Зайчик и Волчонок

Те ужасающие события, в которые были втянуты жители забытого богом посёлка, оставили неизгладимый след в памяти каждого, но существовала ли единая формулировка произошедшего? Воспоминания путались, угасали, меняли свою последовательность, иногда и вовсе ключевые действия в корне меняли свой смысл. Искажения в восприятии этого вскоре замятого милицией инцидента коснулись всех, кто так или иначе имел к нему отношение. Во избежание ругани и разногласий, было введено негласное правило: не упоминать, и тем более не возрождать дискуссии о столь загадочном прошествии. Вскоре народ позабыл о загадках «чёрного гаража», никому больше не чудились танцующие звери в чаще леса, да о существовании пропавших ребят и их семей тоже стали помалкивать, будто тьма тайги поглотила всё неестественное и запретное во благо целостности населения. Вместе с этим, случаи пропажи детей прекратились, что не могло не радовать всполошённых родителей, обеспокоенных за своих чад. Со временем родители Вовы переехали к родственникам в Ленинград, а судьба бабушки Семёна, оставшейся без единственного внука, была более печальной: горе вскоре свело её в могилу, но и о ней забыли также быстро, как и о существовании пропавших. Последним человеком, кого ещё мучили кошмары, оставался Антон, либо так ему казалось. Его пугали не столько танцующие звери во снах, тёмный лес, лязг заржавелых ворот «чёрного гаража», затаившегося среди таких же чёрных ветвей деревьев, столь контрастных по сравнению с белыми сугробами, сколько его беспомощность, безучастие в произошедшем. Антон был единственным, кто мог приблизиться к разгадке загадочных исчезновений, только его лес подпускал к своим самым укромным местам, устрашающим, но вместе с тем дающим надежду на хоть какие-то подсказки. К сожалению или к счастью, здравый смысл всё же отдёрнул мальца от мысли пускаться в самое пекло, куда даже взрослые милиционеры боялись соваться. Ведь кто знает, вдруг Антон мог стать третьей жертвой леса, подойди он чуть ближе? Тогда уже никакие ответы не имели значения, ведь он унёс бы их с собой, оставил во всепоглощающим мраке леса. Это умозаключение, как мантру, Антон беспрерывно бубнил себе под нос, чтобы успокоить взбушевавшуюся совесть после очередного кошмара, даже мамины таблетки перестали спасать от подобных приступов. Так и не решившись сказать родителям, что теперь эти ранее облегчающие жизнь пилюли стали горькой пустышкой, он продолжал принимать их время от времени, чтобы ни у кого не возникало вопросов о его «душевной болячке», как его приступы окрестила мать. Мать… А ведь раньше, у Тоши при мысли о матери всплывал ласковый, заботливый образ, который дарил ему любовь и опору. Однако со временем, уже повзрослевший Антон глядел на неё уже более «трезвым» взглядом, видя перед собой не идеализированную картину, а реального человека, со своими травмами и горестями. Для пятнадцатилетнего подростка мать перестала быть каменной стеной, теперь Антону казалось, что это она нуждается в его защите от неудавшегося брака и её «приступов», которые даже спустя некоторый срок не оставили её, хоть и перестали быть такими частыми. Тоша был бы и рад помогать семье, хоть он уже и не тешил себя надеждами на счастливый брак своих горе-родителей, но все его попытки помочь тщетно разбивались о скалы неприступности, выстроенными как матерью, так и отцом семейства. -«Хватит уже, не мешай взрослым.» -«Антон, да что ты можешь понимать? Не суй свой нос куда не просят, ещё больше хлопот принесёшь.» -«Мы сами с твоим отцом разберёмся, надо нам говорить или нет, откуда у тебя такие манеры берутся, зачем перечишь мне?» — подобные высказывания перестали удивлять его, когда одни и те же фразы стали повторяться одна за другой, как заевшая пластинка. С течением времени, Антон перестал чувствовать вину за то, что ему не удалось объединить родителей и решить семейные конфликты, он прекратил стараться быть идеальным сыном, лишь бы не тревожить мать с отцом, ведь ответственность за взаимоотношения взрослых лежит на плечах самих взрослых, а не на хрупких детях, которые с детства погружены в бесконечные недомолвки и ссоры, «молчанки» и громкие ругательства родителей, летящие друг в друга. Дети не должны слышать крики, звон бьющейся посуды, зловещее слово на букву «-р», звучащее как приговор для хоть какой-никакой совместной жизни, грязные слова, за которые можно было получить нагоняй от родителей, если бы они услышали такое от своего ребёнка, но получается, что взрослым можно? Взрослым позволено рвать друг друга на части, потому что они взрослые? Но разве подобное поведение можно назвать «взрослым», что в голове ребёнка автоматически приравнивалось к «мудрым, правильным»? Со временем Антон нашёл для себя ответ: -«Да ни черта они на самом деле не взрослые и разумные, они лишь повзрослевшие дети, строящие из себя главных потому, что родились раньше и жили дольше. Но вот только эта жизнь не почему-то не сделала их умнее, они только и могут бросаться друг на друга, как…» — в очередной раз размышляя о семейных перепалках, он вздрогнул, подводя неутешительный итог: -«Как настоящие «звери!» Хоть Антон и был, мягко говоря, недоволен обстановкой, но родителей не ненавидел. Для него они были такими же личностями как и он, которые имели право на ошибку, множество ошибок. Маска идеальности спала, и теперь более не маленький Тоша видел в них живых людей, порой таких далёких от здравого смысла. -«Но даже неидеальные люди имеют право быть любимыми, так? Все люди могут любить и быть любимыми кем-то.» — именно эти мысли вели Антона на позитивный лад, в какой-то мере он освободился от угнетающих его мыслей о родителях, которые так и не оправдали его детские ожидания. Время шло, и он взрослел, всё больше и больше обдумывая происходящее вокруг него. В общем и целом, Антон научился мириться с родительскими недостатками и наслаждаться теми редкими моментами спокойствия, пока мать не злилась, отец не хмурился, отводя взгляд от перекошенного гневом лица «супруги», от которой осталось одно название, да Оля была рядом, уже совсем большая. В глазах Тоши она всё также осталась согревающим, дарующим надежду лучиком света, за который он хватался, пока был дома. Они были друг для друга поддержкой в трудные времена, несмотря на семейные невзгоды и трудности. Антон поставил себе цель: раз он не смог помочь родителям, то хотя бы будет оставаться рядом с сестрой, чтобы быть её защитником и, конечно же, лучшим другом. Однако, им всё сложнее стало проводить много времени вместе: Оля ходила в начальную школу, и теперь у неё прибавилось много новых знакомых, да и у Антона стали появляться всё новые интересы, а иногда даже неприятности, возникающие на фоне пубертатного периода. Он понимал неизбежное: что-то меняется в нём, безудержно, беспрерывно, этот процесс невозможно остановить, остаётся только отдаться новым подростковым увлечениям, которые всё дальше уносили Антона от старых, забывающихся происшествий.