немного солнца в холодной воде

Когда мне хочется рассказать кому-нибудь о Серёже, я не говорю, что он талантливый или там красивый. Что у него зелёные глаза весёлой лисицы и вечно красные, будто исцелованные губы. Что из его родинок можно составить мою личную карту звёздного неба, а растрёпанные русые волосы невольно хочется заправлять ему за ухо, наслаждаясь шелковистостью, пропущенной через пальцы. Ничего этого я не говорю. Я просто молчу и закусываю изнутри щёку, борясь с распирающим меня желанием поделиться. Потому что невозможно даже представить, чтобы я добровольно кому-то выдала себя. А самое страшное, если об этом узнает сам Серёжа. Я смотрю, как он тычет в кнопки кофейного автомата, приткнувшегося в холле, закусывает нижнюю губу, пробегает глазами по названиям напитков, машет кому-то, отвечая на приветствие. Потом, по-кошачьи облизываясь, ждёт, пока картонный стаканчик наполнится до краёв, и аккуратно тянет его на себя с видом победителя. Горячий кофе обжигает даже сквозь толстый картон. Серёжа шипит, морщится, перехватывает напиток другой рукой, дует на пальцы. Поднимает глаза, встречается со мной взглядом, строит забавное выражение лица — дескать, ну как так-то — и улыбается в ответ на мой кивок. «Подойдёт или нет?» — загадываю я, разматывая шарф и стараясь больше даже не смотреть в его сторону. «Если он сегодня подойдёт, это будет значить, что…» Додумать я не успеваю. Серёжа и его кофе оказываются рядом со мной, прерывая дурацкие мысли. — Привет! Он высокий, приходится запрокинуть голову, и невольно думается — если целовать его, то нужно приподняться на цыпочки, а он, наоборот, наклонится, обхватит ладонями моё лицо… Пока же я сама обхватываю ладонями своё лицо, чтобы скрыть вспыхнувший румянец. Почему всегда так? Стоит Серёже оказаться в непосредственной близости от меня, я перестаю контролировать свои мысли, и слишком тяжело становится вести себя непринуждённо. Наверное, он это чувствует. Наверное, из-за этого он не всегда подходит ко мне утром, ограничиваясь кивком издалека и коротким взмахом руки. — Поль? — А, блин, прости. Не выспалась, наверное. — Кофе? — Серёжа протягивает мне свой стаканчик, но я мотаю головой, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Как же надоело вести себя рядом с ним словно тормознутая, и к кому обратиться, чтобы от этого избавиться? Серёжа всё ещё не уходит, стоит рядом, залипая в телефон, за ухом у него сигарета — это значит, что он не сразу пойдёт на пару, сначала наведается в курилку, а потом ворвётся в аудиторию со снежинками в волосах и запахом горьковатого дыма, красивый, что смотреть невозможно. А ведь кто-то в эти волосы и правда пальцами зарывается… *** Стекло холодное даже изнутри, я дышу на него, а потом рисую пальцем «СГ» и сердечко. Наблюдаю, как буквы начинают растекаться, вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Тут на кухне темно, жёлтый фонарь уютно светит с улицы, гудит холодильник и из комнаты доносятся музыка, разговоры, громкий смех. Мне даже не нужно прислушиваться, чтобы понять, кому он принадлежит. И лучше бы его здесь не было. Я снова позорно хлюпаю носом, натягивая рукава свитера до кончиков пальцев, упиваюсь жалостью к себе: «Он тебя не любит, и никогда не полюбит. Никогда-никогда». Повторяю про себя это «никогда-никогда» как заклинание, завороженная тем, что могу вызвать тянущую боль в сердце по своему желанию. Ещё бы уметь прогонять её так же быстро… Кто-то за моей спиной хлопает дверцей холодильника, я вздрагиваю, чуть не свалившись с подоконника. Бросаю быстрый взгляд на стекло: «С» совсем оплыла, превратившись в смазанную кляксу, а «Г» ещё держится и я воровато смахиваю её ладонью. Улики уничтожены и