Без масок

Вокруг были только звуки. Звуки и темнота. А еще невыносимая боль. Эти трое ползали сонными, жирными мухами по черепушке. Жужжали и не давали отвлечься, сколько бы Антон ни пытался отмахнуться от них, как ему казалось, агрессивно размахивая руками во все стороны. На деле же руки его едва ли могли пошевелиться. И он даже понимал это в те редкие и мимолетные — как заскочивший на линзу очков солнечный зайчик — моменты, когда мерзкие насекомые давали ему минуту покоя. Но это длилось недолго, и вскоре они вновь начинали водить хороводы вокруг его головы, словно видели в нём не человека — угрозу, что-то большое и страшное, а кучку гнилых яблок, забытых бабушкой в дальнем углу погреба. Как-то он и сам наткнулся на этот липкий от перегноя мешок, и если напрячь память, он даже мог вспомнить, как под нежными детскими пальчиками, под грубой мешковиной, извивались белёсые опарыши. Опарышам не важно, чем питаться, будь то яблоки или мозги. Они готовы съесть всё. Казалось, теперь они были готовы съесть и его. Кожа чесалась. Настолько сильно, что он мог расплакаться от этого невыносимого зуда, что охватил всё тело: от кончиков пальцев до корней волос. Зубы, ногти, кости, всё горело неимоверным зудом, горело, плавилось и застывало вновь, раз за разом. Неужели это и есть Ад? Но почему сюда? Есть ли вообще смысл задавать вопросы сейчас, или стоит просто смириться, что жизнь к нему несправедлива? Клац. Клац. Шхх-Шхх. Мухи разлетались, давали проход чему-то новому, тому, что до этого Антон не мог расслышать за какофонией бездны. Она встала слоем воды в ушах, размывала остальные звуки, но даже так он мог расслышать что-то родное. Это не было голосом или криком. Даже не шёпот, нависший над ним. Это был плач. Как заученная самим сердцем жалобная песня, он знал её тональности, знал, как она изменится, где затихнет, а где станет громче. Словно играя на сломанном инструменте, скрипач сбивался и фальшивил, но продолжал своё выступление. — Тебе лучше прикрыть варежку, малявка, — раздалось из глубин непроглядной бездны. Словно булькающая кровь вытекающая из ушей, горячий и липкий, голос присосался к ушной перепонке. Антон слышал его раньше, не так давно и очень отчётливо. Но сейчас ухватиться за болезненное воспоминание не получалось, оно будто обжигало, стоило ему лишь слегка прикоснуться. — Один уже доигрался. Доигрался? — Неужели, Петров, очухался? Антон поднял голову на голос, она прокатилась булыжником по металлической стене сзади. Дребезжание пластин и скрипы ржавых шурупов, впившихся иглами в затылок, вытянули его лучше любого нашатыря. — Что? Где я? — глаза закатывались назад, назад в бездну, в пучину звуков и тьмы, но Антон сжал волю в кулак. Также отчаянно, но безнадёжно, как упавший в колодец ребенок хватается за выступы кладки в попытках взобраться. Но продолжает падать, не добравшись и до середины пути. Вот только ребенок не знает, что это не ночь загородила ему лучи солнца, а дубовая крышка, плотно насевшая сверху колодца. Так и Антон не смог увидеть чего-то столь очевидного, что было прямо здесь, перед носом, только приглядись и заметишь. Пустой взгляд стеклянных глаз, заискивающий голос, точно его владелец знал об Антоне больше, чем он сам. Теплое дыхание разящее влажной землей и смолой. И как только оно могло принадлежать милиционеру, тому, кем когда-то грезили стать все мальчишки со двора? Герою, защитнику закона, слабых. Нет, это было что-то падшее, вырванное из недр преисподней, затаившееся среди святых. Оно годами носило лик человека, улыбалось детям и их родителям, а позже утаскивало за собой в лес. Но любая маска когда-нибудь спадёт. Эта