Этот мир опасен для тебя

— И как это понимать? — Леви облокотился спиной о массивный шкаф, с укором смотря на главнокомандующего. — Теперь Элитный отряд занимается проституцией? В последнее время дела у разведкорпуса шли неважно: торговец газом повысил цену, из-за чего финансирование солдатам срочно пришлось урезать, что уж никак не входило в планы Эрвина Смита. — Всего один солдат для высокопоставленного гостя. — Смит сгреб лежащие на столе бумаги в кучу. — Он попросил только Сесилию. — Твою невесту… И ты так легко отдал её в руки этому толстому ублюдку? — Леви… — Я не понимаю, Эрвин. — Капитан резко приблизился к командиру и ударил кулаком по деревянной столешнице. — Мои солдаты должны воевать с титанами, а не ложиться под богатых стариков! И что же ты такого сказал ей, раз она с таким блеском в глазах согласилась на это? Эрвин промолчал. Некоторое время он поддерживал отношения с подчинённой, но потом сделала все возможное, чтобы превратить её жизнь в ад. Собственно, когда он предложил ей свой гениальный план, она была уже на всё готова, лишь бы уйти от него подальше. К слову, «стариком» богатого господина назвать можно было с натяжкой — он был не старше самого Смита и очень хорош собой, что стало ещё одной причиной столь быстрого согласия со стороны девушки. — Это невыносимо, — выдохнул Леви. — Ты готов пойти на все ради своей цели, Эрвин. — Поэтому я и командир. — Эрвин, отодвинув стул, встал и подошел к открытому окну. — Ты все еще скучаешь по ней, Леви? Капитан вздрогнул, после чего шумно выдохнул. Эрвину не нужен его ответ — он и сам прекрасно понимал: да, скучал… ещё как скучал. После смерти Мишель капитан стал более угрюмым и замкнутым. Было видно, что он страдает, вина терзает его. Наблюдать за ним было больно, но Эрвин каждый раз думал о своей прелестной пленнице, отчего на его душе становилось тепло, а колкое чувство вины тут же пропадало. — Уже три месяца прошло, — шёпотом ответил Аккерман, — но я не могу поверить, что она мертва, не могу, Смит. Эрвин стиснул зубы, стараясь сохранять спокойное выражение лица. Между этими двумя словно образовалась незримая связь, и это сильно выводило из себя. Леви не захотел принимать смерть Мишель, а Мишель не хотела верить в смерть Леви и постоянно пыталась убежать, используя для этого различного рода приемы. С каждым днем она худела и бледнела, постоянно отказываясь от пищи и игнорируя все попытки Смита сблизиться. Лишь однажды, когда Смит уложил её к себе на колени и начал читать научные работы Ханджи, Мишель лежала спокойно, и то, только из-за отсутствия сил. Жизнь умирала в ней, и командующий прекрасно понимал, что так долго продолжаться не могло. Нужно было придумать стратегию, нужно овладеть ею полностью. — Возьми выходной, Леви, — наконец, ответил ему Эрвин, — ты слишком много работал. — Обещай, что не превратишь разведку в бордель. — Леви злобно взглянул на друга. — Даже ради газа не стоит падать так низко. — Леви, — Смит потёр переносицу, — Сесилия сама согласилась пойти на это. Он богат, красив, и, видимо, не такая большая любовь у неё ко мне, раз так легко она упорхнула в его объятия. Я лишь извлёк из её измены выгоду. — Мне жаль, — Аккерман провёл рукой по волосам, — я не знал, что она сама… — Иди отдыхать, Леви, — Смит развернулся к форточке и, надавив на ручку, открыл окно, — жалость неуместна.

