Усталость

Он постоянно чувствует усталость, вне зависимости от того, сколько часов спал и какое сейчас время суток. Это уже стало чем-то хроническим, заставляя его страдать с долей обречённости и равнодушия, как будто именно так всё и должно быть — то, как он медленно моргает, какими тонкими и хрупкими ощущаются собственные кости, как тяжелы его вздохи, и насколько бесстрастно обычно выражение лица. У Юнги нет сил, и когда он стряхивает с себя оцепенение, то шевелится с отвращением. Поводов чувствовать себя плохо к концу года становится слишком много. Всё было распланировано, согласовано, и — всё же, бесило. Во-первых… Во-первых, в конце декабря он сел в поезд, увозящий с вокзала Сеула — в Тэгу. Во-вторых — чёртов снег, колкий, когда касается лица, царапая покрасневшую от холода кожу, и собирающийся вдоль дорог серыми комьями грязи. Третье, как ни странно, еда. Родители встретили его с восклицаниями и торопливыми объятиями, усаживая за стол и рассказывая, что именно они для него приготовили, в каком магазине закупались и как всё происходило вплоть до того момента, когда Юнги подносит ложку ко рту и кривит губы. Эти усилия хороши только тем, что они как бы есть. Плохо в них то, что Юнги не требовал и не заслуживал столько стараний, и, в конце концов, от родительской стряпни, островатой и жирной, у больного желудка Юнги всегда несварение. Мать искренне считает, что приготовила для сына любимые блюда. Юнги искренне не понимает, почему за грёбанные десятилетия он так и не разубедил её в этом. В этом доме он чужой. Он вырос здесь, знает каждый уголок и царапинку, был участником происходящих событий — помнит их, не может забыть. Говоря о своём одиночестве и старости, о том, как им не хватает присутствия детей, что теперь приезжают лишь по праздникам, родители затрагивают тему смерти и наследства, обещая справедливо и поровну поделить всё накопленное между им и его братом. И этот дом в том числе, не соответствующий, на самом деле, личному вкусу Юнги, не удовлетворяющий эстетически, вызывающий только что-то ностальгическое и тягость. Дом ему нахер не нужен, и вся сопутствующая возня с ним. И если… Если он захочет поменять в нём что-то прямо сейчас, например, другие обои в своей прежней комнате, или купить новый ковёр, ему не позволят. Это только слова, что Юнги может приезжать в любой момент, жить тут и делать, что хочет. По факту — нет, ни черта, ничего из этого. Мать предлагает украсить дом к празднику, и Юнги тяжёлой поступью поднимается на чердак за коробками, обмотанными отклеивающимся скотчем. Достаёт слегка облысевшую искусственную ёлку. Тусклые гирлянды. Игрушки, местами с потёртостями, потерявшие блёстки и бусинки. Всё такое… Устаревшее, не сочетающееся между собой, но ему ни за что не разрешат взять всё и выкинуть. Всю эту коллекцию хлама. К вечеру приезжает брат, и они вдвоём курят на заснеженной открытой веранде. — Нужно проявлять уважение. Юнги закатывает глаза. — Расскажи мне что-нибудь новое. — Терпи. Все видят твою кислую рожу, и в ней нет ничего приятного. Джинхёк внешностью пошёл в отца, у Юнги — лицо матери. Оно нежное, с тонкими чертами, и было бы привлекательным, если бы он улыбался или хотя бы был расслаблен. Юнги щёлкает ногтём по фильтру сигареты, стряхивая пепел. — В доме пахнет пылью. — Так приберись. — Я прибрался. И всё равно. Затхлость. — М-м. Почисти себе мандарины, я привёз тебе ящик, — уголки губ Джинхёка чуть изгибаются. — …Спасибо. Новый год — это семейный праздник. За большим столом становится тесно, и одного взгляда на специально вытащенный и отмытый сервиз, на наполненные салатницы, блюда и тарелки — достаточно, чтобы понять, что даже вчетвером им всё это не съесть. Мама наряжена в платье, папа кряхтит, пододвигая стул, Джинхёк одёргивает рукава отглаженной рубашки, Юнги смотрит в экран телевизора остекленевшими глазами. Вопрос, возникающий в голове, риторический — почему здесь, сейчас, с близкими, вокруг