же уже давно пошла трещинами. Люди просто боялись посмотреть своему монстру в глаза. — Как голова, пацан? — кривые пальцы коснулись виска, и глаза резко заслезились от колкой, острой боли. — Ничего, заживёт до свадьбы. Хотя твоему другу повезло чуть меньше. Тихонов кивнул в тёмный угол помещения. Там, под трубами и вентилями, лежал прикованный к ним же Рома. Запястья скованные над головой опухли, как от укусов десятка пчёл, и под слоем засохшей крови Антон смог разглядеть, как стальные наручники впились в замёрзшую плоть. Прогрызлись, словно пираньи в упавшую в реку лань. Лицо Ромы плотно закрывала занавеса тени. Дышал ли он вообще? — Да живой, живой, пара пинков как мера воспитания, не больше, — крупная ладонь похлопала Антона по щеке. На загрубевшей коже присохла чужая кровь, и её чешуйки осели над губой. Запах железа ударил в ноздри. — Я не задержусь надолго, просто зашёл проведать. Ты ж мне уже как родной, Петров. Мужчина засмеялся, выпрямляясь. Своим ростом он закрыл и так тусклый свет от жужжащей лампы. Которая еле освещала и треть комнаты, как затухающая свеча — пламя горит, но горит оно лишь для себя, уставши и не излучая света вокруг. За стеной раздался душераздирающий плачь. Нет, не так. Плачут дети разодравшие колено или потерявшие любимую игрушку — а то был полный отчаянья и боли вопль. Раненое животное, что полностью было поглощено страхом. — Я сказал тебе заткнуться! И рыдание стихло, словно из звука выцвели все цвета, оно обратилось в всхлипы. Едва слышные, но Антону и не надо было слышать, он мог чувствовать их своим сердцем. Тихонов вытянул связку ключей из штанин и скрылся за обвязанными скотчем коробками, где — Антон не сразу заметил — была чёрная, как пятно чернил, дверь. Стоило её открыть, и из проема раздался запах старого мяса. Ещё не гнилого, не того, что успело побелеть, а лишь старого. Оно лежало тут всего несколько часов. Хлопок. Дребезжание стен. И Антон остался один с механическим треском проволоки в лампочке: Рома молчал, да даже не просто молчал, он не шевелился вовсе — лежал как шарнирная кукла, разодетая в чужую одежду, которой старшеклассники хотели напугать девочек из младших классов. — Рома? Ты меня слышишь? Он старался шептать достаточно громко, чтобы с другого края комнаты его голос можно было распознать, а не спутать с завыванием ветра снаружи. Но страх быть услышанным кем-то иным заставлял шептать всё тише и тише с каждым разом. Рома не отвечал. Сейчас его могли слышать только пустые маски, висящие над столом. Антон заметил их почти сразу, но только сейчас смог рассмотреть: любовно склеенные карнавальные морды животных. Все с пустыми проемами для глаз — колодцами, ведущими в никуда. В комнате еще стоял слабый запах строительного клея, с края стола, норовя упасть, свисали лоскуты плотной ткани. Но…она казалось слишком шершавой и грубой для простой тряпки, слишком естественной. О её происхождении думать не хотелось совсем. Зайчик, волк и мышь: три маски, которые Антон мог распознать, если прищуриться — только так он мог увидеть хоть какие-то их блеклые очертания. За ними еще три, но то лишь каркасы, накрученная странными зигзагами проволока, словно бы просто спуталась в узел, и понять, что скрывалось, или, вернее, будет скрываться за этими завитками, было невозможно. Антон очень надеялся, что он никогда не узнает, кому они предназначались. Пусть пытливое сознание и так смогло сложить два плюс два. Его маска осталась лежать где-то в сугробах леса, когда он в последний раз её видел. Посреди кучи конфет и игрушек, там же, где Антон старался похоронить вместе со сладостями и болезненные воспоминания о