Я – Учиха

Хитоми смотрела на пустое место, где обычно лежал старый блокнот, и в груди всё сжалось. Сердце билось резко, как барабанный ритм, глаза Хитоми расширились до невероятности, в них отражалась паника и бегущие мысли. — Нет, — пробормотала она, и голос прозвучал чуждо, чуть дрожа. — Нет, нет, нет… Она набрала воздух, как будто хотела выдохнуть ужас и уверенность одновременно, вытянула руку и ударила ладонью по колену. Затем молниеносно начала искать: под подушками, в ящиках стола, в коробке с письмами. Воспоминание о словах мамы вдруг забилось в Хитоми как маячок. Сны говорили. Они давали ей подсказки, всегда немного запутанные, как шифры детства. И вдруг в памяти всплыла вчерашняя сцена: она в ночи, тень у окна, шорох ткани в защёлке. Она схватила старую тряпку, что лежала в углу, и ткнула носом, там оставался крошечный кусочек чёрного материала. Иошайо вернулся с работы, когда их тревога уже была почти материальной. Хитоми, Эйми и он собрались на кухне. Без долгих слов она показала пустое место на столе и кусочек ткани, найденный на окне. Иошайо суровый, но не паникёр по характеру нахмурился и молча взял лоскут. Он прижал ткань к носу, будто проверяя запах, затем положил её на ладонь и долго рассматривал. — Это тонкая ткань, — произнёс он наконец. — Похожа на ту, что используют в тренировочных куртках. — Может, это и мой карман, — попыталась вставить Хитоми, но слова её дрогнули и прервались. — Нет, это не от моей одежды. Я проверяла всё. — Это… хм. Подкладка. Очень знакомая, — проговорил он. Он нахмурился, взял ткань на ладонь, освещая под разными углами. В какой-то момент его брови дернулись вверх. Хитоми тревожно наклонилась вперёд. — Папа? Ты узнал? Иошайо поднял серьёзный, острый взгляд — Да. Такое используют в тренировочных форменных жилетах клана Учиха. Но не всех. Он задумчиво постучал тканью по столу. Звук был почти неслышным, но напряжение после него стало ощутимее. — Это подклад из чёрной осенней жилетки, — уточнил он. — Точно такой же, какие выдают только старейшине и тем нескольким, кого он лично тренирует. Эйми наклонила голову, вспоминая. — Ты хочешь сказать, что это кто-то из своих? Иошайо кивнул. — Это ткань Рэна. Хитоми резко вскинула голову, глаза раскрылись настолько широко, что зрачки дрогнули. Сердце ухнуло. Рэн был почти их ровесником, видевший её пару раз на собрании. Но чтобы он был у них дома… — Откуда ты знаешь, что точно его? — прошептала она. Иошайо присел рядом с ней, чтобы быть на одном уровне. Он заговорил мягче: — На собрании четыре дня назад он стоял рядом со мной. Его жилетка была чуть распоротой у плеча. Шов торчал, я даже запомнил. Думал, что ему стоит зашить. Эта ткань… такая же. И запах… — он осторожно понюхал лоскут. — У него на тренировках всегда пахнет кедровым маслом. Он пропитывает им защиту. Видимо, чтобы не стереть швы. И оно осталось на ткани. Хитоми побледнела ещё сильнее. — Значит, он был у меня в комнате? — Очень похоже, — серьёзно сказал Иошайо. Эйми резко втянула воздух. Отец поднялся и взял ткань в кулак. Когда он повернулся к двери, в его движениях появилось то прямое, острое спокойствие, которое бывает у шиноби, решившего действовать. — Я должен поговорить с ним лично. Не на собрании. Не при старейшине. С глазу на глаз. Хитоми открыла рот, будто хотела что-то сказать, остановить или попросить подождать, но голос застрял. Только короткое: — Папа… Он обернулся, мягко коснулся её плеча и сказал: — Я всё выясню. Обещаю. И вышел твёрдым шагом, сжатым кулаком и лоскутом, который теперь стал уликой. Отец вздохнул, тяжело и ровно, и направился во двор, к дому, где поселился Рэн, подопечный старейшины. Он не стал кричать и не стал устраивать сцен, он просто направился туда с той твердостью, которой учит настоящий отец: сначала вопрос, потом эмоции. Когда Иошайо пришёл к дому Рэна, его встретила деланная простота: Рэн сидел на пороге, как будто ничего не произошло, сдержанный, даже аккуратно причесанный. Но блёклый цвет лица и легкая дрожь в руках выдали нервозность. Иошайо заговорил тихо, шаг за шагом: — Ты был у нас вчера ночью? — спросил он прямо, без крика. Рэн дернулся, как стрелянный. В его глазах вспыхнула та самая маленькая пугающая искра. Рэн выдавил улыбку, руки его дрожали. — Я… я просто заходил, — сказал он, голос потерял уверенность. — Это не то, что вы думаете. Иошайо медленно сунул руку в карман и вынул лоскут ткани, развернул его так, чтобы Рэн видел. Рэн замер, затем быстрым движением отступил назад, онне смотрел прямо в глаза. — Я… нашёл. В окно воткнулось… я думал, там никого нет. Я… — он засопел и сделал вид, что хочет уйти. Иошайо не поднял на него руку. Его голос был холоден, ровен, как сталь. — Кто тебе сказал туда залезть? Рэн сглотнул, его дыхание участилось. Он раздражённо отпрянул и, не выдержав, рванул в сторону выхода, как бы оправдываясь. Рэн бежал к дому старейшины и, войдя, вывалил всё, как в истерике: «Они знали, я просто хотел… я не знал… я нашёл… я не хотел…» Старейшина, сидевший в тени, слушал с холодным вниманием и только кивнул, будто сам факт это теплый уголь, который можно было использовать. На столе старейшины лежал дневник, аккуратно завернутый в ткань. Старейшина взял дневник, сжал его в руках и будто улыбнулся беззвучно. Он уже сделал то, что и планировал: дневник оказался у него. Перед тем, как отправиться к Фугаку, он аккуратно сделал копию. Копию он спрятал, как заклятие, готовое выпустить чью-то судьбу. Путь старейшины был рассчитан: он пришёл в дом главы клана, в дом Фугааку, как печальный хранитель «важной находки». Он положил дневник перед Фугаку и медленно, тщательно, с полными драматизма паузами рассказал свою историю. — Этот дневник обнаружил мой подопечный Рэн, — сказал он, голос был ровный, как будто он читал чужую новость. — Он проник в дом и нашёл эти страницы. Там странный язык. Не похоже ни на что, что я видел. Кажется, тут скрывается шпион. Фугаку взял дневник в руки и машущим движением пальцев открыл его. Бумага шуршала под его пальцами, чернила были во многом детскими каракулями, но действительно строки выглядели чужими, иные символы, непонятные. Старейшина продолжал, раздувая интригу: он приукрасил разговор с Рэном, добавил, что отец Хитоми угрожал, и всё это было подано в удобной, мрачной упаковке. Это было нужно как острие, чтобы ввести сомнение в сердце главы клана. Фугаку не поверил всему, он хмурился и нахмурил брови. Он разговаривал спокойно: позвал отца Хитоми и попросил объяснений. Иошайо пришёл с тем же холодным достоинством, но с тихой решимостью защитить дочь. — Я никогда не угрожал юноше, — сказал он честно. — Да, я был зол, когда узнал, что кто-то перелез через забор к моей дочери. Но я не угрожал. Я просто потребовал объяснений. Никакой угроза не звучала. И дневник это всего лишь детские записки, что она делала в тринадцать. Фугаку выслушал и показал дневник Микото, позвав её читать. Микото листала, улыбаясь чуть по-мамски: «Скорее всего, она просто придумывала язык, чтобы скрыть секреты о мальчиках и глупостях подростка», — сказала она, и в её голосе слышался смех, в котором не было ни тени злобы. Все в комнате выглядели отчасти облегчёнными. Фугаку вздохнул с явным облегчением, ведь он знал Иошайо, знал, что тот не станет врать. В доме Хитоми изначально решили дневник оставить. Хитоми хотела сжечь его не потому что она стыдилась своих детских слов, а потому что понимала: даже безобидные каракули могли породить подозрения и рушить спокойствие семьи. — Нет, не надо сжигать, — мягко сказала Эйми, обнимая дочь. — Это только усугубит ситуацию. Люди подумают, что ты что-то скрываешь. Мы лучше оставим его у нас, и если что покажем. Прозрачность наша защита. Хитоми подалась в шею матери, и слёзы снова покатились, но уже более ровные, не так дики. Она кивнула и согласилась. Дневник остался на полке, в шкафу, среди обычных вещей, как маленький вулкан под слоем земли.

