Я – Учиха

Дом Кушины был тёплым как печь, и это ощущалось в приглушённом свету ламп, в мягком скрипе половиц, в запахе свежего теста и в плетёном одеяле, свисающем с кресла у окна. Сегодня кухня была центром вселенной. Длинный низкий стол, украшенный фарфоровыми чашками и парой блюд с пирожками, окружили женщины Конохи. Мужья у всех были на постах, дети вне дома, и это давало им роскошь: говорить только о себе, без постоянных перебиваний «мама, мама». Первой явилась Микото. Как всегда тихая, аккуратная, в черной миди юбке и серой футболке, со складной сумкой с домашними угощениями. Её походка была мягкой, а улыбка спокойной, как утреннее небо. Рядом с ней Эйми Учиха, мама Хитоми, высокая, чёлка набок, пучок аккуратно собран, на лице её фирменная полуулыбка и приподнутая бровь. Эйми вошла, оглядела комнату и присела у столика, как будто села на трон, который сам по себе не требовал короны. За ней, стуча каблуками и не скрывая задора, зашла Аика Яманака, мама Аи. В ярко желтом платке чуть длинее колен, с сумочкой, полной маленьких сюрпризов для всех, она словно приносила с собой частичку праздника. Цуме Инузука ворвалась громко и уверенно, будто тащила ветер за спиной, её взгляд был живой, а смех голосистый и заразительный. Ешино Нара появилась последней, тихо и чуть уставшая, у неё был тот тип спокойного сарказма, который так часто выручал в разговорах с мужьями. — Ну что, — воскликнула Кушина, выставляя перечень пирожков, — кто за что отвечает? Я готовила тесто, Микото принесла зелёный чай, Аика десерт, а Цуме... Цуме принесла настроения, как всегда. — И шоколад, — вставила Аика, уже распаковывая коробку с мини-тортиками. — Только не жалуйтесь, что я принесла сладкое. Мы же не на диете. — Диета? — усмехнулась Цуме. — Моя диета называется «если собака не убежит, значит, не моя проблема». Женщины расселись вокруг стола, разговор сразу взлетел, был лёгкий, быстрый, полный тех мелочей, которые только матери умеют превращать в связный рассказ. Они обсуждали простые, то, как кто-то пожаловался на скрип ворот у соседей, кто-то поделился рецептом маринованных грибов. — Киба опять рассорился с деревенской кошкой, — громко поведала Цуме. — Словно это кошка виновата, что он пытается её приручить. Принёс домой полно лап и шерсти, и гордо называет это наградой. Микото посмеялась, — Киба такой прямолинейный. Но знаете, у него большое сердце. Он просто не умеет по-другому его показать. Эйми, ковыряя пирожок пальцем и делая вид, что она безразлична, посмотрела на всех: — Мой Иошайо притащил сегодня на ресепшн стопку бумаг и ушёл в ночь. Думаю, он скоро начнёт жить в конюшне. — Это у них, наверное, генетическое, — пробормотала Ешино. — Мой Шикаку так «занят», что вчера забыл, где оставил шину своего сына. И всё, — она саркастично подняла бровь. Смех, наполненный дружеской подколкой, разлился по комнате. — А вы заметили, — вдруг сказала Аика, глаза её искрились — что наши дети стали взрослее? Не так, как раньше. Они теперь... обсуждают амбиции, о которых раньше никто и не думал. Моя Аи уже со мной свадьбу обсуждает со своим Нара. — Это хорошо, — ответила Микото, — дети должны думать головой. Но иногда мне хочется заткнуть все эти разговоры и просто вернуть их в то время, когда игры были важней стратегий. Разговор смягчился, всплыли воспоминания о собственном детстве, о том, как любили играть у реки, как бояться грома, а потом утешали друг друга под пледом. Каждая история проходила через призму материнской заботы: услышишь её от одной, а потом второй добавит то, что считала важным. — Знаете, — сказала Кушина, — я вчера видела Наруто. Он был весь в карамели от сладости, которую ему дали на тренировке. Вспомнила, как он бежал по улицам, крича, будто мир принадлежит ему. Иногда я думаю, что в нём есть что-то от самых добрых сумасшедших, и это прекрасно. — У нас у всех свои сумасшедшие малыши, — согласилась Ешино, — но это делает их живыми. Иногда я думаю: «Боже, почему моему Шикамару лучше поспать, чем играть, как все дети? Почему для него это нормально?» Но потом он возвращается ко мне с таким видом, будто спас мир, и я понимаю, что у него свой путь. Разговор перетёк в более личное русло. Стол стал как бы центром откровений, каждая