монстре –козле, свисающим над ним. Его зловонном дыхании, скрипучем, как петли, голосе. В тот момент он мог согласиться, он мог сбежать намного раньше, ещё тогда, и сейчас все бы было хорошо, ничего бы этого не произошло. Ведь этого и обещала Алиса — что всё будет хорошо. Ему лишь надо было в это поверить. Каков дурак. Каким же глупым он был. Нет, нет, — Антон со всей силой, что была в теле, приложился больной головой о метал сзади — Он всё сделал правильно. Он принял верное решение. Резкий шум с его стороны вызвал тихое поскуливание кого-то за стеной. Оля. — Оленька? — его шёпот сопроводился негромкими стуками по стене — так он надеялся привлечь внимание, показать, где он. Страшно даже подумать, в каком состоянии была его сестра, могла ли она услышать, вспомнить его? Но ответ пришел быстрее, чем тревожные мысли: — Тоша? Это ты? Он ушёл? — голос Оли казался выцветшим и уставшим, уже не тот энергичный щебет пташки, к которому он привык за все эти годы. В нём более не было сил, но с каждым новым словом всё отчётливее проскальзывали нотки надежды. — С тобой всё в порядке? Я слышала шум… — Я…я да, но Рома…подожди, он делал что-то с тобой? Оль, пожалуйста, скажи мне, он сделал тебе больно? За стеной шуршал метал и ткань, словно кто-то пытался подползти ближе или развернуться, но что-то мешало это сделать. — Только, — Оля споткнулась на слове, и даже через стену разделяющую их Антон мог видеть, как девочка зажимает глаза руками, лишь бы не расплакаться, не дать слезинкам соскользнуть. — только совсем немного, но не волнуйся, Тошенька, хорошо? Я просто хочу к маме, мы…мы можем уже вернуться домой? Я ведь была хорошей девочкой. Медленно её уставший шепот перерастал в паническую беспрерывную речь. Оля говорила громче, сбивчивей — вот-вот и впадёт в истерику. — Д-да, конечно, я ведь здесь, правда? Совсем-совсем рядом, только сиди тихо, пока я не приду к тебе, ладно? Надо понять, как еще…– запястья сжимало что-то прочное, но это были явно не холодные клешни наручников, а что-то больше похожее на бечёвку. Её точно можно было разрезать. — Оль, скажи мне, что ты видишь. Ты можешь ходить? — Я ничего не вижу, у меня…у меня что-то на глазах, и здесь слишком мало места, не думаю, что смогу встать. На самом краю стола виднелась пластиковая ручка инструмента — нож? — Попытайся, только осторожно, — Антон выпрямил ногу, стараясь дотянуться до чёрной ручки, но та словно не хотела идти к нему, и лишь соскальзывала дальше и дальше по гладкой поверхности. Пока полностью не скрылась из виду. — Мать твою! — неожиданный, как соскочивший с полена топор, гнев вырвался в неосторожном пинке по столу. От толчка банки попадали и что-то густое, похожее на грязный, просроченный клей, начало стекать вниз, растягиваясь, как сладкая-сладкая сгущёнка. Нож снова показался из-за края. За стеной кто-то болезненно вскрикнул. — Оля? — Прости, Антон, я не могу встать, тут что-то…я не знаю что это, я ударилась об это головой, — Оля снова начала всхлипывать, но теперь это больше походило на разочарование, чем страх. Удивляло, что в этом маленьком человечке остались еще хоть какие-то слезы. — Антон? После второго удара нож соскочил и упал на холодный бетон. — Ты всё ещё меня любишь? Он замер в неудобной позе, так что ногу быстро начало сводить. Нужно было только подтащить лезвие ближе, и он сможет освободиться. — Конечно, что ты такое спрашиваешь? Я так боялся, что не смогу найти тебя, но…но у меня получилось. Мы были сильными всё это время, ты и я, осталось потерпеть совсем немного, хорошо? — Но, Антон, ты ведь знал, где я, — Оля притихла. Она будто бы сама боялась этих слов, как огня, с которым