыч на озере нашёл, по словам Бяхи. Я ненавидел всех, но не тебя. — А твой отец, он не…не волновался? — Ага, люлей я получил знатных. Но не за меня он волновался, конечно, ты не подумай, — парень закинул голову назад в коротком смешке. Антон чувствовал, как сильные руки не спеша опоясывают его торс, обвиваются медленно, точно удавы вокруг горла жертвы. — просто алкашка дорогой оказалась. Он за неё убить был готов. А получилось наоборот, забавно да? Допился мужик. Антон промолчал, не находя подходящих слов. Самым простым решением было поступить так же, как делала раньше Оля, когда он грустил: зажать в объятиях, без слов говоря, что он здесь, никуда не уходит. Это помогало ему пережить скандалы родителей и ругань отца, так может и Роме будет достаточно, чтобы пережить одно плохое воспоминание? — Да-а, вот собственно так оно и было, поэтому даже, блять, не пытайся себе что-то додумывать без моего участия, — Рома улыбался ему куда-то в торс, и его прохладное дыхание щекотало живот, заставляя поджимать мышцы, но отойти Антон себе не позволял. Ему слишком это нравилось. — Знаешь…я думал о тебе очень, — его губы коснулись тонкой кожи над пупком. — очень, — поднялись немного выше, где парень задержался, подцепливая кожу зубами. — часто. Антон резко втянул воздух, когда почувствовал на себе мягкий язык, любовно выводящий круги и спирали, перебираясь то к бедрам, то возвращаясь к животу. Он упёрся коленями на скамью, нависая над тяжело дышащим Ромой. Под пальцами загорелая кожа плавилась как масло, влажная от пота она блестела в тусклом свете лампочки, но и так Антон четко мог различить отблески горячих ручейков, стремительно сказывающихся вниз по оголенному торсу и бедрам. Капельки обрамляли колени, стекали вниз по голени и падали на прохладный пол под половицами. Мышцы под ладонями дрожали от частых спазмов, жгучего напряжения, но Рома сильнее цеплялся то за тонкую полку, самыми ногтями пробиваясь сквозь старое влажное дерево, то возвращал ладони на излишне худую талию. — Антоша, ну же, — он хрипел от сухости в горле, от частых вздохов и сигарет, и Антон тонул с головой в этом голосе. В алом бархате, ставшим лишь нежнее с годами. Пальцы скользнули под чёрные плавки, настолько узкие, облепившие тело под ними, что он мог видеть очертания своих же костяшек, пробирающихся глубже и глубже. Не в силах ждать, Антон поддался ближе, вдыхая мускусный запах — такой незнакомый, почти пьянящий. — Возьмись за полку и не двигайся, — Антон оголил белесые зубы в игривом оскале и спустился вниз. — Хорошо? Рома быстро закивал: — Я понял, я понял, хорошо, Тош, — он выгнулся с едва слышным хрустом позвонков, когда на бедра опустились чужие пальцы. — Как скажешь. Антон слегка подул на обтянутый плавками бугорок, и Рома вновь прогнулся, шипя расплывчатое, жидкое «Блять». Его грудь вздымалась, отчего кубики пресса и мышцы груди вздувались лишь сильнее, они удерживали на себе всё его внимание, даже когда плавки упали на пол. Но стоило перевести взгляд вниз, как всю уверенность словно сдуло случайно заскочившим в комнату сквозняком. Антон сглотнул вязкую слюну и сам удивился дрожи в своем голосе: — Я этого никогда не делал, — по шее бежал холодный пот, а зрение размылилось. Казалось, вот-вот и он заплачет. — Да ладно, Тох, ни разу не дрочил? Чему в этих столичных школах вообще учат, а? — Рома хрипло засмеялся, с трудом разжимая уже побелевшие пальцы с перекладины. — Давай, мелкий, иди сюда. Он перенял инициативу в свои руки, даже когда Антон навис сверху, неловко оперившись о верхнюю полку. Их разделяли до боли смешные сантиметры, почти кожа к коже, Ромкино сбивчивое дыхание на ключице, и Антон чувствовал, как голова начинает кружиться от жары, от резкого сладковатого запаха, шепота на ухо, такого терпко-сладкого «Антон, Тоша…». Он прижался ко лбу Ромы, игнорируя прилипшие к нему волоски, капли пота стекающие с висков. Хотелось вгрызаться зубами в нежную плоть открытого горла, пометить жилистую шею ярко-красными пятнами, что цвели бы на ней как бутоны недавно раскрывшихся роз, но всё это была лишь крошечная, тёмная сторона его сознания — хищный