Я – Учиха

Хитоми шла по комнате с чашкой едва тёплого чая и пыталась сосредоточиться на запахе жасмина, чтобы не слышать гул в висках, которых оставляли кошмары. Дом был тих, лампа в углу отбрасывала мягкий круг света, и в этом круге всё казалось знакомым и надёжным. Она оставила чашку на столе, как обычно, не доводя до края, и на секунду замерла: рисунок на столе, который лежал рядом с её блокнотом, был чуть сдвинут вправо. Ещё на секунду и в остальном всё тоже было чуть не на месте. Подушка на кресле была повернута на угол, крышка шкатулки сместилась, хотя вчера она помнила её аккуратно по центру. Хитоми не сказала бы, что испугалась. Скорее почувствовала тонкое неудовольствие, как от падающей ложки в чашке. Она наклонилась, поправила рисунок, прислонила ладонь ко льняной крышке шкатулки и прислушалась: ни скрипа в углах дома, ни шороха по лестнице. Ночь была ровная, и даже ветер, казалось, боялся мешать. Всё это заняло одну минуту. Минуту, в которой она позволила себе думать, что возможно, кто-то заходил сюда, пока её не было и возможно вчерашняя тень не только ее воображение. Но сразу же появились более внятные мысли: «Я слишком устала. После снов, каждый звук кажется значительным». Она улыбнулась себе и решила, что завтра, когда будет светлее, пройдется по дому и всё проверит. Сейчас отдых. Доставая второй тёплый кусочек хлеба, она не заметила, как за окном услышала шаги. Стук в дверь был лёгким, почти вежливым, и через секунду в прихожей показался Шисуи, в лёгкой тренировочной куртке, с той самой ленивой улыбкой, которая обычно рассредоточивала её мысли, как ветер рассекает облака. — Хито-чан, — сказал он, снимая обувь аккуратно у порога. Она прикусила язык, заставив себя не ответить остро, и указала на кресло. — Садись, у меня есть горячий чай и подозрения на ночные визиты. Ты хотел бы послушать? Шисуи уселся, сложив руки, и принял важный вид. — Конечно. Включаю режим «тихо и серьёзно». Рассказывай, где скрывается шпион. Хитоми сухо рассмеялась. Его лёгкий тон снимал напряжение, и это было полезно. Она пересказала о мелких смещениях, о том, как всё «чуть правее», и затем, посмотрев на него честно, добавила: — У меня были сны. Они мешают мне сейчас. Но может, это просто ветер. — Сны плохие мастера по перемещению мебели, — отозвался Шисуи, вытаскивая из кармана маленькую конфету и протягивая ей. — Прими это как доказательство, что я вежлив. А если серьёзно, то давай посмотрим вместе. Они прошлись по дому медленно, почти по ритуалу: ключевые места, как всегда, ящик с письмами, шкатулка, окна. Шисуи проверял каждую полку, как будто это был полигон, а не её уютная, сном пропитанная комната. Иногда он шутил, порой бросал взгляд, в котором было что-то более тёплое, чем только забота. Когда они подошли к окну в спальне, он заметил маленький, тонкий кусочек ткани, застрявший в защёлке. Это был чёрный лоскут, как будто от края чёрной повязки. Он поднял его пинцетом манерно, передал Хитоми, и она почувствовала, как колено подрагивает. Лоскут был едва заметен, но тёмный цвет был знаком, такой материал мог быть частью обмундирования, но мог быть и просто куском старой ткани. В комнате стало чуть холоднее. — Может, это от моей куртки, — предложил Шисуи спокойно. — Я вчера видел ветер, который пытался увлечь мои карманы на прогулке, так что он вполне мог таскать ткани. Хитоми понюхала кусочек, всё ещё надеясь на простую объяснимость и смех пробежал по ней, как по струне: он пахнул полем и мхом, никакой особенной угрозы. Они вернулись в гостиную. Времени было немного, и в этот тихий вечер Шисуи сделал то, чего она не ждала: — Хито, я давно хотел сказать это. Будешь моей девушкой? — он растянул слова так, будто боялся нарушить их хрупкость. В комнате случилось странное: чай перестал парить, часы услышали дыхание. Хитоми сначала не поверила, потом почувствовала, как сердце подпрыгнуло. Она вспомнила все те моменты, когда он тихо приходил на полигоны, как подставлял тень своего