опасно даже стоять рядом, чуть что, всполохнёт сильнее. — Он сказал мне, что ты знал! — Кто…кто он? Дверь со стороны Оли хлопнула, и даже здесь Антон мог почувствовать дуновение холодного воздуха, проскользившего по полу маленького помещения. Он топил в себе, как топит моряков бездонный океан, безжалостно зажимал в свои ледяные объятия. Девочка успела лишь пикнуть, прежде, чем раздался очередной грохот. С таким звуком падет что-то мягкое и тяжёлое, ударяясь о жёсткую поверхность. Так звучит сочная слива, плашмя размазавшись об пол. Но это было нечто большее, чем спелый фрукт. — З-здравст-твуйте, — Оля сказала едва слышно. Наверняка она вжалась в стену, подальше отползая от уже остывшей туши на полу. Ей в ответ раздалось монотонное мычание, и гулкие шаги эхом пронеслись по тишине. — Ты хорошо себя вела? — а вот и он. Зверь, которого непонятным образом Тихонов смог приручить. Свистящий голос резал слух, слова давались ему с большим трудом. — Молодец. Антон мог слышать, как влажный язык облизал пересохшие губы. Проползся по ним, словно слизень, оставляя блестящую дорожку вонючей слюны. Запах гнилых зубов и пота, вот что сейчас чувствовала Оля, находясь с ним в одной комнате. Хотелось блевать. Вывернуть желудок прямо здесь, в его «мастерской». Пока он слушал шаги в соседней комнате, первый слой верёвки уже упал. Замёрзшие пальцы плохо двигались, сгибались как деревянные, и Антон едва мог совладать с лезвием, чтобы не прорезать свои же вены. Но волокна расходились нехотя, опадали засохшей трухой, пока нож с мерзким скрипом прогрызал свой путь дальше. — Открой рот, — донеслось до ушей. Мужчина звучал громче, словно бы сидел прямо перед Олей. Он шуршал фантиками, пока девочка покорно молчала. Конфеты? Они кормили её конфетами? — С-спасибо, — это явно было тем, что хотел услышать их похититель. Даже если слова Оля выдавила из себя вперемешку с отвращением, почти булькающим от поступающей рвоты голосом, он точно был им рад. Мужчина издал странный звук. Как будто проглотил что-то влажное, не закрыв при этом рта, и слюна потекла по подбородку, засыхая под маской. Антон слышал возню ключа в замке, неловкую и неповоротливую, как если человек едва мог удержать маленький ключик в толстенных пальцах. Скрипнули ржавые петли, что вырвали из Оли очередной вскрик. Она быстро, почти лихорадочно, зашептала, но Антон не мог разобрать и слова. Была это молитва или мольба о пощаде? — Ты напоминаешь мне её, — тяжелое дыхание. Скрипы. Скрипы не прекращались. Раздирающие до крови, острые как ножи, они всё продолжались, оглушая. — Мою Алису. — Антон! — Оля завизжала, и парень почувствовал, как последний оборот веревки опал на пол. — Оль- Но его опередил внезапно раздавшийся другой голос, после которого скрипы и дыхание затихли: — Я тебе что говорил, обалдуй?! Сначала разберись с этим телом, а мелкую на потом. Это последние в этом году, так что не увлекайся слишком, — Тихонов рылся в ящиках и мешках, но понять, насколько близко он был и откуда пришёл, Антон не мог — слишком большое эхо и ветер за стеной поглощали в себе все остальные звуки. Должно быть, дверь с той стороны была открыта и вела она прямиком на холод улицы. — Алиса… — Сдохла давно. А я говорил быть осторожнее — хватило бы на дольше, — лязг металла и шуршание пакета. — В той комнате еще двое. Потом перетащи их сюда, чтоб места не занимали. — Зайчик? — От его возбуждённого голоса Антона передёрнуло. Чуть ли не на коленях он подполз ближе к Роме, уже на уровне инстинктов ища в парне защиту, но ощущая лишь необходимость защищать самому. Дышит. Слава богу он дышит. — Как хочешь, просто убери здесь всё, — шаги