***

В клетке, любовно обустроенной Смитом, томилась прелестная пленница. На этот раз ей удалось выкрасть нож, которым Эрвин в прошлый раз нарезал ей яблоки, и теперь она крепко сжимала его в руке, пытаясь взять себя в руки, чтобы совершить то, что должна было сделать уже давно. Жить запертой в четырёх стенах было невыносимо. Кирпичные стены замка давили на неё, панические атаки случались всё чаще, особенно когда Смита не было рядом. Эрвину можно было отдать должное: после изнасилования он больше не прикасался к ней и всеми силами заботился о ее состоянии, кормя через силу и нежно обмывая тело и волосы. Часто он приносил документы и сидел за работой, пока она клубочком лежала на кровати и наблюдала, как он хмурится, читая очередной документ, или как заполняет бланки, тяжело вздыхая и делая перерывы, чтобы протереть глаза. После работы Эрвин складывал бумаги в стопку, затем шёл к ней и, вопреки всем страшным ожиданиям, просто ложился рядом, зарываясь в ее волосы и шумно дыша на ухо, проводя массивной ладонью по спине. За долгое время заточения она привыкла к нему, как к старшему брату или лучшему другу. Только даже это не скрашивало ее нахождение здесь, ведь когда Эрвин уходил, она оставалась наедине с этими жуткими стенами и одинокой горящей свечой. Рука, державшая нож, предательски дрогнула. Мишель хотела жить, и от этого желания становилось ещё больнее. Было бы лучше, если бы она потеряла свои крылья, если бы смирилась с судьбой и искренне, всей душой, пожелала себе смерти. Только вот каждый раз, когда Мишель пыталась покончить с собой, у неё ничего не получалось. Отшвырнув нож, девушка сжалась и снова заплакала, обхватив колени руками и коря себя за слабость. В эти минуты она всегда вспоминала Леви, его улыбку, мягкие заботливые движения, его голос. Девушка шмыгнула носом, после чего подняла взгляд на висевший на потолке крючок, так заманчиво выглядящий для неё. Недолго думая, девушка вскочила с кровати и, взяв валяющуюся на полу верёвку, которой Эрвин связывал ее, когда девушка впадала в истерику, перекинула ее через крючок, пытаясь завязать крепкую петлю. Цепи утяжеляли руки, из-за чего делать это было крайне неудобно, но она продолжала, стоя на старой табуретке, завязывать петлю. В замке раздался знакомый звук поворота ключа, и девушка в страхе отодвинулась назад, из-за чего табуретка опрокинулась, и она упала на пол, сильно ударившись головой о стоящую сзади кровать. — И что ты творишь? — строгий голос Эрвина заставил табун мурашек пробежаться по спине. Смит с подносом в одной руке возвышался перед ней, смотря с укором и злостью. — Тебе-то какое дело? — фыркнула Мишель, поднимаясь и залезая с ногами на кровать. — Развлекаюсь. — Развлекаешься, значит. Неплохие развлечения. Девушка отпустила глаза на закованные в цепи руки. — Я все равно уже мертва, — еле слышно прошептала она, пока Эрвин подходил к столу, чтобы оставить еду. — Мишель, — Смит тяжело выдохнул, — ты же знаешь, что я должен был так поступить. Должен был сдать тебя в первый раз, когда ты нарушила приказ и ушла с поля боя, подвергнув своих товарищей опасности. — Девушка вздрогнула и подняла на главнокомандующего мокрые глаза. — Такие, как ты, не подходят для службы. Ты бы погибла вместе со всеми. Я спас тебе жизнь. — Спасли, чтобы изнасиловать и держать взаперти, — выплюнула Оллфорд, прожигая Эрвина сердитым взглядом. — Это не жизнь, командир. — Ты ещё не знаешь, что такое «не жизнь». — Эрвин, стараясь не терять самообладания, подошёл к ней и сел на кровать. — Дети, оставшиеся без родителей и вынужденные выживать, матери, не способные прокормить собственных детей, солдаты, отправляющиеся в последний бой, зная, что, скорее всего, их смерть будет