столько всего, что его так раздражает?.. Какой же нужно быть скотиной, чтобы благодарность родным затмевалась собственной мелочностью? Вышитые цветы на скатерти — ему не нравятся. Золотая кайма на фужерах — пошловата. Кружево салфеток. Скрип половиц. Жёлтое освещение. Разваливающиеся тапки. Бессмысленные разговоры и одни и те же истории, пересказанные уже бесчисленное количество раз, натужный смех, неубедительное веселье. Обязательная съёмка, общие фотографии. Торжественные и витиеватые тосты. Утомительно. Делиться новостями Юнги тоже не хочется. Все эти ментальные прощупывания, выводы о его действиях, словно он ждал оценку или просил совета. Поэтому Юнги, как всегда, немногословен. Отец же, как и всегда, быстро напивается, становясь развязным и грубым. У матери, как всегда, блестят глаза, когда она крепко сжимает его руки в своих. Джинхёк, как всегда, находит повод для того, чтобы улизнуть ненадолго вместе с братом. Он дарит младшему огромный календарь, состоящий сплошь из квадратов — количество недель, от первой до предполагаемой последней — сто лет, на плотной бумаге. — Наглядно это воспринимается иначе. Вычеркни ряды уже прожитого. Подумай над тем, как проведёшь время в будущем. — Забавно. Знаешь… Каждый год мы отмечаем свои дни рождения. Это известная дата. Юнги чиркает ребристым колёсиком зажигалки, поднося огонёк к сигарете, и делает глубокий вдох сизого дыма. — И? — И каждый год, где-то сокрыта и дата смерти, которую однажды будут отмечать за нас уже другие. Может быть, я умру тридцать первого декабря. Или первого января. И никогда не узнаю об этом. Я просто проживу эти дни, ни о чём не подозревая, до того самого, последнего. — Господи Боже мой, бля. Ты опять драматизируешь. — Это моё хобби, — Юнги пожимает плечами, и в этот момент телефон вибрирует в его кармане. С таким же эффектом ему могли бы приложить дефибриллятор к груди, потому что сердце начинает болезненно биться. На маленьком прямоугольном экране — отвратительное качество и без того перегруженной сети, пиксельный Чонгук машет рукой с бенгальским огнём и сквозь помехи слышен смех, радостный и звонкий. Во всю мощь своих лёгких, отпихивая Чона, другой, родной, кричит из Пусана: — С НОВЫМ ГОДОМ, ЮНГИ-Я!!! Это так банально. Так предсказуемо. Это было так необходимо. Лицо Юнги буквально расцветает широкой улыбкой, его щёки розовеют, а взгляд теплеет. — Минни… — произносит он так тихо, что не слышит даже Джинхёк, тактично оставляющий наедине с телефоном. Красиво выложенную еду, разворошенную щипцами, перемещают в контейнеры, упаковывая и выстраивая на полках холодильника. Взрослые дети убирают со стола и моют посуду под приглушённое бормотанье телевизора. Вспышка радости сменяется плохо сдерживаемой яростью, судя по тому, как сильно Юнги сжимает мыльную губку и со скрипом трёт бокал, что вот-вот треснет. — Тебе всё не так, да? Всё не так? Прекрати быть таким чёртовым эгоистом. — Мне бы хотелось действительно им стать хоть когда-нибудь. — И что тогда? — Меня бы тут не было. — О, отлично, просто замечательно! Заебись, Юнги. Ты рассуждал о своей смерти, а о родителях ты подумал? Сколько им осталось? Неужели тебе действительно не хочется провести время с ними? Оставшееся время? — Какая же… Хуйня. Перед смертью абсолютно все равны, они могут пережить и меня, и тебя, ты, блять, не понимаешь этого, что ли? Почему я должен жить не ради себя? Почему я живу не своей жизнью? Потакая. Не в своё удовольствие. — Прояви. Чёртово. Уважение. — А когда его проявят ко мне?! Окей, родных не выбирают, да? Кровные родственники, семья. Это данность. Но я тоже пытаюсь создать свою семью. И на этот раз я делаю выбор. Осознанно. — Не начинай, пожалуйста… — Да сколько уже можно! Почему никто из вас не относится к этому серьёзно, когда для меня ничего важнее и нет?! — Ты хочешь сказать, что ставишь его выше… — О, произнеси его имя. Не бойся, от этого не станешь каким-то не таким, таким, как я. Давай, Джинхёк. Это