возглас лютика.

прошу, живи. так, чтобы никто об этом — не пел без болтовни: мертвеца с мертвецом, о том, что это предел.

синекдоха — салют

***

— слишком громко смеешься, дазай. — в пытках зажечь проклятую зажигалку, которая на истощениях своего масла совсем слегка выдавала огонек, осаму ловко перехватывает чужую ладонь, слегка сплетает со своей, а после сего - умело ворует зажигалку, одаряя ладонь одасаку поцелуем. кратким, но максимально нежным и осторожным, дающим надежду на будущее. он — поджигает чужую сигарету своим прибором, выдавливая смешок, но ничего не говоря. он смотрит на усталые, стеклянные глаза, что были совсем опустошены, но блестели как море. большое, просторное. раскидистое! с белоснежными парусами... но этих парусов тут не было. в этих глазах - совсем не отражались блики, а он — глупо улыбался оде. — не так уж и громко. — чуть тише обычного срывается с уст шатена насмехающаяся интонация по отношению погруженного в себе оды. мужчина с рыжеватым оттенком волос, вдруг заострил внимание на несчастном, подбитом жизнью после очередного дела, несчастное тело, что так болит. он аккуратно ухватывается за чужое предплечье, убирает на миг сигарету со своих обкусанных губ с привкусом крови и алкоголя, тянется, одаряет легким чмоканьем щеку товарища, продолжая глядеть на улыбку его. глупую, расплывчатую, совсем детскую. такую, словно какой-то мальчик только что подрался с кем то, а тем самым заполучил ведерко или конфету. он зарывается в чужие волосы, а после прислоняет к своей груди темновласого. он снова смеется. — ты схож с лютиком. — забавное сравнение приводит мужчина, закуривая. — да вот только лютики так же ядовиты, как и твой смех, осаму. на них никто не ведется. — выдыхая беззаботно дым, обратно сигарету в уст свой сует, другой рукой зарываясь в волосы расслабленного напарника. — ...а ты? — взгляд поднял, одаряя неким, неподдельным интересом друга любимого. — почему ты на лютик повелся? — волосы чужие вдруг стал накручивать на палец, малость самую дергая, как ребенок. раздражаясь, ода поддался бы желанию схватить эту руку и опустить, но портить такой момент... — лютики красивые, дазай. они привлекают. вне зависимости от того: ядовиты они, или нет. так работает со всем живым, в том числе и змеями, которых люди держат как котенка или щеночка. — одасаку, причем тут змеи? — возмущение якобы выражая, он чужие щеки с двух сторон взял, заставляя сигарету пасть, а губы сложиться в забавную уточку. — ...ничего особенного, обычное сравнение. — цокает языком, а после получает поцелуй короткий в губы. — вот знаешь, я бы умер за тебя... — чужую речь перекрывают очередным поцелуем, кажется, полным безразличия, как и сами мужчины. — я вроде намекал на то, что раньше, чем от старости, ты не умрешь? — ода-кун, — ноет недовольно, подавно вжимаясь в грудную клетку любовника. — ты же меня знаешь, в один момент я... — никаких в один момент, лютик. — это смешное прозвище. — я заметил. — сигарету новую меж пальцев берет, ко рту подносит, да зажигает, одаряя легкие новой порцией яда. — может, ты мне еще и венок сделаешь? из искусственных лютиков. как на похороны, знаешь! или, быть может, брошь? заколку? — обязательно сделаю, осаму. обязательно, можешь в этом не сомневаться. — а вдруг не успеешь? а вдруг я... ну, умр- — даже не мечтай. только после меня. — окурок злосчастный выкинув, бессильно жмет к себе товарища, зарывая ладонь в волосы чужие, да поддаваясь ласке, как ребенок, глаза прикрывает. — но я не уйду. я люблю тебя.» — так и не сделал. — березой прогибаясь над товарищем раненым, в силах последних слезы удерживать, тяжелехонько начинает дышать. осаму дазай потерял ритм дыхания, а попытки наладить словно усугубляли все. руки, коими придерживал он любовника своего, что меркнет, как светлячок. он глухо улыбку давит, ладонь помертвевшую к щеке чужой прислоняет, в последний раз гладит ее. — знаешь, осаму. — выхрипывает, давится, слезливо кряхтит из последних сил, — убийство, то и есть порок таких людей, как мы. лучше проживи это бытие так, как хотелось тебе. живи так, чтобы о тебе никто, никогда не пел. — улыбка сползает с лица, глаза плавно пустеют. — прости, что ты так и не получил свой венок, лютик. — очи мерклые смеркаются конечно, как станция метро, полная шума. такого же, как и в голове осаму. конец? это тот конец, которого так ждал ода? — одасаку... — длительное молчание, пребывания в одиночестве. слеза плавно скатывается с уголка глаза, а губы трясутся. здание становится тихим домом, а слезу, в последний раз, утирают пальцем, оставляя нелепое пятно крови. рука падает, истерия подавляется из последних сил, а внутри что-то умерло. пробивающее дно осознание — заставляет рыдать, но он не отзовется на жалкие взрыдания и мольбы остаться с ним, с мафией или кем-то, о ком осаму мог не знать. он не позволял себе слез и не позволит. но убиваючи себя внутри, познаешь: все было прожито как в тумане, пугающе скрипящей, детской, забытой качелью. — ...одасаку. — тишина. никто больше не ответит дазаю. никто больше не услышит этого имени. теперь он полностью один, наедине со своими мыслями, плавно скитающимися от одной к другой. и возможно, это была ошибка. ребячья забава, понесшая за собой последствия для лютика.