напрасна, а может, и нет. — Эрвин развернулся к дрожащей девушке и провёл рукой по ноге. — Я люблю тебя, Мишель, — нежно сказал Смит, придвинувшись ближе, — люблю, и лишь поэтому хочу, чтобы ты была со мной. Его голос завораживал. Главнокомандующий ещё никогда не говорил ей подобного. Это было самое настоящее признание в любви, не «я хочу тобой обладать», не «ты только моя», а простое, человеческое «люблю». — Вы не можете любить меня — вы гребаный насильник, который просто не умеет любить! — прошептала Мишель, пытаясь придумать, как быстро соскочить с кровати. Разумеется, цепи не дадут ей далеко убежать, но сдаваться без боя ей не хотелось. — Мне кажется, ты слишком расслабилась, — с напускным спокойствием ответил он, схватив пленницу за ногу и с силой повалив на спину. — Говоришь, что я насильник, хотя я лишний раз боюсь прикоснуться к тебе. Забочусь о тебе, кормлю тебя, даже не прошу нежности, а что ты взамен? Лезешь в петлю, стоит мне выйти за дверь? Нет, так не пойдёт, — выдохнул Смит, накрыв ее губы своими. Мишель пискнула, прежде чем была полностью зажата Смитом, нагло вторгшимся в рот. Его язык с жадностью изучал ее, подчинял себе, вызывал стоны. Эрвин столько сдерживал себя, пользуясь Сесилией, что уже позабыл, как сладки поцелуи Мишель. Его руки схватили ее за ягодицы и крепко сжали, заставляя девушку вздрогнуть. Она чувствовала, что он возбуждён, ощущала нечто твёрдое, упирающееся в неё. — Пожалуйста… — жалобно прошептала она, когда Эрвин отстранился от губ и засунул руки под ночную рубашку. — Пожалуйста, отпустите меня. Если любите — отпустите. Смит на секунду застыл, хмуро смотря на покрасневшую Мишель. Ее жалобный вид маленького напуганного котёнка отозвался в сердце. — Я отпущу тебя, когда ты полюбишь меня, — наконец, ответил он, грубо снимая ночную рубашку. — Только так я буду уверен, что не потеряю тебя. — Если уже люблю, отпустите? — Мишель предприняла попытку отстраниться, но Эрвин, сняв с себя рубашку, снова крепко прижал ее к кровати. — Я не верю, — прошептал Смит ей на ухо и провёл языком по соблазнительной шее. В его голове уже появился план, который, как ему казалось, должен сломать все стены между ними. Эрвин резко раздвинул худые ноги. Слабые попытки Мишель соединить колени и оттолкнуть его лишь вызвали едкий смешок и очередной упрек: — Не стоило отказываться от каши. Она зарделась, медовые глаза расширись в удивлении, когда Смит начал прокладывать на животе влажную дорожку поцелуев, а светлая макушка опускалась все ниже, пока не остановилась на пушистом лобке. Теплое дыхание коснулось половых губ, затем Эрвин провел языком снизу вверх, что вызвало странные, противоречивые ощущения. Низ живота начало сладко тянуть, спина против воли прогнулась, дыхание участилось. Мишель в отрицании помотала головой, отчего волосы разметались по подушке. Она ненавидела собственное тело, такое податливое, как желе. Как она может получать удовольствие от очередного насилия? Это так неправильно… Смит посмотрел на нее исподлобья, и ему не понравилась внутренняя борьба Мишель. Он обхватил полные бедра, заключая Мишель в стальную хватку, не позволяя ерзать, и очертил круг вокруг твердого комочка нервов. Эрвин твердо решил помочь ей проиграть в этой битве, проиграть с треском, с громким, стыдливым для нее оргазмом, который, впрочем, не заставил себя долго ждать. Он отстранился, облизнул влажные припухлые губы и вытер остатки мускусной влаги с подбородка. Мишель дрожала, прикрыв глаза, и от этой картины ее наслаждения на лице появлялась кривая ухмылка. Когда девичье дыхание выровнялось, и она приподнялась на кровати, затравленно смотря на Эрвина, последний сказал: — Так будет каждый раз, если будешь послушной