первое, что я произношу по утрам. Всегда. — Да вы вместе не так уж и долго. — Ага, и поэтому-то я не могу справлять с ним новый год? Просто потому, что с родителями связь дольше? Или потому, что вы отрицаете нашу с ним связь, не принимая её? — Связь, — фырчит брат. — Ах, любовь. Это любовь, чёрт возьми. Вы говорите, что любите меня, а я не могу при этом привести в дом того, кого люблю я. — Бля, Юнги. Тебе обязательно тащить его сюда? — Нет. И мне здесь быть тоже не обязательно. — Послушай… Это всё сложно. Но ты не прав. — Ага, конечно. Да. Да, я разбиваю сердца маме с папой. Не знакомлю с хорошенькой девушкой и не обеспечиваю потомством. Как будто бы мы королевских кровей, что наследуют престол. Дерьмо какое. Юнги вытирает руки полотенцем и чешет лоб изгибом локтя. — Я устал. Не хочу с тобой ссориться. Спасибо за календарь, я непременно сделаю выводы. — Иди спать. Я не злюсь на тебя… — Угу. Горечь разочарования. Юнги подходит к лестнице, ведущей на второй этаж, когда Джинхёк вдруг продолжает: — А как бы ты хотел? Вообрази, вот нас пятеро за столом, и что? Даже при условии, что все бы вас приняли? — У меня была бы не кислая рожа, потому что веселье бы стало настоящим. Он умеет создавать праздник, атмосферу. Маме бы понравился Чимин. И тебе тоже. Да и папе… Он хороший человек, Джинхёк. Он самый лучший из всех. Но вы не даёте ему и шанса, чтобы убедиться в этом. Никто из вас не рад за меня. За нас. Юнги вымотан и разбит. Он подтягивает колени повыше, лёжа на боку в кровати и вдевая наушники в уши. Ему нужен ещё один звонок. С закрытыми глазами ему кажется, слыша голос, что Чимин сейчас рядом. Они используют одинаковый парфюм, Мин зарывается носом в ворот футболки, вдыхая не пыль и затхлость. Чимин сонно, тихонько напевает в динамик своего телефона. Это колыбельная, и он засыпает под неё, убаюканный. Утром мама и Джинхёк обсуждают его на кухне. Когда-то давно Юнги испытывал особенный трепет с первым рассветом в наступившем новом году. Был полон целей и радостных ожиданий. Верил во что-то эфемерное. В себя. Сейчас, подпирая лопатками стену, он трёт подбородок с пробивающейся щетиной и морщится от откровенных доносящихся до него слов — в принципе, ничего нового, его опять называют капризным и депрессивным ребёнком, витающим в облаках. Это уже даже не унизительно, это привычно, такой образ сложился о нём у родных. Юнги не нравится, каким они его видят. Ему не нравится тот Мин Юнги. Как будто бы ему всё ещё лет тринадцать, и все приобретённые заслуги — ничто. Он не хочет такую реальность, в которой с таким убеждением его, якобы, знают. «Безынициативный», «Пассивный», «Инертный «, «Лишённый амбиций», «Мрачный». Юнги оплачивает все родительские счета, со скандалами заменяет пришедшую в негодность технику и искренне не понимает, какого, собственно, хуя. Он идёт курить на голодный желудок, накинув куртку поверх пижамы. Капризный ребёнок? Пусть. В семье Мин принято делать вид, что все алкогольные вечера — это сон. Болезненные темы не поднимаются вновь, позволяя им утонуть, и ошмётки разговоров всплывали лишь в обсуждениях за спиной. Если мама перемывает кости детей с подругами, то это в равной степени может быть как хвастовство, так и жалобы. Чёртова тяга причитать и заламывать пальцы, разбирая на атомы среди жадных до сплетен своих и чужих. Юнги бы предпочёл получать претензии в лицо, и ему сложно быть искренним, когда мать, поглаживая по голове, смеётся: «Мне просто хочется немножко поворчать, не задевая тебя». Юнги приоткрывает рот, и дым, завиваясь, плавно вытекает наверх. Наверное, от сигарет и то меньше вреда, чем от этой херни с лживым: «Мы же любя!». За завтраком его ожидаемо подташнивает. Юнги замедляется и абстрагируется. Он ни о чём не думает, когда счищает снег с дорожек. Когда он играет с отцом в го, то сосредотачивается только на положении камушков на доске. Он едва успевает отдёрнуть себя, когда заносит палец, чтобы отправить