Передайте это Гарри Поттеру, если вдруг его встретите

Он сходит с ума. Буквально каждой частичкой своего тела, он чувствует это. Он не чувствует жизни, не чувствует ног, рук, он не чувствует желчи, вырывающейся изо рта, не чувствует слез, не чувствует губ, которые потрескались из-за постоянного облизывания и рвоты. Но он чувствует то, как сходит с ума, как из него вытекает вся человечность, как он уходит в себя без надежды вернутся. Как он тонет и не собирается себя спасать, потому что не умеет (читать как:не хочет). Именно поэтому ему абсолютно не стыдно, когда он посреди ночи шаркает тапочками у выхода из спальни и направляется хоть куда-то, где его точно не найдут. Надёжность обозначает всё: защиту, безопасность, спасение. Нет ничего странного в том, что спасение отзывается во внутреннем голоде. Зачем есть и пихать в себя еду, если там, в грудной клетке - беспросветная пропасть, куда рукой подать. Но ему это нравится. Нравится эта темнота, это чувство бессовестности, этот яд, жалящий его изнутри, эти нитки, выдергивающие последние нервы. Ему нравится так себя чувствовать, ему нравятся судороги и онемения пальцев. Он ловит чуть ли не самый настоящий кайф, когда захлёбывается и всплывает обратно. Он топит себя и топит, сует в рот таблетки переменчиво с пальцами и каждый день, постоянно, сука, живёт. Он наслаждается своей безысходностью и глубиной своего отчаяния, ловит дичайший, как и сам он, адреналин когда откашливается от воды в лёгких. А потом к нему приходит его враг-друг-соперник-ятебяненавижу-ятебяспасу. Ловит в коморке, заставляет говорить, бьёт по щекам, трясет его за плечи, кричит, потом тысячу раз просит прощение, обнимает, успокаивает. А Гарри, как бы это ни было странно - смешно. Он сам по себе смешной. Ему смешно смотреть в это испуганное лицо, видеть его руки в крови, его беспокойные глаза, его шокированные глаза. Он смеётся в голос, когда тот говорит о том, что его обязательно спасут, что ему помогут, что всё будет хорошо, что он, сука, рядом. Гарри не верит. У него сотня истерик, пятьсот бессонных ночей, триста панических атак и тысячи порезов за спиной. У него разрушенная жизнь, поломанная молодость, искаверканная душа и прошлое, нависшее клеймом. У него двести ночей, проведенных наедине с чем бы то ни было. И Драко улыбается, когда это слышит. Улыбается, блять. Надеется, что в нем осталось хоть что-то живое, хоть малейшая надежда на спасение. А потом Гарри продолжает свою фразу, и ему больше не смешно, потому что ночи проведены не с сокурсниками, не с друзьями. Они проведены бок о бок с унитазами, с кустами, с коморками, с пакетами, с уколами, с разными лезвиями и с шрамами от ожогов. И Гарри, блять, всё ещё смешно. Он улыбается, рассказывает так, будто очень счастлив проводить так свою проебанную жизнь, а Драко больше не поддерживает его эмоции. Он хмурится, плачет, воет, обещает за него всем всем отомстить, клянётся на собственной шкуре, что сдерет все, что нужно будет, чтобы его спасти. Но Гарри не будет им, если поверит. И всё ещё молчит в темноте бесчисленных комнат, не делая ни малейшего шага в сторону. А потом происходит что-то, что переворачивает в его голове всё. Вот он, сидит и задыхается на грани с реальностью, дерет ногтями сырую плитку, тихо всхлипывает и воет при одном только намеке на приближение. И теперь Гарри уже не весело. Ему уже не хочется улыбаться или смеяться, у него уже пропало желание уходить в темноту каморок. Теперь его прошибает током при одной только мысли, что же пришлось пережить Малфою и только тогда он понимает, о чем тот говорил все это время. О чем он клялся на собственной крови, что он обещал. И у Гарри сомнений не было: за Драко не жалко даже в очередной раз убить.