***

Аварон всё чаще гуляла с друзьями, возвращаясь поздно. Её дни были полны детской свободы, но она росла и это значило, что её мир менялся. Однажды Хитоми, устав от всего, решила посвятить день сестре и предложила потренироваться вместе, как раньше, вернуться в простой ритм, где нет подозрений и старых бумаг, но Аварон отмахнулась. Вечером Хитоми зашла в комнату Аварон. Девочка сидела на кровати, прижав к себе подушку, и казалось, что весь мир в ней вдруг стал маленьким и занятым. Хитоми почувствовала нарастающее молчание и это было похлеще любой угрозы. — Солнце, ты не хочешь проводить с нами время? Аварон взорвалась, как вулкан: — Я не хочу проводить с вами время?! — её голос рванул в комнату как камень в стекло. — Это вы всегда заняты! Ты постоянно с Шисуи, и Итачи. Папа на работе. Мама занята делами. Саске теперь с Наруто и Сакурой. Я одна! Я одна и всегда одна! Хитоми застыла посреди комнаты. Потом она шагнула вперёд, будто вдруг осознав весь масштаб обиды. — Аварон… — начала она, голос был тихим, а в глазах сажа сожаления. — Я не заметила. Прости. Я была погружена в свои кошмары и в то, что их объясняет. Я думала, что справлюсь. Я не видела тебя. Аварон расплакалась, но её слёзы были не только от обиды. Она схватила Хитоми в объятия, как притихшая птица, и схлипнула: — Ты всегда говоришь «я занята». Ты всегда говоришь «давай завтра». Но завтра это как будто завтра для всех, только не для меня. Хитоми ощутила удушающий комок в горле. Она обняла сестру крепче, зажмурилась и сказала, едва различимо: — Мне правда плохо в последнее время. Кошмары. И я не хотела... Я зациклена на Шисуи, и мне очень жаль, что не замечала тебя. Ты моя сестра. Давай завтра потренируемся вместе? А после выпьем что-нибудь сладкое? Ну, как раньше? Аварон всхлипнула и отпрянула, утирая нос рукавом. — Ты всегда так говоришь. Но ладно. Посмотрим. И да, тренировка звучит хорошо. Только не забудь встать вовремя. Хитоми кивнула так, будто обещала не просто тренироваться, а вернуть утраченный ритм. Она поцеловала сестру в лоб и, уходя к своей комнате, унесла с собой запах раннего чая и сладкой вины.