Чимину длинное сообщение о том, как его всё достало и он хочет домой. Боже, нет, он не станет жаловаться, не будет таким же, как его родственники. Юнги стирает текст и пишет новый, задавая вопросы. Чимин присылает ему фото — стоя в профиль, придерживая рукой надутый живот. «Я поправился на два килограмма!» «Отлично, люблю тебя теперь на два килограмма больше.» «Оо! Что-то случилось?» «М?» «Я тоже скучаю. Люблю. Сладкий пирожочек: 3» «Боже мой. Ты всё ещё думаешь о еде, Чимин-а!» «А вот и мой Юнги))))))» Отец поджимает губы, разглядывая мечтательную улыбку сына, уставившегося в телефон. Опасность заключается в том, что чем дольше ты находишься в окружающей среде, тем легче адаптируешься, привыкая к ней. Обои вроде бы уже и не такие уродливые. Скол на тарелке не мозолит глаза. Подтрунивания почти превращаются в добродушные шутки. Пыль забивается всё глубже в лёгкие. Юнги постоянно хочет спать, а проснувшись, теряет счёт времени, наблюдая за тем, как кружатся в воздухе снежинки. Ровно с таким же интересом он смотрит и в экран телевизора. Оцепенение, отупение. Почти никаких чувств, чтобы не сорваться. Тикающие часы он снимает посреди ночи со стены и прячет, зарывая в стопке запасных одеял в шкафу. Когда маленький отпуск подходит к концу, Юнги собирает вещи и постепенно приходит в себя. В глубине зрачков вспыхивает нетерпение, и в груди разливается сдерживаемая до этого тоска. В спортивную сумку летит скомканная одежда, провода и футляр для зубной щётки. Господи, эту ночь он проведёт не на узкой кровати прежнего себя, того, с брекетами, социофобией, мизантропией, а на широкой и мягкой, пропахшей сексом и счастьем. Он почти пританцовывает, спускаясь по лестнице, и напарывается на строгий взгляд Джинхёка. — М-да. Покурим? Юнги притоптывает ногой по старым доскам, вминая в них снег. Пальцы чуть подрагивают, он уже представляет, как будет ими щекотать. — Неужели он действительно делает тебя таким счастливым?.. — Чимин. Его зовут Пак Чимин. Естественно, с собой ему складывают еду, куда больше, чем было бы нужно. От кислоты мандаринов уже покалывает язык, а его бы хотелось иметь в рабочем состоянии… — Мы будем скучать! Приезжай к нам почаще! Мама отпечатывает след помады на щеке. Родителям грустно. Юнги в одно мгновение прощает им абсолютно всё, понимая, что старики цепляются за прошлое, и оставляет их в нём. Когда-то они ведь тоже были молоды. Жили ярче, смелее. Теперь в их столетних календарях и правда не так уж и много осталось в перспективе. Юнги искренне их обнимает и улыбается, садясь в поезд, увозящий в Сеул. Он возвращается к самому себе. И… Чимин визжит, как маленький поросёнок, и, если честно, это прекрасный звук. Он запрыгивает на руки, покрывая всё лицо короткими поцелуями, и Юнги в ответ издаёт стон, не находя подходящих случаю слов — их слишком много, чтобы выбрать какие-то конкретные, выстраивая в определённом порядке, поэтому просто ловит губы Чимина своими, упиваясь их мягкостью. Сумки валяются на полу, дверь их квартиры приоткрыта, и пахнет до боли хорошо и знакомо, до головокружения. Чимин плавно опускается на пол, всё ещё обнимая, и неотрывно смотрит в глаза. — Ты дома. — Я здесь. — Хочешь принять душ? Или сначала поесть? Юнги утыкается носом в шею. — М-м… — Я понял, — хихикает Чимин, стягивая с него тяжёлое пальто с мокрыми пятнами растаявших снежинок. В спальне развешаны по периметру крошечные лампочки гирлянды, маленькая ёлка в горшке стоит на прикроватной тумбочке. Раздевшись до трусов, Юнги залезает под одеяло, утягивая Чимина за собой, переплетая с ним ноги. Ему жизненно необходимо — терапевтически, молча, полежать сейчас вот так вдвоём, вдыхая, осязая, видя. Наслаждаясь. Напряжение покидает плечи от лёгких поглаживаний, дурные мысли и тревожность отступают. Одно имя, один человек — так много значат для Юнги. Имея над ним такую власть… В знак протеста, в попытках не расклеиться окончательно, он кусает улыбчивого Чимина