женщина говорила то, что обычно оставалось в её голове. — Я волнуюсь, — тихо призналась Эйми и, будто сжалась, посмотрела на чашку с чаем. — Порой кажется, что мир меняется слишком быстро. Я хочу, чтобы мои дети были счастливы, но не потеряли себя в этой суете. — Так делай, что можешь, — мягко ответила Микото. — Любовь и порядок. Иногда этого достаточно. — И ещё умение смеяться над собой, — добавила Кушина, подмигнув всем. Темы сменялись одна за другой: правда о первой любви подростков, трусость перед экзаменами, первые подработки, когда дети становятся старше. Иногда разговор переходил в шутки, иногда — в грусть, но всегда, как магнит, возвращался к тому, что их объединяло: дети, дом, маленькие и большие радости. — Знаете, — сунула нос Аика, — малышка Аварон и Саске-кун постоянно ходят вместе за ручку. Я случайно натыкаюсь. Но за ним розоволосая подружка бегает, и Саске смущается. А мне кажется, это предвестник того, что у них будет очень грустный для одного из них треугольник. — Мой Саске и Аварон-тян за ручку ходят? — посмеялась Микото, и Эйми кивнула. — Да, я наших деток недавно застала за тем, как Саске ей косички плетёт. Очень бережно относится. — Их ожидает большая любовь, — умиляясь, сказала Аика. — Или дружба, — возразила Цуме. Кушина кивнула. В какой-то момент Ешино задала более серьёзный вопрос: — А вы не боитесь, что мы даём им слишком много свободы? — Свобода это ответственность, — ответила Микото. — И мы должны учить их не только летать, но и приземляться. — О, какие философы сегодня, — усмехнулась Кушина. — Но это правда. Иногда дети берут больше, чем готовы нести. Наша задача дать им рюкзак и карту, но не нести их за них. В комнате повисло краткое молчание, и в этом молчании каждая думала о своём: о сыне, который стал тише, о дочери, которая вдруг выросла, о своих усилиях, которые казались такими малыми рядом со всем миром. Но смех вернулся: кто-то предложил игру «угадай ребёнка по каше», другой рассказать самую смешную историю из детства. После чая разговор переместился к практическим вещам: кто может починить крыльцо, списку лекарств, которые стоило иметь в аптечке. Кушина достала блокнот и записала всё это аккуратно, будто они составляли план спасения мира. — Договорились, — сказала она, ставя галочки. — Если что, мы вместе. Все. День и ночь. Они знали о подлых слухах и о тех мелких бедах, которые могли рано или поздно коснуться их детей. Они не захотели драматизировать, но приготовились действовать. Ночь шла, и разговоры становились более интимными. Микото поведала историю о том, как Итачи в детстве принёс домой первую нарисованную им картину и гордо заявил, что станет таким, как его дедушка. Все смеялись, представляя серьёзное лицо Итачи-малыша. Эйми вдруг улыбнулась так мягко, что Микото поймала её взгляд. — У вас так тепло, — сказала Эйми, — когда вы вспоминаете. Мне кажется, что в этом доме какая-то магия. Как будто здесь всё может вырасти. — Магия это чашка чая и люди, с которыми можно разделить её, — ответила Кушина. — А иногда это просто кто-то, кто подаст платочек, когда ты плачешь. Этот ответ вызвал тихие всхлипывания и улыбки. Они разговаривали ещё долго, например о том, какую книгу стоит прочитать подросткам, о том, как объяснить детям, что страх не приговор. Каждая реплика была соткана из житейской мудрости, острой и нежной одновременно. Когда часы приблизились к позднему вечеру, женщины потянулись, собирая оставшиеся чашки. — Пойдём, — сказала Эйми наконец, и в её голосе было и решение, и приглашение. — Обязательно, — ответила Кушина. — Завтра у меня субботняя пекарня, приходите. Возьмём на себя пару пирогов и раздадим соседям. Они встали, расцеловав друг друга на прощание и, одна за другой, покинули дом Кушины. На крыльце их ждал прохладный вечер, звёзды вышли ясные, как обещание спокойной ночи. Каждая мать уходила с теплом в груди, немного легче в душе, потому что знала, что если беда придёт, они будут рядом. И это было важнее любых страхов и сомнений. В кухне остался запах чая и пирожков, а на столе следы их разговора: листочки с записями, несколько пустых чашек и уют, который нельзя было упаковать в коробку, но который можно было оставить в памяти до следующего вечера.