стали затихать, словно бы перешли с твёрдого бетона на мягкий снег. — и, ради всего святого, займись делом! — Брат! Подожди! — жалобную просьбу оборвала захлопнувшаяся дверь, и от вызванной вибрации с потолка посыпалась побелка. Брат? Ранее, как-то вскользь, Тихонов действительно упомянул своего племянника, но неужели у такого монстра действительно могла быть семья, могли быть родители, прям как у нормального человека из посёлка? Это просто не укладывалось в голове, не складывались эти детальки в пазл, точнее, финальная картинка была не такой, какой ожидал увидеть её Антон. Это была не сцена из мультсериала про супергероев, а зарисовка больного на голову художника, принявшего не одну дозу морфина. Что-то страшное, но в то же время не понятное для детского ума: смотри и бойся, не лезь. Это ему говорили все. Все просили его засесть в угол и не высовываться, но любопытство сгубило не только кошку. — Эй, давай, просыпайся, — Антон чувствовал под ладонью влагу, стекающую по кожаной куртке — то был растаявший снег, но в таких количествах, что пришлось бы сутки стоять на одном месте, чтобы он успел собраться. Или скатиться с горы, добавил неприятный голос, подозрительно похожий на голос милиционера. — Ты должен мне помочь, Рома, ну же! Но на любые манипуляции Пятифан лишь сопел и поддавался, как глиняная фигурка в руках гончара. И вскоре Антон бросил попытки вытянуть друга из марева сна. — А с этим мне что делать вообще? — стальные наручники. Их то уже не прорезать ни ножом ни отвёрткой, разве что найти ключ…. Ключ, да… Стал бы Тихонов прятать его здесь, практически на виду, лишь бы раззадорить чувство безысходности? Или решил бы не испытывать судьбу и прихватить с собой, натянув на ту же связку, что открывала дверь в соседнюю комнату? Очевидно было одно: они точно не лежали в доступном для ребенка месте. — Я никуда не ухожу, слышишь? Пожалуйста, не злись на меня, — на мгновение Антон позволил себе потерять драгоценные секунды и прильнуть к безвольному телу. — Но мне надо спасти сестру. Со скрипом больных от долгого сидения колен он поднялся, упираясь о стену и пустые коробки. В некоторых виднелись новогодние украшения и гирлянды, где-то как зимняя пыль, скопились засохшие еловые иголки. Не будь здесь масок, то никому бы и в голову не пришло, что здесь происходит: скорее всего так Тихонов и скрывался, заходя в один гараж (а то, что это именно он и был, Антон более не сомневался) и через дверь просто переходил в другой, уже заброшенный. Без шума, без лишних глаз. Антон видел дверь: та была достаточно тёмной и скрытой, чтобы пропустить её при быстром осмотре, заскочившие в гараж за ящиками с игрушками точно бы не смогли приметить что-то столь неочевидное. Но Антон знал, что она здесь есть, а это уже пол дела. При взгляде на неё в голову сразу же начинали лезть мамины страшилки про чёрную дверь в чёрном доме, только сейчас это уже не походило на выдумку. К сожалению, ему тогда не хватило смелости дослушать пугалку до конца, и понять, что же скрывалось в том самом доме. А теперь он и сам стал её участником. У судьбы были очень плохие шутки. Настолько тихо, насколько возможно, Антон осмотрел стол: его поверхность, каждый шкафчик и угол, в надежде найти может ключ, а может и…что? Что вообще он собирается делать? А ведь Рома говорил, что умеет вскрывать замки с помощью ножа, вспомнил Антон. И, точно, нож. Насколько сложно это может быть? Вставить и прокрутить до щелчка — звучало это до абсурдности просто, но сейчас, сидя перед закрытой дверью, это более простым не казалось. — Давай, ты сможешь, — он глубоко вздохнул. Лезвие плавно прошло в зазор двери, но