девочкой, при другом же раскладе… — задумчиво протянул он, взяв паузу для пущего эффекта, — я покажу тебе, как еще можно использовать тот прелестный крюк. Мишель сглотнула и слабо кивнула. Она свела ноги, отсев от Эрвина подальше, в клиторе все еще пульсировало послевкусие оргазма. — А теперь займемся любовью, и чтобы ты не называла это насилием… подойди ближе и помоги мне избавиться от ремня. Оллфорд вздрогнула от предложения Эрвина, поступившего в приказной форме. Она подползла к нему на коленях и дрожащими руками принялась расстегивать ремень, затем пуговицу и ширинку. Она без дальнейшего приказа избавила набухший член от трусов, после Смит сам разделся и сел обратно. Мишель наблюдала за всем со стороны, словно она посторонний зритель и люди в каменной клетке не имеют к ней никакого отношения. Эрвин бесцеремонно провел пальцами по влажной девичьей промежности, затем увлажнил ствол и взглянул на нее строгим взглядом. — Садись. Мишель в очередной раз подчинилась, аккуратно села на твердые, горячие мужские бедра, схватилась за широкие плечи и опустилась, помогая себе пальцами. Толстый член растянул бугристые стенки влагалища, Мишель закусила губу от легкой боли, но вскоре поняла, что ощущения в корне отличаются от тех, когда Эрвин сам берет ее. Девушка старалась не смотреть Смиту в глаза, скрывшись за отросшей челкой, которую тот, впрочем, постоянно заправлял за ухо. Он жаждал зрительного контакта. Двигаясь в комфортном для себя темпе и слушая глубокое, возбужденное дыхание Эрвина, Мишель витала далеко отсюда. Ее тело двигалось автоматически. Мишель больше не хотелось кричать, спорить, вырываться, обвинять… Смит сломал ее: заставил ее тело испытать удовольствие, а после и вовсе сделал так, что в их контакте ведет она. Эрвин буквально ничего не делает, даже не касается ее, лишь довольно ухмыляется. Она назвала его насильником, а он сделал так, чтобы у нее больше не осталось аргументов. — Могу ли я прикоснуться к тебе, дорогая? — опасливо ласково промурлыкал на ухо Эрвин, и у Мишель скрутило живот от этой наигранной просьбе. Они оба осознают, что она принадлежит ему, и оттого эта иллюзия, что Мишель вправе распоряжаться своим телом, кажется до тошноты гадкой. — Д-да, — хрипло отвечает она, не узнавая собственный голос. Смит положил руки на тонкую талию, и мурашками покрылась кожа от холодных пальцев. Он начал водить руками по исхудавшему телу, медленно, словно наслаждаясь моментом, словно пересчитывая выступающие ребра. — Ты внутри такая горячая, — шепчет Эрвин, играясь с твердым соском. — Слышишь этот восхитительный хлюпающий звук? — Мишель остановилась, сбитая с толку грязным высказыванием. Она недоуменно подняла на него затуманенные глаза, не понимая, чего он пытается этим добиться? — Разве эта музыка не доказательство твоей любви? Может, твое тело знает лучше, а, дорогая Мишель? Оллфорд, словно очнувшись ото сна, резко помотала головой, уперла руки в твердую мужскую грудь и попыталась встать, но Эрвин крепко обхватил ее и повалил на кровать, припечатывая к матрасу собственным весом. Тут же жестче вошел до хлопка и схватил Мишель за лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Скажи же это! Признай, наконец! — взвыл Эрвин, потеряв контроль за секунду. Вот он! Вот тот монстр, то чудовище, к которому привыкла Мишель. Она всхлипнула от жестких толчков, глаза взмокли, покраснели, но она продолжала смотреть в обжигающие льдом глаза Смита. Он двигался резко, глубоко, с перерывами, что перехватывало дыхание. — Ну же! — потребовал он и схватил Мишель за шею. — Я-я люблю… тебя, — прохрипела она, и Смит от желанных слов блаженно сорвался с обрыва, кончив в нее с протяжным рыком. Тяжело дыша, он отпустив шею, и