цепной зверь, жаждущий пометить свою добычу. Но Антон гнал его дальше, туда, откуда он вылез, в самые тёмные углы ржавой клетки. Антон давно потерял от неё ключ и теперь лишь молился, чтобы хлипкие прутья удержали это животное в себе. «Кусай», шептало оно, просунув слюнявую морду меж решёток, «Кусай же». Он не мог различить ни голоса, ни тембра, это не было похоже на те давние отголоски, просьбы и насмешки, которые раньше Антон слышал почти постоянно. Нет, это было что-то сочащееся с самого дна, пробивающееся наружу как смола из дерева. Почти незаметная, и только вонь выдавала её присутствие. Но слишком тонкая и почти неуловимая, настолько, что сдержанные, низкие стоны почти могли заглушить этот шепот, а запах хвойного мыла и чужого тела прятал за собой смрад. Почти. Но не полностью. Антон опустил руку, накрываю ею ладонь Ромы — теперь уже он задавал ритм, быстрее, грубее, до скулежа и дрожи в ногах. Пока Пятифан не произнёс сбивчивое: — Стой, стой, Антон… Подожди, эй, — едва ли он смог разобрать слова в мешанине из всхлипов и судорожных вздохов, но стоило теплой руке опуститься на его бедра, оттягивая назад, Антон опомнился в то же мгновение. — Не торопись…хорошо? У нас полно времени. И времени действительно было достаточно. Больше не надо было постоянно куда-то убегать, забывая о ходе времени, но боясь того, что оно им принесёт. Раньше Антон бы отдал всё за минуту спокойствия: никаких переживаний, страхов и сомнений — Антон был готов продать свою душу Дьяволу, чтобы растянуть эту минуту в сладкую бесконечность. Но это было раньше. Сейчас его не волновала ни минутная стрелка, ни время суток: будь то день или ночь, утро или вечер — его устроит всё. Секунды, минуты, часы — пусть они бегут так быстро, как захочет того кто-то свыше. Каждое мгновение здесь будет похоже на сказку. Каждый новый день — еще одна страница его жизни. Когда-нибудь страницы закончатся, но тогда это уже будет целая книга, сборник историй, а не одно четверостишие. — Чего ты хочешь? — хриплый голос, и Антон распахнул прикрытые глаза, встречаясь ими с внезапно нависшим над ним Ромой. Под спиной приятно теплились кедровые доски, а от бетона под ними шла легкая прохлада зимней почвы. Клубы пара извивались причудливыми узорами, то сливаясь в одно целое, то распадаясь на мелкие облачка. Они поднимались к потолку, а после словно бились о преграду и досадливо расходились к углам комнаты. Чего же он хотел? Многие ожидали бы от него «всего и сразу», как от ребенка в магазине конфет. Антон и сам ждал от себя подобного. Разбегающихся глаз, горящего от похоти сердца и вздутых вен. Но было лишь разливающееся по артериям и венам тепло, обволакивающее, как мёд. Антон не был ребенком, случайно забежавшим в ларёк со сладостями, нет же — он не выбирал из десятка конфет, не гадал какого они будут вкуса, текстуры. Ему это не надо. Сейчас в руках он держал ту самую, единственную сладость, которую желал уже очень давно. Зачем ему больше? Антон поднял ладонь, опустил её на горячую, розовую щёку парня. Большой палец скользнул между приоткрытых губ, сначала лишь кончик, но вскоре Антон чувствовал на подушечке остроту клыка, ровный ряд резцов, напряжённо застывших в одном положении. Рома смущенно закрыл глаза, но позволил пальцу беспрепятственно ощупывать его зубы. — Меня всегда поражало насколько же они острые, я таких больше ни у кого не видел, представляешь? — Антон вытащил палец, наконец позволяя Роме сглотнуть слюну. Блестящие глаза смотрели на него из-под тёмных ресниц, словно ожидая команды. Скорее даже, с надеждой её услышать. — Кусай, — так же тихо и сладко, как нашёптывал Антону зверь в клетке. Болтики один за одним выпадали из креплений, цепи рассыпались в труху. — Антон? — как бы Рома ни старался звучать сбитым с толка, ликование выражалась в его искажённом голосе слишком отчётливо. От этого становилось смешно, и он позволил улыбке заиграть ярче на его лице. — Пять лет назад тебя ничего не смущало, Ром, — он снова провёл по горячей щеке, но не успел Пятифан прикрыть глаза, как его грубо притянули ниже. — А сейчас я сам тебя об этом прошу. Или ты