можно теперь посмотреть на того, кто возится с неудобной пробкой, бормоча под нос ругательства. Русая длинная чёлка закрывает половину лица, а я прерывисто вздыхаю, ну потому что — только Серёжи мне здесь и не хватало. И понимаю, что правда — не хватало. Ноющая боль сменяется в сердце чем-то другим. Тёплым, как будто котёнка в руках держишь, прижимая к груди. — А, это ты, — Серёжа, наконец, справился с пробкой, которая с громким хлопком вылетела из бутылки, и выпрямился, глядя на меня, — а ты чего здесь? — Так… — неопределённо пожала я плечами. Серёжа посмотрел с интересом, повернулся, пошарил в шкафчике, видимо надеясь найти стаканы или что-то подобное. Но быстро оставил это занятие. Отпил прямо из горлышка, протянул мне: — Будешь? — Давай. Стараясь не думать, что гладкого стекла пару мгновений назад касались его губы, я сделала несколько глотков. Терпкое вино со вкусом ежевики, не самый плохой вариант. Серёжа, видимо, тоже был доволен. Снова запрокинул голову, торопливо глотая тёмную жидкость, оторвался, тряхнул волосами. Вытащил из заднего кармана сигаретную пачку: — Тут курить можно? — Наверное, — я кивнула на стоящую рядом с окном пепельницу. — О, кайф! Мне нравилось смотреть, как он курит. Медленно подносит к губам зажатую в пальцах сигарету, затягивается, выдыхает, щурится на дым. Стараясь не слишком откровенно залипать на это зрелище, я вновь потянулась к бутылке. — Там ёлка во дворе, — удивлённо заметил Серёжа, свешиваясь через подоконник. — Ты только сейчас увидел, что ли? — Ага. Когда шёл сюда, не заметил. Да и темно было. И я пьяный был. — А сейчас? — Сейчас тоже темно, но сверху лучше видно. — Нет, я про «пьяный». — А, нее. Сейчас уже отпустило, — Серёжа хитро посмотрел на меня сбоку, улыбнулся. Мне хотелось слезть с подоконника, натянуть куртку и броситься вниз по лестнице от этой квартиры, от этого его взгляда с прищуром, от всего Серёжи. Но я продолжала сидеть, будто меня приклеили, повторяя про себя «никогда-никогда» и удивляясь, почему вдруг его глаза оказались так близко. И тому, что табачный дым с ежевичным вином на губах, это совсем не противно. Разве люди целуются только по любви? Разве нужен какой-то повод? *** Кажется, я однажды окончательно запутаюсь в этом шарфе и задушу себя. С отчаянием разматывая его, я наткнулась взглядом на знакомую чуть сутулую спину. Как обычно, стоит у кофейного автомата, чуть пританцовывая в ожидании, пока стаканчик наполнится. На нём новая красная толстовка с надписью «Дичь» и растоптанные кроссовки, явно проигравшие борьбу мокрому снегу и городским лужам. Я машинально начинаю наматывать шарф обратно, будто хочу мумифицироваться, в попытке сделаться невидимой, сейчас он повернётся и… С той новогодней ночи мы не виделись. И не говорили. Я каждый день вспоминала скользкие поцелуи со вкусом ежевики и открывала наш с ним диалог, где последним висел дурацкий мем с лисичкой и подписью «Это ты», и снова закрывала, не решаясь первой начать писать. Да и что писать-то? «Прикольно целуешься, давай повторим»? Бред. Если раньше у меня была хоть какая-то стабильность: Ну не нравлюсь и не нравлюсь, терять ничего — и я кое-как мирилась с ней, то теперь всё стало более чем запутано. Хотелось подойти и прямо спросить, но, казалось, что это окончательно разрушит непонятную химию, которая происходила между нами (или мне только нравилось думать, что происходит?). «Если он сегодня подойдёт, — думаю я, наблюдая, как Серёжа отходит от кофейного автомата, — если он сегодня подойдёт, то это значит, что…» — Привет, Поль! — издалека салютует мне Серёжа кофейным стаканчиком и шагает в сторону курилки. Красивый, приятный. От его мокрых кроссовок на плитке остаются тёмные следы.