Мишель жадно вдохнула полной грудью, затем Эрвин сухо поцеловал ее в уголок губ и похвалил, как щенка: — Умница, девочка. — Если продолжишь так лежать, я могу забеременеть, мне нужно… — Этого я и добиваюсь, — прервал он и, наконец, вытащил полуобмякший член, с которого капала густая сперма. — А теперь полежи так немного. Новое возмущение было прервано долгим, глубоким, требовательным поцелуем, пока Мишель не укусила его за нижнюю губу. — Ты безумец… — прошептала она. Не было ни сил, ни желания вопить. Все бесполезно. Она неподконтрольна себе. — Мне нравится считать, что ты меня таким сделала, — беззаботно бросил он, неторопливо застегивая ремень на брюках. Мишель отвернула от него голову, смотря в стену и дожидаясь, когда скрипнет дверь, но Смит не спешил уходить. — Саманта выжила? — отстраненно спросила Мишель, так и не повернув головы в его сторону. — Да, но вскоре нас ждёт ещё одна вылазка. — Сможешь сделать так, чтобы она вернулась домой, к родителям? — Мишель старалась говорить апатично, не показывать особой заинтересованности, но голос дрожал, стоило только подумать, что эта вылазка станет для Саманты последней. — Она должна жить… — Хорошо, — Эрвин хитро улыбнулся, — но в нашем мире ничего бесплатно не делается. — Все, что я могу тебе дать, ты только что получил, — пожала она плечами и взглянула на него. Взгляд словно покрыт бездушной дымкой, как у мертвого животного. Кукла. По-другому ее не назвать. Фарфоровая кукла, в которой не осталось ничего живого. — Поцелуй меня, — сказал Эрвин, присев на край кровати, — и повтори свои недавние слова. Скажи, кому принадлежат твои душа и тело. Мишель тихо выдохнула, села на колени, отчего сперма неприятно потекла по внутренней стороне бедра. Приблизившись, осторожно поцеловала полные губы, смяла их, чувствуя на них собственный вкус, лизнула небольшую рану, которую сама же и оставила, затем отстранилась и, прямо глядя в глаза, вымолвила: — Я люблю тебя. Я принадлежу вся тебе… и только тебе, Эрвин. Слова любви медом окутали сердце Смита, они звучали так искренне, что он почти поверил. Почти… — Докажи, — томно прошептал он, накрутив на палец золотистый локон. — Поцелуй меня так, как некогда целовала Леви, оставь на моей шее засос в знак своей любви. И не делай такое невинное лицо — я знаю, что ты умеешь. Конечно, Мишель умела оставлять засосы, но ей была противна сама мысль целовать его, как Леви. Она сглотнула вязкую слюну, пытаясь отогнать гложущую мысль, что этот поцелуй — оскорбление светлой памяти Леви, и накрыла губы Эрвина своими. Мишель закрыла глаза, попыталась представить Аккермана, но Эрвин развеял только начавшийся проявляться образ. — Нет, смотри на меня. А вечером я вернусь, примем вместе горячую ванну и повторим начатое.

***

Оллфорд, закутанная в одеяло, сидела на кровати и с безразличным видом листала принесённый ей роман. — Можно в следующий раз что-то поинтереснее? — попросила она, захлопнув книгу и отбросив ее. — В следующий раз принесу тебе что-то из своей библиотеки, — пообещал Смит, заполняя очередной документ. — Почему не съела принесённый обед? Снова начинаешь свою голодовку как три месяца назад? — Нет, — Мишель сильнее закуталась в одеяло и упала на кровать, — тошнит. Эрвин вздрогнул и выронил из рук перо. — Как давно? — тихо спросил он, поднимаясь и доставая из шкафа небольшой календарик. — Может, дня два-три, — отмахнулась Мишель, закрывая глаза и зевая. — Я очень хочу спать, можно я лягу пораньше? Смит ничего не ответил, молча рассматривая календарь с некоторыми помеченными красным маркером днями. — Задержка предположительно две недели, — больше самому себе, чем ей, сказал Смит, разворачиваясь к уже спящей Мишель. — Видимо, план удался.