испугался? Так мы можем остановиться здесь и сейчас. Больше ответа не последовало, и только быстрое касание губ к открытой шее послужило предупреждением, перед острой, разлившийся по всему горлу, болью. Такой желанной и родной, она скручивала его внутренности, перемешивала их как кипяток в кастрюле, где варятся кедровые орешки и еловые веточки. Такой приятный, терпкий аромат, ровно до того момента, пока эта жидкость не выльется на нежную кожу. Антон сцепил ноги за широкой спиной, притянул ближе, отчего Рома чуть не свалился с перекладины. Антон даже примерно не мог представить, как выглядит сейчас его шея, он мог судить лишь по жжению и легкой пульсации — там была кровь, кожа покраснела и вот-вот опухнет, обернувшись страшным синяком. Но Рома смотрел на него как на самую красивую вещь, что он когда-либо видел, пусть Антон и раньше замечал на себе этот взгляд, но только сейчас он наконец понял, что же он означает. — Очень больно? Прости, Тош, я…– Рома потерся влажными бедрами о таз Антона, и только так им обоим стало понятно, что поза была не самой невинной. — Ты когда-нибудь это делал? — Антон сглотнул вязкую слюну при взгляде на их оголённые, прижатые тела. Рома легко качался, почти невесомо потираясь о его бедра. — Что именно, Тош? Я много чего делал, но из уважения к твоей девственной заднице, мы сегодня настолько далеко не зайдём, — грубоватые пальцы прошлись по открытым ребрам и животу, Рома наклонился, чтобы языком провести длинную дорожку вдоль острых тазовых косточек, а после подняться выше и выше, пока губы не коснулись напряженной груди. Антон удивленно дёрнулся, но в то же мгновение был снова прижат к перекладине сильными руками. — Не бойся, просто расслабь булки и кайфуй. Я ж тебя не насилую тут. Антон не смог подобрать нужных слов, всё, на что его хватило — это промычать что-то не разборчивое, но даже так Рома мог услышать неуверенное согласие. — Не ну серьёзно, сделай лицо попроще, а то я себя мудаком чувствую каким-то, — Рома опустился на локти, и теперь его отросшая челка падала Антону на глаза и щекотала кончик носа. Тот смешно поморщил нос, смахивая волоски в сторону, а Рому это, казалось, только позабавило. — Ладно, ты если хочешь мы прекратим и реально пойдём пожрём, ну или у меня ещё пивасик есть, если ты- Но договорить он не смог, когда Антон настойчиво притянул его к себе, впиваясь в губы требовательным поцелуем, отчего раздражённые мышцы шеи заболели и в конечном счёте вынудили его отстраниться, досадно уронив голову назад. — Ясно, понятно, базару нет, я заткнул варежку, — теперь контроль был в руках Ромы, и едва ли Антон был против подобного: парень остался таким же, каким Антон его и запомнил — дерзким и грубоватым, как наждачка, как горький чёрный чай без ложечки сахара. И только тонкая фруктовая нотка отдавала едва заметной сладостью на языке, настолько туманной, что если не знать состава, можно даже и не заметить. Но Антон всё замечал, и такую непривычную для Ромки нежность он не мог подметить. — Эх, Тох, ты как был плоским поленом так им и остался. Пятифан едва успел увернуться от звонкого подзатыльника. — Эй! Ты ещё и руки распускать на меня будешь? Жить надоело? — с притворной угрозой, столь горячо любимой Антоном, Рома прижал его запястья прямо над головой, как в самых дешёвых порно-фильмах, какие он только смог бы найти на стареньких отцовских кассетах. — Ладно, похер. Можешь распускать. Мне нравится когда ты такой дерзкий. — Как пуля резкий? — Хех, не льсти себе, Тошка. Его шепот опустился на ключицу, а рука снова заскользила вниз по блестящей коже. Но в какой-то момент нерешительно застыла. Рома очевидно блефовал, когда говорил, что подобным уже занимался — легкая дрожь и постоянные, почти случайные, быстрые взгляды вниз, точно он не был уверен в правильности своих действий, говорили сами за себя. — Быстрее, чего ж ты возишься? — подначивал Антон, сдерживая смех. «Получи, фашист, гранату» подумал с усмешкой он про себя, когда Рома возмущенно раскрыл рот, отчего улыбка Антона превратилась в игривый оскал. — Ха, — Антон извернулся под недовольным взглядом, пряча лицо в сгибе локтя, — Да