***

Комната у Итачи была тёплой и немного затянутой запахом чая. Идеальное место для признаний, подумала Хитоми, глубоко вдохнув и стараясь собрать в кучу нервы, которые внутри неё барабанили словно маленькие барабанщики. Шисуи стоял рядом, держал в руках пакет с чаем и почему-то старательно тер макушку ладонью. Странный ритуал, который у него появлялся при волнении. На нём была его привычная лёгкая тренировочная футболка цвета глубокого синего, расстёгнутая у горла, и тёмные брюки, сидящие так свободно, будто он в них жил сутками. Всё выглядело так, словно он зашёл просто на минутку, но чуть-чуть выглядел, как будто впервые признавался в чувствах. — Ладно, — выдохнула Хитоми, — скажем прямо, мы с Шисуи вместе. — Она смело посмотрела в сторону Итачи и Изуми, стараясь делать голос ровным, но из глаз у неё торчали искорки волнения и глаза будто расширились, как в тех сценах, где герой в последний момент решается на прыжок. Шисуи хотел что-то добавить, но вместо слов у него выпал короткий смешок, он прикрыл лицо рукой и закашлялся. На мгновение над головой у него, казалось, вспыхнула мини-скорлупа, краснеющий ореол смущения. Итачи и Изуми сели на диван, Итачи с привычной спокойной маской, Изуми с невольной улыбкой на губах. Они обменялись взглядом, в котором не было ни удивления, ни шока, скорее тихое понимание и лёгкая, тёплая ирония. — Ага, — сухо произнёс Итачи, но в уголке его рта заворочался маленький уголок улыбки. — Понял. Хитоми вздернула бровь так резко, что чуть не задела челку. — Почему вы не удивляетесь? — выпалила она. Изуми пожала плечами, по-детски озорно подмигнула и, опершись локтем на колено, сказала как будто между прочим: — Мы с Итачи думали, вы уже давно вместе. — Её глаза искрились забавой. — Шисуи у нас и так постоянно рассказывает про то, как он без ума от тебя, Хито. Уже, наверное, года два, если не больше. Шисуи едва не подпрыгнул от этих слов, лицо у него сначало побледнело, потом мигом приняло тяжёлый оттенок румянца, как будто кто-то включил вспышку прямо перед ним, затем неуклюже помахал рукой и пробормотал: — Я не рассказывал так уж много! Я лишь упоминал пару раз. Ну… там… в компаниях. — Голос пересох, он покраснел ещё сильнее и попытался тихо посмеяться, но получилось нечто между хихиканьем и западом дыхания. Хитоми почувствовала, как щеки тоже накрывает жара. Румянец поднимался по шее до самых кончиков ушей, и она чуть прикрыла лицо ладонью. Итачи, наблюдавший за ними наконец выдохнул и, чуть наклонив голову, произнёс спокойно: — Ну вот. Значит, всё как мы и думали. — В его голосе лишь мягкая констатация факта. Шисуи мямлил что-то про «ничего особенного» и «ах да», а Хитоми, уже смягчившись и чувствуя, как внутри всё расползается от лёгкой радости, подвинулась ближе и взяла его за руку. Её палец слегка переплёлся с его, и в этом одном прикосновении было сразу много слов: и обещание, и тепло, и тихая смелость. — Ладно, — прошептала она, глядя в глаза Шисуи. — Значит, теперь официально. Шисуи, примерно осознавший смысл её слова, он снова улыбнулся, уже не от смущения, а от нескрываемого счастья. Он притянул Хитоми чуть ближе. Изуми хлопнула в ладоши, радостно и озорно: — Ну всё, поздравляем! — она подмигнула Итачи, который вздохнул и, улыбнувшись, поднялся со своей подушки, делая вид, что сейчас начнёт поучать их о серьёзности отношений, но в его взгляде царила мягкая, братская гордость.