***

Ханджи в очередной раз изучала плоть титана, когда в лабораторию бесцеремонно заявился Эрвин, осторожно закрывая за собой дверь. — Что-то случилось? — ученая отвлеклась от работы и покосилась на Смита. — Ты какой-то нервный. — Мне нужны витамины для беременных, но в нашем лазарете такие вещи не предусмотрены, — спокойно объяснил он, входя внутрь. — Добавь их в список покупок, когда направишься в город. Главнокомандующий вытащил несколько монет и положил их на стол. — И для чего тебе они? — Зоэ расплылась в улыбке. — Неужели новая возлюбленная беременна? Эрвин хмыкнул и скрестил на груди руки. — А тебе всё, как всегда, интересно, Ханджи. Зоэ сгребла деньги и положила в карман халата. — Переживала, что после отъезда Сесилии тебе будет одиноко, но уже через пару месяцев ты покупаешь витамины для беременных, удивительно. Ты ведь почти корпус не покидаешь, когда успел? — Это секрет, — шутливо ответил Эрвин, а позже уже более серьезно спросил: — Леви все ещё отходит? Совсем недавно была вылазка, что, к сожалению, закончилась стычкой с женской особью. Отряд Леви был полностью разгромлен, и Смит искренне переживал за чувства друга. — Он собирает новый отряд и вскоре придёт к тебе с документами на одобрение кандидатов. — Ханджи подошла к полкам и вытащила оттуда старый учебник. — Будь с ним помягче — он ещё не отошёл, хоть и скрывает свои переживания.

***

Мишель никогда не думала, что будет, если она забеременеет. Даже когда Смит насиловал ее, по-детски была уверена, что этого недостаточно, чтобы иметь детей, и лишь победно улыбалась, когда видела кровь на белье. Но в этом месяце месячных не было, и, когда ее стало воротить от запаха еды, тревожное предчувствие забилось в груди пойманной птицей. Мишель думала о своей семье. Представляла, как будет растить собственного ребёнка с любимым мужем, как они вместе будут выходить в сад подышать свежим воздухом. А что в итоге? Она заперта в тайной комнате начальника, с его же ребёнком под сердцем. Как бы она себе ни представляла семейную жизнь, она явно выглядела не так. «Может, стоит избавиться от него, пока не поздно?» Мишель задумчиво посмотрела на скованные руки. После ее выходки Эрвин хорошо заботился о том, чтобы рядом с ней не было совершенно никаких острых предметов, которыми можно было хоть как-то навредить себе, разве что бритва, что лежала на столике рядом с корытом, только вот и туда ей было не добраться из-за коротких цепей. «Может, когда Смит отпустит меня, я стащу бритву. — Девушка напрягла мозг, пытаясь вспомнить, каким ещё образом можно избавиться от ребёнка. — Горячая ванна, точно!» Мишель поджала под себя ноги, положив голову на колени. «Наберу себе горячую ванну и опущусь туда, тогда точно случиться выкидыш. — От этих мыслей ее вдруг передернуло. — А ребёнок ведь ни в чем не виноват…» Ей снова захотелось плакать. Казалось, за долгое пребывания здесь она уже разучилась это делать, но слёзы с новой силой полились из глаз, когда в дверном замке раздались звуки. — Что случилось? — Эрвин быстро закрыл за собой дверь и бросился к ней, завлекая в объятия и целуя бледные руки. — Не хочу, не хочу, это неправильно, — сквозь слёзы шептала Мишель, пытаясь вырваться, но лишь сильнее была прижата к твёрдому телу главнокомандующего. — Тебе нельзя нервничать. Это скажется на нашем ребёнке, — строгим тоном заявил он, успокаивающе гладя девушку по голове. — И все будет правильно, я тебе обещаю. — Нет, ничего не будет правильно, — огрызнулась Мишель, — все изначально было неправильно! Смит развернул ее лицо к себе и стёр с щёк слёзы, целуя девушку в холодный лоб. — У нашего ребёнка будет семья, так правильно? — спросил он, опуская руку в карман штанов. Мишель не ответила и дернулась, пытаясь вырваться. — Скажи, ты согласна стать моей женой, Мишель? — Смит протянул ей тонкое обручальное кольцо. — Ты ведь понимаешь, что ребёнку нужна семья? Мать и отец. — Свобода, — добавила она сквозь тихие рыдания, — свежий