шучу я, ты просто умничка, Ром, — он сжал ладони, и ногти неприятно впились в кожу. — Только не останавливайся, ладно? Я не хрустальный — не сломаюсь. — Я как-то это уже слышал, — рука, сжимавшая запястья, исчезла, но вскоре появилась вновь уже на его талии. Подгоняемая мычанием сверху, она опустилась ниже и остановилась прямо напротив того места, которого Антон уж точно не ожидал. — Не хочешь? — Рома неспешно облизал губы, не сводя глаз с Антона. — Не знаю, — и ведь действительно, едва ли он знал чего ожидать: а если не знаешь, то как можно понять, понравится или нет? Будь на месте Ромы кто-то другой, он точно бы не позволил и всего, что произошло раньше. — Ром, подожди, — Антон прошипел, кусая губу. И сразу же об этом пожалел, когда Пятифан в панике распахнул глаза. — Давай вместе? — Чё… Тох, ты чего, я не…– румянец полз по смущенному лицу, и как бы Рома ни пытался его спрятать, сделать это в том положении, в котором они находились, было нелегко. Если прислушаться, казалось можно было бы даже услышать трёхэтажный мат звучащий в черепушке брюнета, но к удивлению Антона ответ прозвучал намного быстрее ожидаемого. — Бяше ни слова. И перестань лыбу давить, а то рожа треснет…Мм, да, Тош. Кирпичи в печке потрескивали, и время от времени на их раскалённую поверхность падала одинокая капелька и в то же мгновение с шипением исчезала. А за окном уже опустились сумерки, и в полумраке комнаты Антон едва мог различить своё лицо в отражении пыльного стекла. Время ускользнуло незаметно, как кусочек мыла, выпорхнувший из мокрых рук, сейчас оно ощущалось таким же скользким и пузырчатым, когда грани между секундами и минутами расплылись, точно душистая пена — они оставляют за собой только едва заметный приторно-сладкий осадок, оседающий на коже вместе с Роминым тяжелым дыханием и запахом хвои. Он ловил воздух судорожными вздохами, всё быстрее и быстрее выдыхая кислород из лёгких. Антон слышал про «полёт птицы», «невесомости», «эйфории», но едва ли хоть что-то могло описать то, что чувствовал он сейчас. Единственное слово, что приходило на ум было — «жарко». Кожа будто плавилась, а вместе с ней и все мысли вытекали из него вместе с потом, падали на холодный бетон. Горло пересохло, и он впивался в губы напротив, словно мог найти в них желанную воду и не сгореть здесь до тла, избежав участи поленьев в печке, что вскоре обернуться древесным пеплом. Но получал лишь такие же отчаянные попытки со стороны Ромы, сейчас полностью накрывшего его своим весом. Антон слышал, как он хочет что-то сказать, видел размыленный темный взгляд: картина, которую он бы в жизни не смог повторить ни одними красками, никакими карандашами он бы не смог передать этот блеск глаз, залившее их жидкое, пьяное серебро. Едва ли хоть один ныне существующий художник смог бы передать изящность и красоту открывшейся шеи, когда Рома закинул голову назад; Ни один музыкант не повторил бы мелодичность протяжного стона, застывшего в воздухе. Антон не видел себя, не слышал своего голоса, и только в туманном окошке он краем глаза заметил нечеткий силуэт его выгнувшегося тела, прежде, чем все звуки оборвались. *** — На, охладись, — о плечо ударилась холодная бутылка пива, оставляя на коже мокрый след. Антон вздрогнул от резкого контакта, но быстро на его лице вновь осел меланхоличный налёт. Такой же неприятный глазу, как и накипь в новеньком красивом чайнике, и Роме он, очевидно и ожидаемо, не пришёлся по душе. — Эй, Тох, давай без этого. Тебе прям вообще не зашло? — Нет, что ты, всё было…неплохо, наверное? Мне особо не с чем сравнивать, поэтому я даже не знаю, — он неловко хихикнул, но сказанное было чистой правдой, наконец дававшейся ему легко и без зазрений совести. — Не в этом дело, так что не бери в голову, хорошо? — Ну допустим я поверил, че тогда не так то? Вываливай. Рома с тяжёлым «Аагх» упал рядом на хиленькую ступень крыльца, где Антон кое-как небрежно раскидал снег, когда вывалился с дымящейся головой из парилки, но древесина и так знатно пропитавшаяся влагой, теперь оставляла на замёрзшей пятой точке грязное мокрое пятнышко. — Что тебе вываливать надо? — Антон