за нос, и тот только хмыкает. — Как всё прошло? — Прошло, и ладно. А у тебя?.. Из Пусана от семейства Пак младший вернулся на день раньше, вчера, потому что было необходимо выйти на работу. Поэтому он и не смог сегодня встретить на вокзале, придя домой со смены за двадцать минут до Юнги. Всё это не так уж и важно, главное, что они снова вместе. Вместе. Наверное, если однажды Чимин с ним порвёт, то Юнги морально погибнет. Все недели в столетнем календаре можно будет заранее смело зачёркивать. Юнги хочет, действительно хочет быть эгоистом хоть чуть-чуть, но не может не отдавать всего себя. Он не смеет прерывать его рассказ, внимательно слушая и блуждая ладонями по бархатной коже, почти невесомо, и когда дыхание Чимина сбивается, а слова застревают в горле, они снова целуются. И это, пожалуй, никогда не надоест. Всё дело в том, как именно Чимин это делает — тысячью разными способами. Сейчас он кружит своим языком вокруг языка Юнги, приоткрыв рот, не соприкасаясь полностью губами. — Дай мне его… Чимин мягко посасывает и облизывает, позволяя слюне стекать на подбородок — это мокро, это вульгарно, Юнги высовывает язык ещё дальше, расслабляя, и эта оральная ласка, навевающая весьма конкретные ассоциации, закономерно вызывает напряжение в паху. Чимин мычит, закидывая одну ногу на талию, чтобы прижаться плотнее. Становится так тесно и так жарко… — Это будет быстро, да? Я скучал, Юнги-я. — И совсем не трогал себя? — Нет… Мин открывает глаза, тут же подозрительно щурясь, просовывает руку между их телами, чтобы сквозь ткань белья обхватить тяжёлую мошонку, массируя. — О. Значит, у меня все шансы захлебнуться твоей спермой. Хочешь кончить мне в рот? — Боже, да, — Чимин цепляет резинку трусов, поспешно их стягивая. Толстый член тычется Мину в живот, пачкая капелькой естественной смазки. На щеках младшего расползается румянец, он внимательно, с предвкушением следит, как Юнги, не вытирая рта от слюны, перемещается ниже, оставаясь лежать на боку, и позволяет душить себя крепкими бёдрами, в первые секунды просто обнимая и глубоко дыша у лобка. Чимин особенно жадный до прикосновений по вечерам и ночам, он шарит под подушкой в поисках смазки и передаёт на половину полный флакон. Ему хочется, ему нужно, и он откровенно просит, прогибаясь в пояснице. Юнги смазывает пальцы, чтобы скользить ими между ягодиц и по нижней части члена. На заигрывания и поддразнивания терпения нет. Губами пряча края зубов, что впиваются в собственную мякоть, он вбирает гладкую головку, надавливая на неё языком, и одновременно вставляет самый кончик пальца на фалангу, проталкиваясь внутрь узкой задницы. Туман из похоти развеивается, сменяясь сосредоточением — синхронизировать движения рук и рта, ориентируясь по стонам и мелкой дрожи мышц ног. Это как… Играть на музыкальном инструменте, что звучит сладкими стонами. Чтобы научиться создавать мелодии из всхлипов и вскриков, понадобились часы практики. О подступающем оргазме Юнги узнаёт с одной ноты, расслабляя горло и поворачивая запястья, и глохнет, потому что Чимин сжимается весь, сдвигая и ноги, трясётся в конвульсиях, изливаясь густыми, вязкими каплями, как и обещано, в рот. … Юнги лениво облизывает саднящие губы и трётся щекой о бедро. — Ты так и останешься там? — отдышавшись, приподнимаясь на локте, Чимин поправляет светлые волосы старшего, что в полнейшем беспорядке. — Я бы здесь жил. Вот это и есть мой дом, между твоими коленями. Покрасневшая, мягкая кожа, распухшие края приоткрывшейся дырочки, плавные изгибы и твёрдые мышцы — всё, от пупка до копчика, тщательно расцеловано и местами облизано, не с целью повторно возбудить, а из желания занежить и самому убедиться, что Чимин вот здесь, под ним, с сияющими глазами, расслабленный и доступный. «Моё». Раньше, Юнги метил собственнически засосами, кусая и всасывая видные участки до фиолетово-бордовых гематом. Это потом он узнал, как хреново Пак переносит боль, и что и без того не