воздух и свобода. — Я дам тебе свободу, если ты согласишься стать моей женой, — уверенным тоном заявил Эрвин и взял в руки ее тонкую ручку. — Так, ты согласна, Мишель? Ты моя? Девушка, ещё раз всхлипнув, сглотнула нервный комок и кивнула, ощущая бездну, вдруг открывшуюся у ее ног. Она не сможет избавиться от ребёнка — это слишком жестоко, а ребёнку нужен отец, нужна мать, нужна свобода. Эрвин победно улыбнулся и, поцеловав ее руку, надел на тонкий палец кольцо. — Теперь будешь жить в моих покоях, — сказал он. — Когда срок будет больше и я буду уверен, что тебя можно выпустить, устрою работать с бумагами в штабе. Но только, — Смит взял ее за подбородок, — если буду уверен, что ты действительно только моя. Эрвин наклонился к ней и страстно поцеловал, словно завершая этим некий договор. Она не противилась — устала. Его прикосновения и мокрые поцелуи уже не казались такими противными и ужасными. Она даже стала ощущать себя в безопасности рядом с ним, и это больше не пугало ее. Эту ночь они провели вместе на большой кровати Смита. Главнокомандующий, празднуя победу, ласкал ее руками, зарываясь под ткань трусиков, пока она тихо постанывала, смотря на открывшееся ей небо, виднеющееся из окна. Такое спокойное, с россыпью красивых звёзд. Как она скучала по этому небу, очень скучала. — Как же я рад, Мишель. — Эрвин укусил ее за шею, а затем развернул к себе, снова впиваясь настойчивым поцелуем в губы. Мишель подняла руки вверх, позволяя ему снять с себя рубашку, и прижалась крепче к голому торсу главнокомандующего, проведя рукой по горячей спине. — Ты моя хорошая, — ласково прошептал он, целуя ее в шею. — Такая нежная, податливая — сладкое блаженство. Ходят слухи, что раньше замок легиона разведки принадлежал известному и богатому человеку. Его уважали и любили, и никто даже подумать не мог, что этот человек был насильником, любившим удерживать своих жертв в потайных помещениях. Стены замка много лет хранили его страшную тайну и теперь снова укроют одно идеальное преступление. Победитель, что присвоил себе невинную девушку, разрушив ее сознание, сковав ложным оковами, и жертва, что никак не могла признался себе в собственной слабости. — Скажи, что происходит за стенами? — тихо постанывая, спросила она, когда Эрвин в очередной раз раздвинул ее ноги. — Я сегодня видела в окно человека, похожего на капитана Леви. — Это и был капитан Леви, — нисколько не смутившись, ответил Смит, делая толчок. — Значит, все-таки жив… — Мишель мягко улыбнулась, и по щеке скатилась слеза. — Но ему не нужен чужой ребёнок, — грубо заметил Эрвин, целуя ее в уже довольно выпирающий живот. — Только я могу защитить вас, и ты прекрасно это знаешь. — Как мне верить тому, кто обманывал меня? — дрожащим голосом спросила она, пытаясь отстраниться. — Ты врал мне столько времени. — Чтобы ты не строила ложных надежд. — Смит грубо схватил ее за руку. — Твоя жизнь принадлежит мне, а не ему. Жертва имела возможность сбежать. Дверь в комнату Смита всегда была открыта. Он знал, что она не будет противиться его воли, знал, что у неё не хватит смелости выйти за пределы этой комнаты без его ведома. Она сломлена, разрушена и выстроена вновь. Та маленькая, дерзкая, некогда счастливая Мишель навечно осталась узницей в тёмных помещениях замка. Теперь она его, и все, кто ранее знал о ней или помнил, уже давно мертвы. Не было в живых тех кадетов, с которыми Мишель пришла в это место, даже элитный отряд Леви сменил состав. Саманта, как он и обещал, была выслана и вскоре обзавелась семьей, Ханджи ничего не помнила о подружке Леви, а сам капитан уже ничего не сможет сделать. Время прошло. Они будут идеальной семьей, и никто и никогда более не украдёт ее из его цепких рук. Все ее ночные стоны и всхлипывания были посвящены ему. Под его руками она становилась горячей и податливой. Его она слушала и воспринимала как своего защитника. Его, а не Леви. Это была его победа, не совсем чистая, но безоговорочная.