никакой преграды на пути не последовало, отчего Антон нахмурился, провёл ножом еще раз уже быстрее, и снова — ничего. Как если бы…как если бы дверь и не была закрыта, а лишь припёрта чем-то с другой стороны. Глухой стук раздавался от каждого толчка, когда Антон пытался распахнуть дверь. Он вновь опустился на колени, уже заглядывая в проём, лишь бы увидеть, что преграждает путь, но взгляд настойчиво упирался в тёмное пятно, а пальцы упрямо не хотели пролазить под дверь, когда мальчик хотел оттолкнуть предмет сам. Раздраженно ударившись лбом о холодную поверхность, выбивая из глотки досадное мычание, Антон снова достал лезвие. Оно было довольно коротким, но может смогло бы дотянуться до предмета, изогни он руку под иным углом. Под каким — оставалось вопросом. Этот самый неверный угол мог загнать его лишь в больший тупик, окончательный. И тогда это будет уже не кирпичная стена лабиринта, из которой вываливаются старые кирпичи, а бронированная комната бункера. Кончик ножа упёрся во что-то довольно мягкое, хрусткое, похожее на древний картон, что вот-вот развалиться в прах. Если быть осторожным, он бы вполне смог оттащить его в сторону. — Аг-х! — коробка оказалась тяжелее, чем ожидал Антон. Запястье болезненно заныло, но всего через пару минут проём стал шире. Картонка шуршала, трещала, но продолжала двигаться дальше и дальше от двери, и когда осталось приложить лишь последнее усилие, надавить слегка сильнее, как финальный рывок бегуна в забеге — раздался короткий хруст, и лезвие ножа со звоном ударилось о пол, оставляя в руках Антона только треснувшую по шву деревянную рукоять. Дверь открылась, ведомая порывами сквозняка, и скрип петель разнёсся по длинному узкому коридору. Ветер гудел меж стен, лишь изредка спотыкаясь о редкие коробки и полки. Над потолком назойливо жужжала тусклая мерцающая лампа, она раскачивалась на проводах, как ребенок, доверяющий любящим рукам матери. Но еще немного, и эти руки скинут его с обрыва прямо на скалы. Антон шёл, оглядываясь — любой его вздох, биение сердца, щелчок зубов — всё это отражалось от пластов металла и обращалось чем-то иным: будь то эхо шагов сзади, или дыхание над ухом. Сейчас даже его тень казалась угрозой. Слишком живая, словно притаившаяся, она ползла за ним по стене, нагоняя, почти дотягиваясь своими кривыми пальчиками до его горла. Впереди, из-за шкафа, нагромождённого канистрами с бензином и хлоркой, появилась облезлая дверь. Краска слезала длинными полосами, как кожа после загара, оставляя такие же язвы, откуда сочилась сосновая смола. Ручки не было: дверь свободно танцевала в объятиях ветра, хлопая и приглашая открыть, и Антон принял это предложение. За ней была светлая комната — лучи солнца из последних сил просачивались сквозь замыленное от грязи окно над самым потолком, толстая решетка лишь усложняла задачу. В воздухе повис смрад химикатов, мочи и сладкий, уже почти привычный запах человеческого разложения, порывами выскальзывающий из целлофанового черного пакета. — М-м, — раздалось совсем рядом, и в какой-то момент Антон был уверен, что звук шёл из мешка. Там кто-то живой? Или просто «еще не мёртвый»? — Мм-м. Повторилось вновь, но теперь стало очевидно, что это кто-то на самом деле живой. Живой и очень напуганный. — Оля? Ты здесь? В ответ из покрытого тенью угла комнаты раздался уже слышанный им ранее скрип, а после тоненький голос прошептал: — Д-да… Антон? Ты один? Здесь больше никого нет? — Только я, — почти бегом он преодолел расстояние до места, откуда шли звуки, но замер, увидев это место. Клетка. Собачья большая клетка, где его сестренка едва ли могла поместиться, обняв колени