собирается давать поводов для ревности. Был у них и период, когда Юнги относился как к иконе, совпавший с обострением фут-фетишизма. Ангельский Чимин ходил на педикюр и менял носки по пять раз в день, смущаясь и робко намекая, что не хрустальный, не фарфоровый, не рассыплется, что можно и брать, не только отдавая. Над этим Юнги всё ещё работает. Влюбиться в Чимина было также легко, как поскользнуться на льду и заработать себе сотрясение. Осознать после ментального падения, что из всех миллиардов людей, объект воздыхания тоже и по мужчинам, и абсолютно точно — взаимно влюбился, казалось нереальным. Юнги разбил лагерь археологических раскопок, выуживая из недр души прежние окаменевшие чувства и переживания, рефлексируя над сломанным, оплавленным и покрытым слоем пепла. В реальности это выглядело как медитация в чашку с кофе, и корявые записи в блокнот переосмысленных истин. Юнги ужасно боялся всё похерить и проебать, и писал себе напоминания. «Уважение ---> интерес ---> доброта ---> всё остальное (?)». — Юнги-я, пойдём в душ, а то так и заснём сейчас, потные. Чимин зевает, садится в кровати и демонстрирует чудеса своей гибкости, наклоняясь, чтобы поцеловать в лоб. — Не мешай мне думать о тебе. — Сделай это вслух?.. — Неа. Юнги нехотя слезает с кровати после щипка за сосок. Надо не только помыться, но и разобрать вещи, поставить будильники — подготовиться к завтрашнему дню полноценно. Чимин разглаживает морщины и излом нахмуренных бровей, вставая в ванной рядом под тёплые струи воды, мажет губами у виска, притираясь грудью к груди, рисует круги внизу живота подушечками пальцев. Юнги становится приятно и тепло. Его пик сексуальной активности приходится на утро — обычно, поэтому приходится идти на компромиссы, чтобы совпасть. Ласки приветствуются в любое время суток. Ударяясь затылком о кафельную стену, Мин напрягает пресс, чтобы быстрее кончить и сохранить остатки гордости, не съехать вниз позорно скуля, а твёрдо стоять на ногах и прерывисто, гортанно постанывать. Дело в том, что Юнги — обманщик. Его оргазмы всегда смешаны со стыдом, потому что в первом же пункте, что в плане «долго и счастливо» он облажался. Юнги любит Чимина, но не любит себя. Для себя ему лень готовить разнообразно и изысканно, мыться и бриться ежедневно, делать уборку при малейших признаках пыли, чистить обувь и стирать шнурки. До Чимина, не было смысла на всём заморачиваться и стараться, доводя до идеала. С Чимином, это всё становится ради него, от того и опасно. Без такой опоры, поддержки, мотивации, вдохновения, улыбки и одобрения, Юнги потонет в необходимом минимуме, с горем пополам преодолевая усталость. Юнги истязает себя гнетущим: «Я не заслуживаю, чтобы наслаждаться всецело». Он выдавливает шампунь на ладонь и тянется к затылку Пака, намыливая прядки и слегка царапая кожу головы короткими ногтями. — Я решил сесть на диету… — моргая слипшимися от воды ресницами, бормочет Чимин, наслаждаясь массажем. — Сейчас как дам тебе по жопе. — Ну-у-у! Не то чтобы прямо диета-диета, а правильное питание. При моём росте, лишний вес сразу видно, сам знаешь. Хочу привести себя в порядок. — Ты в порядке. — Но я так хочу. Мне комфортнее без пары нажранных килограмм. — …Ладно. Только без голодовок и истязаний, договорились? — Конечно! — И после того, как доедим всё то, что передала мне с собой мама… — Блин. — Там есть хороший шмат ветчины. Остальное можем отдать тем сектантам на соседней улице? — В церковь пресвятого духа? — Да хоть пресвятых анальных шариков. — Я, в принципе, не против есть еду твоей мамы. — Расслабься, я сам не в восторге, из-за обострившегося гастрита мне и правда лучше есть что-то полезное. — Опять под меня подстраиваешься? — Нет, какова наглость, а? Пак Чимин, имей совесть! Юнги цокает языком и закручивает волосы в пару рожек. Тэхён присвистывает, как только заходит в кофейню и видит на друге белоснежную толстовку с лого «FG». Ухмыляясь, Чимин демонстративно мажет