***

— Твои документы, Эрвин, — молодая девушка невысокого роста с длинными светлыми волосами вошла в кабинет главнокомандующего и протянула ему бумаги, — я все проверила, так что можно отправлять их. — Спасибо, родная, — Эрвин улыбнулся и взял из ее рук папку. — Хорошо справляешься. Леви, все это время утопающий в чтении документа, вздрогнул, услышав родной голос, и поднял на девушку неверующий взгляд. — Мишель? — выдавил из себя он, вскакивая с места и хватая девушку за плечи, смотря на ее испуганное лицо. — Мишель, ты жива? — Я не умирала, Леви, — девушка слабо улыбнулась, устало смотря на капитана. Его когда-то родное для неё лицо вдруг стало чужим, и ей показалось, что она впервые видит этого человека. — Значит, мне не показалось, Мишель, ты жива! Боже, это все Смит, да? Я заберу тебя, заберу у него, сейчас же! Аккерман прижал ее к себе, зарываясь носом в светлые вьющиеся волосы, вдыхая аромат, исходящий от неё. Раньше от неё пахло весенними цветами или сладкими ягодами, теперь же ее запах изменился. От неё пахло другим мужчиной. От неё пахло одеколоном Эрвина. — А ребёнка ты тоже заберёшь, Леви? — дрожащим голосом спросила она, вглядываясь в его глаза. — Ребёнок тебе тоже нужен? Леви отстранился, бросил взгляд на ее округлившийся живот, который хорошо обтягивала розовая ткань платья, и полным ненависти взглядом уставился на самодовольно улыбающегося Эрвина, мирно сидящего за своим огромным дубовым столом. — Что ты с ней сделал? — прошипел Аккерман, медленно направляясь к Смиту. — Что ты с ней сделал?! — Что я сделал со своей женой? — невозмутимо спросил Смит, закидывая ногу на ногу. — Укрыл, чтобы ее не отдали под трибунал за дезертирство, а затем мы так сильно полюбили друг друга, что разделили кровать, очень… много… раз. Аккерман вытащил из сапога складной нож, но и Эрвин был не из робко десятка и, вооружившись, кинжалом поднялся с места. — Прошу, не нужно, — прошептала Мишель, прикрывая рот руками и испуганно смотря на двух разъярённых мужчин, смотрящих друг на друга. — Оставь, Леви. Она выбрала меня, — прошипел Смит, сильнее сжимая рукоять ножа. — Возвращайся к работе. — Я просто не могу поверить, что она добровольно легла с тобой в кровать. — Леви сделал несколько шагов вперёд и хотел было нанести удар, но Смит, увернувшись, приставил к его горлу нож. — Она сама попросила меня, верно же, Мишель? Девушка сглотнула и, стараясь не смотреть в глаза капитану, кивнула, приложив ладонь к животу и ощущая еле заметные пинки. Леви отстранился от Смита и, схватив документы, вышел прочь, хлопнув дверью. — Ты хорошая девочка, Мишель. — Смит, кинув нож на стол, подошёл к жене, садясь на колени и целуя ее живот. — Моя драгоценная семья, моя Мишель.