и поджав ноги. Нет, не поджав. И ноги и руки Оли были связаны грязными желтоватыми обрывками ткани, такая же тряпка была и на глазах. На Оле практически не было одежды, только запятнанная жирными пятнами и потом ночная сорочка, что едва ли прикрывала оголенные ноги. За копной запутавшихся волос Антон не сразу мог разглядеть в этом жалком создании свою сестрёнку. — Здесь замок, — его руки дрожали, и без того неповоротливые от холода, сейчас они вовсе не слушались своего хозяина. — Я найду, чем его открыть. Оля молчала, даже не сдвинувшись со своего места. — Подожди, сейчас, — вокруг было много хлама, а сам замок выглядел достаточно ветхим, чтобы его было проще сломать, чем открыть. Под руку быстро попался ржавый лом. — Сейчас будет громко, не пугайся. Продев конец лома через кольцо, Антон опёрся на одно из прутьев клетки, вспоминая уроки физики. Ему едва ли пришлось приложить усилия, прежде, чем дверца распахнулась. Их похитители словно бы и не думали, что девочка попытается сбежать, знали, что ей не хватит храбрости пойти против двух туш, больше её в четыре раза. Антон залез в клетку, согнувшись в три погибели, но даже так волосы цеплялись за зазоры и неровности в палках. Он протянул руку, надеясь почувствовать родное тепло, но стоило его ладони опуститься девочке на плечо, как та боязливо дернулась, сильнее сжав ноги. — Оленька, мы должны отсюда выбираться, пожалуйста, — и вскоре она поддалась, позволяя вытащить себя, как тряпичную игрушку. Повязка спала с голубых глаз, открывая его взгляду абсолютную пустоту двух озер. Воды опустели, дно застлано черепами некогда тропических рыб. — Господи, я так скучал. Антон сжал хрупкое, словно из фарфора, тело, что покорно уткнулось ему в грудь. — Скажи же что-нибудь, — пальцы путались в грязных волосах, но наконец под их подушечками он мог почувствовать тепло. Настоящее тепло, а не жар вызванный больным сознанием. — Почему ты молчишь? — Это ты! — первый удар пришелся по грудной клетке, и от его неожиданности Антон подавился слюной, резко закашлявшись. Но Оля не остановилась и дальше продолжала слабо, но агрессивно стучать кулачками до куда только могла дотянуться. — Ты! Ты! — Оля, прекрати, пожалуйста, солнышко, — Антон поймал её, всё еще плохо гнущиеся от долгого обездвижения, руки. — Прошу, это же я, Антон, помнишь? — Отпусти меня! — девочка яростно вырывалась из кольца рук, но Антон сильнее прижал её спину к своей груди. — Видеть тебя не хочу! Хочу к маме! Её попытки выбраться прервал скрип открывающейся уличной двери. Настолько шаткой, что не только Олины крики, но и даже их шёпот наверняка был слышен человеку за ней. Тихонов приветливо улыбнулся, губы расползлись как черви, оголяя желтизну зубов. — Беги, живо! Антон схватил сестру за запястье, утягивая обратно в коридор. Её босые, покрытые синяками ноги практически не гнулись, напоминая жёсткие протезы. С пола клубами поднималась пыль, заполняя собой лёгкие. Сзади них Антон мог слышать тяжелые шаги, они не бежали, но быстро, очень быстро приближались. Они в один прыжок рванули за дверь, откуда пришёл Антон. Он схватился за ручку, удерживая её на месте. — Прячься! Дверь задергалась как бешеная, вырывая метал из ладони, отчего кожа содралась. Антон отскочил назад, давая Тихонову ввалиться в помещение. Он рычал как зверь, но его движения были расчётливы, осознанны — у Антона не было и шанса. Горящие азартом глаза уставились прямо в душу, выдирали её заживо, он видел, как в глубине зрачков отражается уже его тело, прикованное цепями к прутьям собачьей клетки. Тихонов дёрнулся в его сторону, наваливаясь всей тушей, но Антон проскочил снизу, поддевая