губы мужским бальзамом, вертя чёрным колпачком с шанелевским логотипом. — Это тебя так на новый год задарили? — Привет! Да, это подарки. — Круто. Тэ диктует официантке свой привычный заказ, пока Пак помешивает длинной ложкой какао на обезжиренном молоке в высоком стакане. — А ты ему что вручил? Набор начинающего БДСМ-щика, я надеюсь? — Фу, нет. Для него я подготовил целую коробку важных мелочей, на которые он забивает… Всякие там стёкла для телефона, кейс для наушников, фартук, что смотрится совершенно сексуально на его бёдрах… — В общем, оба разорились. — Юнги считает, что к празднику нужно готовиться весь год. Он всегда так щедр, что я постарался соответствовать. — А я думаю, что ремни и наручники были бы актуальнее. — Тэхён-ааа… — Чимин откидывается назад, качая головой. В кафе мало людей, и всё же обсуждать такое прилюдно неловко. — Что такого? Давно пора превратить его в умоляющую сучку. Сломать весь самоконтроль и распахнуть врата Рая. — Давай о чём-нибудь другом поговорим? Как у тебя дела? — Мы буквально переписываемся каждый час, и ты помалкиваешь только о своём драгоценном. Рассказывай. Как у вас дела? — Ну… Хорошо? Он снова нагрузил себя работой. Встал пораньше, приготовил завтрак… …Приспустив пижамные штаны, быстро и умело довёл обоих до аритмии, оставляя Чимина отдыхать в кровати ещё минут двадцать, собирая ему с собой ланч-бокс и термос с чаем, с кучей ягод и мяты. Он добродушно посмеивался на сонное оханье взлохмаченного Чимина за едой, опираясь о стол локтями. Собранный, серьёзный, но при этом домашний и позволяющий себя видеть таким — только одному. — Приём, — Тэхён щёлкает пальцами. — А вот говорят же, что в любых отношениях один всегда любит больше, а второй он… Лишь позволяет себя любить?.. — Да всякую херню говорят. — Просто… — ковыряя ногтём щербинку на деревянном столе, Пак тяжело вздыхает. — Мне бы хотелось быть тем, кто любит. — У тебя всю инициативу забрали? — Типа того. Поводов для доказательства мало. Я их придумываю! И говорю, и показываю, но Юнги всегда любит меня больше. — Вы такие сиропно-сахарные, Господи Иисусе. — А почему ты считаешь, что ему понравится БДСМ? — Это же классика. Ваша модель отношений. Неуверенный в себе чувак с загонами, что доказывает себе и всем вокруг, что чего-то стоит, упахиваясь на работе, а когда находит себе пару, проявляющую хоть чуточку симпатии, облизывает с головы до ног и балует, боготворя. Тэхён смотрит в окно, будто за стеклом показывают фильм. Он вдохновлённо вещает, кивая своим мыслям. — И вот на самом деле, весь из себя суровый и сильный, он мечтает о том, чтобы его любили так, чтобы было аж больно и до слёз. Чимин крепко сжимает стакан с какао, застыв со скептически выгнутой бровью. — Ни за что в это не поверю. Чимин сплёл пару венков из веток нобилиса, украшая квартиру. Развесил ёлочные игрушки перед своим отъездом. Звонил в Тэгу, делился происходящим. И он чувствовал через сообщения, как Юнги отпускало, как он успокаивался от внимания. На секунду в сознании вспыхивает образ любимого — стоящего на коленях, со связанными за спиной руками, низко опустившего голову с кляпом во рту и слезами на щеках. — Нет, это не сработает. Нет. — Чему ты сопротивляешься? — Мои познания о такого рода игрищах ограничиваются тремя цветами, что красный это стоп, зелёный продолжай, а жёлтый… Чего там? Притормози? Но, мало того, что я не опытный, я всё же считаю, что нельзя с не проработанными психологическими проблемами ввязываться в подобное. Можно ведь навредить не только физически. — Психологические проблемы? Чимин набирает полный рот какао, надувая щёки, уже жалея, что проболтался. Дело в том, что Чимин не слепой, и за годы совместной жизни научился замечать, что причина резко меняющегося настроения Юнги — он сам. То покрываясь коркой льда, то растекаясь лужей, Юнги никогда не повышает голос и ни в чём всерьёз не винит, но отчего-то мучается. В соцсети с сегодняшнего дня висит непринятая