отпил горькое пиво, морщась от сильного привкуса хмеля — такое дешевое пойло пил он очень редко, если и пил вовсе, отдавая предпочтение любимому шампанскому на Новый год. На самом же деле алкоголь для него давно уже был перечеркнут жирными красными полосами с подписью «Нельзя» в самом уголке, а врачи постоянно словно бы случайно сажали его прямо напротив плакатов о трезвости, возможной побочки, и разве что изображений могил и надгробий он пока там не видел. — Дерьмо из твоей больной головушки- Эй! — Рома качнулся в сторону от тычка в бок, отчего часть пива прыснула ему на и так заляпанную майку под пуховиком. — Да я ж к тебе со всей душой! — Раньше ты с этой фразой у людей домашку отжимал, — Антон посмотрел на плескающуюся жижу в бутылке, несло от неё не хуже мочи, да и цвет не был очень далёким. Он поднял глаза к сверкающей серебром луне, и, казалось будто бы даже мог разглядеть на ней тёмные, глубокие кратеры. — Она со мной больше не общается. — М? — Рома отвлёкся от своих мыслей и с вопросом поднял брови. — Кто? — Оля. Ни Оля, ни кто-либо ещё. Теперь он просто тусклое пятнышко в прошлом, грязный семейный секрет. Рома опустил глаза, заметив бегущего мимо ежа. Он поджал губы, наверное не сильно удивившись услышанному. — Она испугалась, когда ты обнял её, помнишь это? Ты знаешь почему? — Да, — вырвалось слишком резко. Так же, как и воспоминания о той злополучной ночи однажды обрушились на Антона. «Антон? Что ты здесь делаешь? Идем домой, ты меня пугаешь, » — ветер трепал светлые волосы, носочки пропитало влагой. Она звала его домой, увидела в окно. «Оставь нас в покое, оставь нас в покое, » — к кому тогда он обращался? Алисе? Лесу? Маньяку ждущего, когда он сделает еще несколько шагов вглубь чащобы? — «Оставь нас в покое.» Оля повторяла его имя раз за разом, не решаясь ни подойти, ни убежать. Она так его любила. Вышла на улицу посреди ночи. «Пожалуйста, Тоша, » — он помнит, как она плакала. Оленька всегда боялась темноты. — «Пошли, ну же.» «Исчезни! Отстань от меня!» Он не хотел её пугать. Он не хотел оставлять её там одну. Он не хотел. — Ты не виноват, — Рома прижал его к себе, касаясь губами влажной макушки. — Это был не ты, Антон, не настоящий ты. Ты спас Олю, сейчас с ней всё хорошо. — Она меня ненавидит, — он задыхался. Говорить было сложно, но с трудом он смог выдавить из себя слова. — Ненавидит. — Она поймёт, просто дай ей подрасти, — а верит ли он сам в это? Рома ведь не стал бы ему врать, правда? Жар постепенно спадал, и кожу вновь начинал пробивать мороз. Такой же, что рвал его сердце на части уже очень давно. От него нельзя согреться. — Меня хотели посадить, Ром. Я ведь убил человека! Я…я убийца, мне место за решёткой! Этого они все и хотят, они думают я… — Что «ты»? Ты не за решеткой, Антон, ты здесь, ты со мной, пьешь пиво на лестнице. Будь ты убийцей, как думаешь, всё было бы так же? — ладони сжались в волосах, почти болезненно их оттягивая, пока их глаза не встретились. — Это была самозащита, и ты это знаешь. Каким бы монстром ты себя ни считал, хуета это всё. Лишь бы найти повод себя унизить, чтобы потом пожалеть. Называешь себя злодеем, а на деле половая тряпка, — Рома усмехнулся, мимолетно целуя его в кончик покрасневшего носа. — Планочку-то занизь, Тошка. Не допрыгнешь. — Я… — Допивай, тут теплее не становится, — в ладонь снова впихнули оставленную бутылку, а на плечи легла тяжёлая рука. — О, смотри-ка, в нашу честь. В небе взорвались фейерверки, распускаясь словно огненные цветы и пыльцой опадая вниз. Снова и снова, они вздымались в воздух, и даже здесь ощущался запах фителей и пороха. Над ухом прозвучал глубокий вдох, и на его плечо мягко опустилась Ромкина голова. Наверняка он уже был пьян. — Ром, — он дождался тихого мычания, накрывая ладонь на плече своей. — а ты любишь салюты? Губы расползлись в улыбке, когда Пятифан приподнялся, упираясь острым подбородком на его плечо. Он прикрыл глаза, покрытые пьяной пеленой, такие тёмные и блестящие в свете разноцветных огней. — Люблю, — так же глупо улыбнулся Рома, не сводя с него взгляда. — Всем сердцем, Тох. Прикинь, как бывает, а? Конец