упавшую банку клея. Один бросок, и вязкая жидкость заволокла собой лицо мужчины. Он закричал, размахивая кулаками, один из которых прилетел Антону в скулу, и он упал, но успел подскочить, прежде, чем об это же место ударился тяжелый табурет. Антон задыхался, не зная, что делать. Где-то в комнате пряталась Оля… А Рома…где Рома? — Кого-то потерял, Петров? — мужчина сделал шаг в сторону, открывая вид на полубессознательное тело Пятифана. Парень дышал глубже, казалось, даже глаза его были приоткрыты, но сейчас в них не было ни малейшего понимания происходящего, только сонная дымка, застелившая собой серую картину мира. — А ведь ты был моим любимчиком, пусть и якшался с отбросами. Но еще не поздно стать хорошим мальчиком, Антон, — Тихонов опустился на колени рядом с Ромой. Его широкая ладонь сжала подбородок парня, поднимая его, открывая доступ к шее. — Останься здесь, и я позволю одному из них выжить. На твой выбор, конечно. Казалось, больше он не мог дышать. Что-то заполнило лёгкие, и был этот точно не кислород. Выбрать? Антон лучше сам пройдёт все круги Ада, лишь бы они могли жить дальше. Рёбра болели, и он поднёс руку к торсу, стараясь как можно сильнее, через одежду и мышцы, сжать кости, лишь бы они замолкли и дали ему подумать. Но помимо боли от синяка, он почувствовал что-то еще. Предмет, так и оставшийся лежать во внутреннем кармане, который было не так легко заметить. Вот они и не заметили. — Ты…ты сможешь обещать мне, что не тронешь того, кого я выберу? Что он уйдёт невредимым? — слёзы защипали глаза. Антон сильнее сжал руку. Внутри всё изливалось кровью, он слышал её бульканье в ушах, в сосудах на висках и в глазных яблоках. Лицо полыхало огнём. — Сможет…сможет вернуться домой. — Честное пионерское, — мужчина усмехнулся, поднимая выскользнувший из рукава нож. — Так что: любимая сестрёнка, — он кивнул в сторону пустых коробок, давая понять, что знает — сейчас они не пустые. — или блохастая шавка? Лезвие упёрлось Роме в горло, ровно посередине. Там, где под тонким слоем кожи бьётся в панике артерия. Антон сделал шаг вперёд, на что Тихонов лишь шире заулыбался, словно предлагал не стесняться и подойти ещё ближе. — Я…я, — горячие ручейки текли по холодным щекам. Он заикался, готовый вот-вот раскашляться, забиться в истерике прямо здесь. — Да? — лезвие надавило сильнее. В отражении появились красные капли. — Я лучше умру сам, — прошипел Антон и одним рывком воткнул ключи в глаз мужчине. Кровь брызнула ему на лицо горячей струёй, под ладонью растекалась внутриглазная жидкость, слегка липкая и тёплая на ощупь. Почти как сама багровая кровь. Тихонов кричал, вцепившись в парня, но окативший шок не позволял ни подняться, не оттолкнуть, Антона, что навалился всем весом, проталкивая ключ глубже, пока тот не достигнет мозга. Ещё и ещё, пока это жалкое животное не издаст свой последний вопль. Даже когда крики затихли Антон не мог остановиться, раз за разом он вытягивал обтянутый кровавой пленкой ключ, чтобы вогнать его назад. Лицо под ним едва ли было похоже на человеческое — кровавый фарш, который мама покупает для котлет. Тот, который должен полежать, чтобы вся жидкость стекла в раковину, иначе не вкусно будет. Внутри журчало что-то дикое, и точно девчачий радостный смех прокатился в самой глубине леса. Ликующий, торжествующий. Но это просто не смазанные петли плачут вместе с ним. Возле гаража припарковалась машина. Он слышал, как из неё вывалилось трое, а может и четверо человек. Все они что-то кричали, звали его, Рому. Он точно знал, что это милиция, которую вызвали из-за шума. Но сейчас это было для него не главное. Главное, перестать улыбаться.