заявка в друзья от Мин Джинхёка, а среди контейнеров от мамы они нашли пушистые варежки маленького размера — как раз на ладони Пака. Что со всем этим делать, не ясно. Чимину хочется, чтобы хорошие мгновения застывали, как в снежном шаре, чтобы можно было перебирать на полках, встряхивая вновь и вновь. Их долгую ночь перед новым годом. То, как на прощание, выходя из подъезда, Юнги, сплетя пальцы с Чимином, поднимает их руки и целует в тыльную сторону ладони. Его взгляд, полный нежности и обожания. Пак натягивает рукава толстовки до костяшек, и, наконец, сглатывает какао. — Мне кажется, что что-то не совсем так. Но сексом это не решается. — Заведите собаку, чтобы не зацикливаться друг на друге?.. — Тоже нет. Вероятно, нужно больше времени, чтобы наладилось окончательно, вот и всё. Юнги ненавидит корпоративы, начиная от официального, требуемого вида, и заканчивая пьяным смехом окружающих. Он терпит пустую болтовню, явственно ощущая, как зря проходит время. Он мог бы самореализовываться, вместо этого. Пойти выпить с Моном, променяв всю компанию на друга. Или, вот этим самым чёрным, узким галстуком, обвивал бы запястья Чимина… Почему-то на стыке нынешнего года и прошедшего, празднования паршивые. Объективно, все атрибуты есть — мишура, алкоголь, закуски, поздравления, бантики на коробках. Но. Юнги выходит во внутренний двор, накинув на плечи пальто, и прикуривает сигарету, замирая. Как же его бесят отутюженные стрелки на брюках… Дырявые джинсы юности были лучше. Ещё было ссаное виски, дешёвое и обжигающее горло, не то что нынешний, благородный, янтарный напиток. Юнги тогда мечтал уехать из дома. И чтобы было тепло. Чтобы краска так быстро не смывалась с волос, и пирсинг в каком-нибудь интересном месте. А, кстати… — Эээээй! Юнгииии, — покачиваясь в дверном проёме, Сокджин зажмуривается, и встаёт ровно. — У тебя есть дети? — Нет. — Вот поэтому праздники и стали фуфлом, точно тебе говорю. Пока малышам рассказываешь сказки про Санту, подсовывая подарки под ёлку, то сам веришь в чудо. А когда ты взрослый и ждёшь чего-то… То всё — в пизду. Джин со вздохом разворачивается, уходя обратно. Юнги психует, и случается несколько вещей. Во-первых,… Он едет на следующий же день в салон, прокалывая сосок и вставляя титановую пока штангу. Выбривает виски. Пишет Паку, чтобы принял заявку Джинхёка. Звонит матери, говорит про изжогу и переход на сторону зож-ников, «Так что я ел в последний раз твои лучшие блюда с тем количеством масла и специй, ма». Спрашивает и про миленькие варежки, в которые не влезет при всём желании, и поражённо слушает: «Ну, может, тогда, твоему, эм, он же ведь, ох, меньше?». — Его зовут Пак Чимин. Чимин в совместный выходной был засунут в новую пижаму со снежинками и оленями, и закинут в ворох одеял и подушек на полу. С пакетом карамельного поп-корна в руках, и кувшином глинтвейна на низеньком столике, он беспечно улыбался, когда Юнги, развалившись рядом, включил рождественский фильм. — Завтра мы едем на ферму животных. Это типа как зоопарк, только меньше и толерантней. — Лояльнее? — Там лучше. Ещё я на пилатес записался. И бокс. По вечерам в понедельник, среду и четверг буду занят. —…Так. Это всё? — Ммм. Хочу попробовать снизу. «Грёбанный Тэ» — почему-то шипит Чимин, закашлявшись. — Окей, любимый, я тебя услышал. Мы это сделаем, когда ты будешь готов. — Во вторник. — Какая серьёзность! — Чимин закатывает глаза, и хохочет. — А с наручниками хочешь? — Иди-ка сюда, — распахивая объятия, Юнги притягивает к себе, и зажимает шею Чимина в изгибе локтя, потираясь носом о затылок. — Мы обсудим всё позже. «Тэхёёёёёёёёён бляяяяяяяяяяяяяяяять» «???!!! Было?!!!» «Он реально рыдал» «Вы в порядке?!» «Ну, после всего он шлёпнул меня по жопе и попросил позаботиться о себе, чтобы я протёр, и всё такое… Не привычно. Я был главным со всей ответственностью и ОТДАВАЛ ЛЮБОВЬ И УЖИН В ПОСТЕЛЬ» «…Иисусе» — Давай-ка ещё разок? — А ты не устал? — Да не особо…