плеча, как смеялся над её шутками и их поцелуй по ее инициативе. Тогда она вдруг поняла: усталость, страхи, ночные тени могут быть, но это не повод отказываться от счастья. Она подошла и без долгих речей положила ладонь на его щёку. Тепло руки, его лёгкое дыхание и она опрокинула ситуацию самым простым действием: наклонилась и тихо поцеловала его в щёку, ладонь задержалась у виска, пальцы ласково коснулись волос. — Да, — выдохнула она, и это слово было и согласием, и обещанием. — Да, Шисуи. Он улыбнулся, и в его улыбке была тихая радость. Они смеялись, неловко, как дети, обнялись, и в этом объятии Хитоми впервые за долгое время почувствовала, что кто-то берёт ей часть ночи и делит её пополам. Через час, когда молодой воздух уже звенел прохладой, в дом вошла Эйми. Она сразу поняла, что что-то изменилось: взгляд, прикосновения, мягкая небрежность в их голосах. Мать села за стол, скрестив руки, и спокойно, как будто сама она занималась этим делом тысячи раз, спросила: — Сны мешают тебе всё ещё? Хитоми посмотрела на маму, и в её голосе смешалось и облегчение, и стыд: — Были, — призналась она коротко, — как я вчера и сказала ночная тень вела меня к озеру, а отражение… было другим. Эйми кивнула, медленно. Она не удивилась и не испугалась, её лицо оставалось ровным, добрым, как всегда. Она взяла чашку и поставила рядом с ними. — Сны это способ, которым сердце разговаривает с тобой, — сказала она тихо. — Иногда оно использует страшные образы, чтобы сказать болезненную правду. Но страх не должен менять того, кто ты есть. Шисуи, не выпуская из рук её кисти, подшутил, чтобы разрядить момент: — То есть если сердце говорит красиво, мы должны дать ему кекс. Если сердце кричит чай и спокойствие? — Не глупи, — улыбнулась Эйми. — Но успокоить сердце можно. Проверкой фактов, разговором и объятиями. И если надо мы спросим у знающих. Но сначала спать и есть. Она посмотрела на Хитоми и мягко добавила: — Ты не одна, дочь. И это важнее любых отражений. Эйми предложила сделать простую проверку на утро: закрыть окна, перепроверить замки, не оставлять вещи на видном месте. Но главное пообещала не оставлять дочь одну с её страхами. В её тоне не было приказа, была забота и тихая твёрдость, как у дерева, что переживает зной и шторм. Ночь смягчилась. Шисуи и Хитоми сидели ещё немного, обсуждая глупости: кто из них лучше режет овощи, какой был самый нелепый подарок, что Аварон попросит на день рождения. Разговор нефильтрованно скользил между серьёзным и смешным, смех возвращал им обычность. Поздно ночью Хитоми и Шисуи обнялись перед тем, как он ушел домой. Хитоми вернулась в комнату и, уже одна, положила тусклый кусочек чёрной ткани в шкатулку, как напоминание. Она не решила ничего насчёт визита: сегодня она считала это просто ветром судьбы, завтра проверит следы ещё раз. Но в сердце у неё было новое тепло. Свет, который приходил не от лампы и не от луны, а от руки, что держала её ладонь. Хоть слова мамы и маячили где-то внутри, утверждая, что, возможно, сны лишь попытка помочь и что-то подсказать, но сонливо закрывающие глаза твердили, что подумать об этом стоит утром. И когда она, наконец, закрыла глаза, впервые за долгое время кошмары не тревожили во сне. И это было началом тихого, человеческого, настоящего.

***

Луч луча солнца ворвался в комнату и жестко ударил по веку. Хитоми проснулась, потянулась и протерла глаза ладонью. Веки тяжело раскрылись, потом вдруг распахнулись широко, и она вскакивает с места. Пижама взъерошена, волосы лезут в глаза, она мчится по комнате, не оглядываясь, ища тот самый дневник, который писала в детстве, прежде чем начала забывать канон и корейский язык. Она роется в стопках бумаг, в ящиках, под подушками, переворачивает стол, заглядывает в каждую коробку. Сердце колотится всё громче. Когда понимает, что дневника нет, ужас охватывает её. Хитоми падает на пол, ложится на спину и раскрывает рот в панике, пытаясь выровнять дыхание, вдох за вдохом, но это даётся с трудом.